L'éternel ephémère

Джованни Карр на все вечеринки приходит со своими пластинками – он большой фанат французской музыки, как серьезной, так и шансона, но он постоянно забывает их и навсегда теряет. – У меня выставка осенью, все приглашены! – счастливо орёт он, пьяный, размахивая бутылкой рома. Прямо посреди комнаты, среди лежащих и сидящих тел, вдыхая дым чужих сигарет, он пытается танцевать под The Rolling Stones. Хорошо двигает бедрами. Мы в полутёмной гостиной, освещенной лишь гирляндами, в окружении людей, смутно нам знакомых. Исключение составляет только Мона Маунт, на этот раз на ней костюм чирлидерши. Она уверяет, что, несмотря на то, что она больше не рисует, у неё осталось много друзей в этой среде. Она сидит рядом со мной на мягком диване, но томно смотрит на Джованни, ведь в свете гирлянд оттенок его кожи особенно красив. Как-то раз я присутствовал на жертвоприношении в храме богини Нейт, во время правления фараона Семерхета, и свет на лицах жрецов играл примерно так же.   – Ребята, а вы слышали про маньяка Красную туфлю? – звучный голос доносится из угла, где какой-то парень, возможный Бриттен, раскуривает косяк. – Чего? – Мона, развалившаяся с бокалом, приподнимается. – Что за история? – Не, ну правда, – встревает кто-то с пола, перекрикивая Джаггера. – Мне Донна рассказывала. Тип, который выдает свои убийства за суицид. – Я ничего такого не рассказывала, – лениво отзывается девушка из другого угла. – Но звучит интересно. – У Джованни выставка осенью, – говорят у меня за спиной. – Все услышали? – Да, – рассеянно кивает Джованни, прекратив свои танцы. – Там будут... – Уже четверо, – перебивает голос из темноты, не давая договорить. Косяк передают по кругу, и огонек путешествует. – И у каждого на месте преступления – красная туфля. – Туфля? – фыркает Мона. – Серьезно? – Всегда оставляет одну, как визитку, то лодочка, то на шпильке. – Портреты будут? – спрашивает кто-то визгливым голосом. – На твоей выставке, я имею в виду! Джованни не отвечает, только устало падает на стул, который под ним угрожающе скрипит. Из соседней комнаты доносится звон разбитой посуды и страшная ругань, а потом там начинают играть на африканском барабане – джембе. – Много жертв? – спрашивает девица в ковбойских сапогах. Она сидит на полу, запрокинув голову, и глядит в потолок, где клубится дым. – Ну, четверо, кажется, – парень в углу начинает загибать пальцы. – Сначала был какой-то педик-трансвестит, потом алкашка-домохозяйка с собакой, дед с севера и парень по имени Питер. Типа, повесился. – Какая-то жесть, – выдыхают за спиной. – Блин, да ты про Изольду! – искренне восклицает Мона, и из голоса её ненадолго пропадает ирония. – Педик-трансвестит! Я вспомнила! Я её знала, она классная была, но блин! Повисает пауза, даже песня заканчивается, слышен только барабан, да как кто-то в соседней комнате собирает осколки. – Если это правда маньяк, то почему туфля? – Для красоты. – Джованни, а шампанское на открытии будет? – спрашивает вероятный Бриттен. – Эй, блин, не до шампанского сейчас, – отмахивается единственный возможный политик среди собравшихся. – И что, полиция молчит? – спрашивает Маунт. – А что полиция? – парень в углу усмехается. – Четыре смерти. Четыре разных способа. Ничего общего, кроме дурацкой туфли. Скажут – совпадение, городская легенда, подражание. – Массовая истерия, – кивает Донна. – Мне бабушка в детстве страшные истории рассказывала, – вдруг подает голос девушка в ковбойских сапогах. – Но эта – прям жуть. – А я слышал другую версию, – встревает кто-то надо мной. – Что этот тип – не маньяк, а просто помогает. Туфля – это визитная карточка. Чтобы знали: это не просто смерть, а освобождение. – Больной какой-то, – хмыкает Мона. – Ну, знаешь, не у всех есть яйца, чтобы вскрыться. – Если человек хочет убить себя, у него серьёзные проблемы с головой, – распаляется девушка, выпрямляясь на диване. – Нечего жалеть! Отброс! Из меня вырывается усмешка. В комнате поднимается неодобрительный гул, на Маунт начинают шикать. Донна говорит: – Если эта комната – фашистская Германия, то ты – сука из Бухенвальда. – Ого! Мона, презрительно ухмыльнувшись, показывает ей средний палец, а потом встаёт с дивана и, проходя мимо Джованни, легко, будто прощаясь, проводит рукой по его по плечу.    – А туфли только красные или цвет можно выбрать? Комната взрывается нервным смехом, кто-то кашляет от дыма. Джованни грустно улыбается, провожая девушку хмельным взглядом, а потом, напустив на себя задумчивый вид, включает The Monkees. Однако, он почти сразу меняет пластинку и вскоре комната наполняется звуками «Дороги любви» Пуленка. – Господи, выключи это! Тебе нельзя доверять музыку! – А на выставку можно будет с собой принести? – спрашивает кто-то, ни к кому конкретно не обращаясь. – Ну, выпить. – Приноси, – отзывается Джованни, небрежно скидывая иглу с пластинки. – Верни I'm a Believer! Ковбойша с пола берет у соседа косяк, глубоко затягивается и выпускает дым в потолок, потом встает и начинает танцевать. Джованни, недолго киснув, присоединяется к ней, и через минуту половина комнаты уже трясется в импровизированном танце. – А когда именно осенью твоя выставка, Джованни? – кричит кто-то. – В сентябре или в октябре? Или в ноябре? – Пока не знаю! – орет радостно Джованни. – Но точно осенью! Некоторое время я остаюсь на диване, апатично наблюдая за этой возней, но вскоре Карр, беззаботно улыбаясь, хватает меня за руки и увлекает в толкотню. Когда возвращается Маунт, на ходу распивая бутылку джина, танцующие принимают её так, будто никогда с ней не ссорились. Забавно, как иногда правда просачивается в мир – через пьяный бред и страшные истории. Видно, Генри всё же выполнил заказ и оставил туфлю. Интересно, где он её раздобыл. Должно быть, хранил все это время в память о жене. 

