L'éternel ephémère

В вечер премьеры пьесы «О вечном» в крохотном театре Ашера Ашмана был аншлаг – мест не хватало, и многие люди были вынуждены толпиться в проходах. Аудиторию постарше представляли, в основном, родственники актеров из труппы, критики, да сам Генри Стивенс, который постоянно озирался по сторонам и вглядывался в лица, чем несказанно смущал людей. Не важно, по какому поводу, но всех присутствующих в этот вечер ожидало одинаково горькое разочарование. Сразу после премьеры и Алекс, и Генри Стивенса арестовали. Их сгубила красная туфля. Когда дело дошло до суда, я числился мертвым, к неудовольствию прокурора, который хотел сделать меня свидетелем обвинения. Экспертиза признала писателя невменяемым, после чего, спустя годы, он умер в лечебнице, в то время как его последовательница Алекс нашла себя в тюремной самодеятельности. Спектакль «О вечном» после скандала ставился ещё несколько раз, с Моной Маунт на главной женской роли, но лишь пока набирался зал из любопытных. Когда последние волнения улеглись, он навсегда пропал из афиш.   

***

А в конце августа молодой, модный художник-портретист Джованни Карр попадает в страшную автокатастрофу. Это происходит неожиданно – это всегда неожиданно, если ты не занимаешься автогонками. Мне говорят, переломов нет, но он потерял много крови, и это не единственная его проблема – подходящей крови в городе нет. Я смотрю на доктора и думаю, а что случится, если Джованни вдруг умрет? Да ничего. Абсолютно ничего. Никаких изменений не произойдет даже в масштабах этого небольшого, в общем-то, города. И всё же, я интересуюсь, какая кровь ему нужна. А потом я говорю: – Моя подходит. И вот, пока темнокожая, оптимистично настроенная медсестра в стерильном кабинете проводит надо мной необходимые манипуляции, я пытаюсь объяснить себе, зачем я спасаю Джованни, ведь он все равно когда-нибудь умрет, и от этого ничего не изменится. Затем, наверное, что так поступают влюбленные. Я вжился в эту роль, пусть и разучился любить – примерно тогда, когда выплакал все слёзы по любимым. Я забыл это чувство, как забывается любой ненужный навык. Медсестра говорит – только Богу известно, выживет ли Джованни. Доктор говорит – только время покажет. Но, по сути, они говорят одно и то же. Роль, которую я играю, обязывает меня поехать в больницу, и я отправляюсь туда, с трудом поймав такси. Там мне говорят, что Джованни по-прежнему в реанимации, но стабилен. К посещению допускаются только члены семьи. Я спрашиваю: – Вы видите кого-нибудь здесь, кроме меня? – Вообще-то, – усмехается невысокий медбрат-индус. – С ним сейчас невеста. – Ну да, – говорю я. – А я его сестра.   – Ага. Имитируя недоумение, я подсовываю медбрату пару купюр, сложенных пополам, и он, весело переглядываясь со своим долговязым напарником, впускает меня в чистую и светлую палату. Гул электричества, писк оборудования, Джованни на больничной койке – под простыней угадываются очертания его красивого тела, ослабевшего из-за травмы. Запястья привязаны к кровати, безумный взгляд устремлен в потолок, но дыхание ровное, а рядом с ним, на месте медсестры, сидит Мона Маунт. Она сжимает его безвольную руку в своих руках, целует её своими пухлыми губами и беззвучно плачет. – Привет, – говорю я. – Не знал, что вы «помолвлены». – О! – спохватывается девушка, мгновенно отстраняясь от Карра. – Феликс! Наконец-то ты пришёл! «Наконец-то». Она пропускает мимо ушей мои слова, спешно утирает слёзы и поднимается со стула, смущенно улыбаясь и поправляя юбку, что короче больничного халата. – Мне как раз нужно уходить, но было так трудно оставить Джованни одного… – Здесь полно медперсонала, Мона. – Да, но ведь это чужие люди, а ему сейчас как никогда нужны друзья, – она с нежностью смотрит на художника, что медленно поворачивает голову в мою сторону и, заметив, начинает по-детски улыбаться. – Джованни, мне пора! Я загляну к тебе через пару дней! Поправляйся! Все так же глядя на меня, художник хрипло проговаривает: – Привет. И Мона, чмокнув его в щеку, торопливо убегает. Лишь шлейф её карамельных духов остается, как напоминание. – Эта девка, – заговорщически говорит Карр едва слышно, и пытается дотянуться до меня привязанной рукой. – Я не знаю, кто она такая, но она горячая, правда? Я занимаю освободившийся стул, и беру его за руку. – А меня-то ты узнаешь? – Конечно, – его треснувшие губы вновь растягиваются в слабой улыбке, и он пытается усилить хватку. – Ты – Феликс. Мы трахаемся. – И ты не думаешь, что я буду ревновать? – усмехаюсь я.  – Кого? – хмурится он. – К кому?  Его движения, речь, эмоции и даже мышление – всё сейчас работает замедленно. Всему виной наркоз, лекарства и боль. Это пройдет и, будь я даже способным на ревность, я не стал бы относиться серьезно к бреду, который человек несет в таком состоянии. В конце концов, Мона Маунт и впрямь хороша собой. – Держи меня крепче, – просит Джованни, вяло пытаясь освободиться. – Тут так высоко, а кровать узкая. Я сейчас упаду. Спустя несколько минут меня просят уйти. Через пять дней Джованни переводят в палату, а спустя еще три дня он уже сидит с поддержкой медсестры. – Ты спас мне жизнь, – говорит Карр, тепло сжимая мою руку, и в темных глазах его стоят слезы благодарности. – Я буду вечность обязан тебе, Феликс. Я кротко улыбаюсь ему, сидя на краю его кровати, в ногах. Вечность. Хватит ли твоей признательности хотя бы до конца твоих дней? Он лезет целоваться, но у него воняет изо рта. Все эти дни он продолжает принимать у себя Мону, которая приносит ему журналы, в то время как я снабжаю его бургерами. Медперсонал меня ненавидит. Однажды я застаю Джованни и Мону, когда тоненькой ладонью девушка гладит его по щетинистой щеке. Он улыбается, прикрыв глаза, а она глядит на него преданно, во все свои огромные глаза. С каждым разом это становится все любопытнее, но в то же время и предсказуемее. Было бы обидно, если бы не случалось хотя бы раз в несколько лет. Проходит ещё пять дней и Джованни начинает ходить, хотя и с сопровождением, неуверенно и осторожно, чтобы не потревожить стремительно заживающую рану. Где-то между всеми этими событиями из-за границы возвращается мадам Дюфренн. Она не только заваливает палату Джованни цветами, фруктами и тренажерами для пассивной реабилитации, но и, по словам Карра, неустанно просит прощения и клянёт всех, кто оказался причастен к тому, что она узнала об аварии позже всех.    Каким-то чудом мне удаётся не сталкиваться с Элоизой в больнице и лишь однажды мне приходится уходить от нее, по классике стащив медицинский халат на посту у медсестры. Встретившись однажды с Моной Маунт, Элоиза Дюфренн приходит в нечеловеческую ярость, после чего долго настаивает на том, чтобы Джованни Карра выписали под её опеку. Так как он быстро поправляется, доктора сдаются, и она увозит художника в своё поместье. Он каждый день звонит мне оттуда, и подолгу жалуется. Художник признается, что готов убить ревнивую старуху, но в остальном всё в порядке.  – Как дела у Моны? – спрашиваю я. – У Моны? – удивляется Джованни. – Откуда мне знать, Феликс! – Она спрашивала номер. Это правда. И я дал ей его. – Ничего об этом не знаю, – голос Карра становится напряженнее. – Наверное, она попала на Элоизу и больше не хочет сюда названивать.