***

Последняя репетиция перед премьерой – пьеса Генри Стивенса «О вечном» ставится стараниями любительского театра. Ашер Ашман ликует, ведь он уверен, что эта постановка привлечет новых зрителей к его фильму о некрофилах, но неравнодушная общественность в недоумении – за право поставить новое творение Стивенса бились ведущие театры.    Мы с Джованни приглашены на репетицию. Пьеса – одноактная чушь, и только мне, да самому Генри известно, о чем она. Минимум декораций, только пустые рамы от картин, стул и красная туфля на пластиковом пьедестале, подсвеченном снизу. Из персонажей – он (роль бессмертного исполняет Арчи, что ползал в грязи), она (влюбленная, её играет Алекс) и рассказчик за сценой. Рассказчик: ...И тогда она поняла, что он не слушает, но не потому, что глух. Он слышит её, но ровно так, как мраморная статуя слышит дождь. Видите туфлю? Красную, будто она вся в крови. Другая – черная, как бездна, в которую он смотрит, и поэтому её не видно. Он всегда так. Одна нога здесь, другая – нигде. Она (поднимая голову, сделав порывистый шаг к нему): Почему ты молчишь? Ты молчал вчера, как и сто лет назад. Я знаю это, потому что мама рассказывала, и ее папа, и те, что до... Я для тебя всё равно, что назойливая муха? Признайся! Он (голос ровный, как у диктора, читающего прогноз погоды): У тебя ресница дрожит. Она (вздрагивает, в глазах надежда): Ты видишь?! Он: Вижу (смотрит на её нос). И прыщик на переносице. К тридцати пройдет. Или уже прошел. Я путаю времена. Рассказчик: Она вцепилась в красный туфель. Думала, если дотронется до этого цвета, до этой единственной яркой точки – сама станет заметнее для него. Но ей не хватает воздуха, а ему? Ему ничего не нужно. Он просто есть, как скука, что обрела плоть. Она: Когда я умру, ты придешь на мои похороны? Он: Нет, у меня будет встреча. Нужно быть пунктуальным. У вечности плотный график. Она (кричит, но тихо, сдавленно): Ты чудовище! Он: Если бы, но я – только зеркало! Посмотри в мои глаза! (он хватает её за плечи, и притягивает к себе, но она отталкивает его) Ты не увидишь там даже своего отражения! Рассказчик: Она заплакала, а он просто переступил с ноги на ногу. Красная туфля в последний раз мелькнула в воздухе, как язык пламени, как последний крик (подсветка гаснет). Он пошевелился, но ничего не изменилось, только пейзаж за окном сменился с античного на постмодерн (расположение рам меняется), а он всё стоял, и девушка рядом с ним продолжала плакать.

***

О чем эта пьеса? Об ужасе совершенной формы? О разрыве между памятью и опытом или о времени, как о тюрьме? Хотел ли Генри Стивенс меня разоблачить? Хотел ли изящно донести, что разгадал меня? «Претенциозная, но пустая вещь, замкнутая в себе, которую не спасла даже неплохая режиссура». Общественность сойдется на мнении, что бывший гений и великий затворник просто-напросто рехнулся, и вещь станет культовой лишь в узком кругу таких же спятивших.

***

После репетиции все причастные, включая нас с Джованни в качестве почетных гостей, набиваются в тесную, пропахшую пудрой гримерку, чтобы хорошенько напиться в предвкушении премьеры. Она освещена лишь лампочками с гримерных зеркал и из-за отражений кажется, что людей в комнате больше, чем есть на самом деле. – Генри сказал, что обязательно придёт на премьеру, – клянется мне Ашер, как будто мне есть до этого какое-то дело. – Лишь бы не продинамил, – с тревогой говорит Алекс. – Он говорил мне, что много лет никуда не выбирался. Он вообще странный в последнее время. То есть, еще страннее, чем был. – А вам не обидно, что он не пришёл на генеральную репетицию? – спрашиваю я у собравшихся. – Конечно, нет! – отвечает постановщик. – Он же гений, ему всё можно! Девушка только усмехается, отворачиваясь – она сомневается в гениальности Стивенса, по крайне мере современного. Светловолосая девочка-гримерша встревает: – Мы счастливы хотя бы потому, что он пришёл со своей пьесой к нам! Это такая честь! – И такая реклама! – смеется Ашман.    Джованни сидит на кожаном диване, обтянутом полиэтиленовой клеенкой и говорит мулату по имени Арчи, что постановка ему очень понравилась. Арчи тоже всем доволен. Мона Маунт в лакированном красном мини, словно ожившая туфля из спектакля, расслабленно расположилась между ними, положив ногу на ногу. В руке у неё неизменная бутылка джина, и губы её блестят. Оказывается, она давно играет в театре Ашмана. – Зачем на диване эти ужасные чехлы? – спрашивает Карр. – Чтоб на нём не трахались, – отвечает Арчи. Мона добавляет: – Не очень приятно, когда к заднице липнет клеёнка. – Ашер, почему у нас до сих пор нет проигрывателя? – спрашивает гримерша. – Музыка сейчас была бы очень кстати! Так, в пустой болтовне, тонущей в алкоголе, проходит время. Людям весело, но Мона всерьез рассуждает о красной туфле, которую она считает самым слабым местом в пьесе. Говорит она, главным образом, с Джованни, прижавшись к нему и приобняв за руку.  – Кто этот красавчик, что пришёл с тобой, и так забавно на нас посматривает? – спрашивает Алекс, приблизившись к моему уху и обольстительно положив руку мне на плечо. – Это Джованни, – говорю я. – Мы встречаемся. – Тогда какого хрена эта шлюха на нем виснет? – шепчет девушка, и ухмыляется, поглядывая на парочку. – Они учились вместе. – И ты думаешь, что это нормально? Я поворачиваю голову и говорю ей прямо в губы: – Я не знаю. Ревность съедает Джованни изнутри. Он кивает, делая вид, что слушает Мону Маунт, а сам кусает ногти. Мужчина старательно отводит глаза, померкшие от обиды, но в то же время не может не смотреть на то, как милая девица вьется вокруг меня, обольщая. – Как ты думаешь, зачем он это делает? – За тем же, зачем и я, Алекс, – улыбаюсь я кареглазой красавице. – Чтобы позлить. – А разве любящие так поступают? – наигранно наивничает она, хлопая глазами.  