***

Швы постепенно рассосутся, но шрам останется изъяном. Так и красота увянет понемногу. Лепестки облетят, один за другим.  Джованни Карр не придаёт этому значения. Он увлечен Моной и говорит, что она его давний друг – она оригинальная, неудобная, и она вдохновляет его, не сколько даже на творчество, сколько на саму жизнь. Но, конечно же, не как я. Он говорит, что я – неподражаем, и что я его пожизненная муза, но я ему не верю. Он так молод, а ему уже нужно вдохновение, чтобы жить. – И тебе всё равно, что она в тебя влюблена? – Ну и пусть! А я люблю только тебя! – Но ты даешь ей надежду. – Прости, Феликс, но что-то мне опять нехорошо… Его любимая, такая грубая и неумелая отговорка. Я принимаю её, не выясняя отношений. Гораздо интереснее пытаться предсказать, к какой концовке мы придем. В ноябре проходит долгожданная выставка Джованни Карра – в просторном пространстве, приглушенно освещенном и оформленном в теплых постельных тонах, контрастирующих с погодой и с экстерьером угловатого здания в стиле постмодерн, состоящего из бетона, стали и стекла. Портреты, портреты и снова портреты и люди, изображенные на них, ходят туда-сюда, и с притворным восхищением смотрят друг на друга. Самым ходовым комплиментом является фраза «В жизни вы ещё прекраснее, чем на портрете», что умаляет талант художника, будто он изобразил всех уродами. Джованни принимает поздравления, вымученно улыбаясь в сопровождении мадам Дюфренн, щеголяющей, насколько позволяет возраст, в элегантном вечернем платье. Я скольжу где-то на периферии, в тенях, внутри стен и тонких перегородок. Наблюдаю за происходящим со своего портрета, и мадам Дюфренн очень удивляется, увидев его. Она умиленно проговаривает: – Это так мило, что вы успели подружиться, прежде чем он снова попал в рехаб. Другие люди, останавливаясь перед ним, восклицают: – О, какой чувственный юноша! Джованни только отворачивается, чтобы спрятать улыбку. Все идет своим чередом, пока на выставку не заявляется Мона Маунт, разодетая в мех и шелка. Тогда комплименты уступают место молчаливому ожиданию, а шампанское начинает потребляться вдвое быстрее.    Заканчивается всё историей пошлой и старой, как мир – две женщины, одинаково позабыв о своем достоинстве, дерутся за красивого мужчину, пока толпа вокруг, совсем недавно скучающе-чинная, едва сдерживается от ставок.     А я стою у огромного окна и смотрю, как мимо, один за другим, пролетают автомобили. Никто из безызвестных друзей Джованни на выставке так и не появился.