Джованни может не сомневаться во мне. Измена – признак голода, а я уже давно пресыщен. – Слушай, – Алекс утыкается острым подбородком мне в плечо, и берет за руку. – У тебя есть полсотни? Я киваю. – Займи, а? – и она быстро целует меня, оставляя отпечаток губ на моей щеке. В этот момент Джованни сдаётся. Густо покраснев, он с небрежной резкостью скидывает с себя змееподобную руку Моны, и двухметровым вихрем вылетает в коридор. Я прошу Алекс, довольно ухмыляющуюся, найти меня позже, и, выйдя следом, нахожу Карра в мелодраматичной позе: в узком, полутемном коридоре, среди черно-белых фотопортретов, он нервно курит. Руки дрожат, голова запрокинута, а потерянный взгляд устремлен в потолок. – Джованни? – зову я, направляясь к нему, и он, быстро взглянув на меня, оскорбленно отворачивается. – Какого черта происходит, объяснишь мне, Джованни? – Ты мне скажи! – Ревнуешь? – усмехаюсь я. – Весь вечер позволял себя лапать, а теперь ревнуешь? – А ты, разве, не обжимался с этой Алекс? – Ты первый начал! – я хватаю его за подбородок, заставляя посмотреть на меня. – С тех пор, как мы встретили Мону Маунт в том вонючем баре, она только и делает, что трется рядом с тобой! А ты и не против! И я толкаю его лицо, потому что мне вдруг, всего на мгновение, становится противно на него смотреть, но я успеваю заметить, какими темными становятся его глаза. В тот же миг отбросив сигарету, он хватает меня за грудки, и, пришпилив к противоположной стене, набрасывается с поцелуем. Затылок жжет от боли почти так же, как и уставший рот – поначалу я ещё немного противлюсь, но вскоре перехожу к имитации страсти. – Если тебе показалось, что я флиртую с Моной, – горячо шепчет Джованни, удерживая моё лицо в своих руках, и его губы в этот момент касаются моих губ. – То тебе показалось. – Да, Джованни, – я обхватываю его руки своими, тяжело дыша. – Я тебе верю. Мы снова целуемся и больше не возвращаемся в тесную, переполненную людьми гримерку, воздух в которой наполнен дымом и пудрой – не разрывая объятий, мы выходим на улицу, ловим такси и уезжаем ко мне. Позже Джованни обрушивает на меня лавину поцелуев, и рукой, сомкнувшейся на моей шее, пытается доказать мне, что я принадлежу только ему. Выкроив момент, я нахожу его взгляд и тихо шепчу: – Мне слишком грустно, чтобы продолжать. Может, просто полежим? Обнимем друг друга и представим, что ссоры не было? – О, конечно, Феликс, прости меня! – искренне раскаивается Джованни, сокрушенно качая взъерошенной головой. – Это всё я виноват! Я позволил тебе засомневаться! И всё-таки он старательно делает мне минет, уступая в мастерстве даже самым неумелым проституткам. Перед этим он тщательно расцеловывает внутреннюю сторону моих бедер, а после его голова лежит на моей груди, и я обнимаю его обеими руками, утешая. Он говорит, что хочет отравить мадам Дюфренн, а я молчу. Это твоя западня, Джованни.