L'éternel ephémère

Под предлогом страшной обиды Джованни не едет в поместье. – Ты испортила выставку! – оскорбленно выдает он растрёпанной Элоизе, что закрыла расцарапанное лицо морщинистыми руками и навзрыд рыдает. – Теперь люди запомнят только этот чудовищный скандал!    Старушка низко пала в своей поздней любви. Черный лимузин встречает её роскошным салоном и увозит в горькое одиночество запущенного поместья. Джованни, прихватив бутылку шампанского, уезжает на такси. Мы с ним условились, что встретимся после выставки, но, когда я спросил, как он намерен отделаться от мадам Дюфренн, он постарался убедить меня легкомыслием фразы «что-нибудь придумаю», уверенностью «предоставь это мне» и другими расхожими выражениями – как обычно, мне оставалось только наблюдать. Позже в тот же вечер мы встречаемся у Джованни. Он, вопреки ожиданиям, не начинает плакаться, а просто берет моё лицо в свои руки и устало спрашивает, видел ли я. – Конечно, – взволнованно шепчу я, и мы стремительно переходим к ураганной прелюдии. Это наша последняя ночь вместе, и он, словно чувствуя это, любит меня ещё отчаяннее. Он везде, будто хочет заменить для меня само мироздание, стать воздухом, которым я дышу и проникнуть в кровь. Я же отдаю ему всё то, что осталось для него во мне. Феликс Дюплесси доживает свои последние часы.

***

Джованни выбирает – между Феликсом и Моной, и уже давно, и это хороший повод для разрыва. Дюплесси не настолько влюблен в него, чтобы и впредь сосуществовать с этим. Сейчас самое время, я научился чувствовать это, но, отыгрывая некоего Феликса, я не мог оставить его раньше. Сначала Карр восстанавливался после аварии, потом готовился к выставке – это было сложное время для молодого художника, инициация расставания стала бы актом бесчеловечным. Но разве не жестоко расставаться с ним сейчас? Сразу после скандала, когда неизвестно, провалилась ли выставка или позорный конфликт, наоборот, сделал ей хорошую рекламу? Было бы, если бы в том, что произошло, не был бы замешан сам Джованни. Он столько раз говорил мне, как мечтает отделаться от опекающей любви мадам Дюфренн, от образа протеже, тихих шепотков за спиной и насмешливых взглядов, что было лишь вопросом времени, когда он поделиться этим с Моной Маунт – преданной и готовой на всё ради него. Этот сценарий не нов для меня, и я бессчётное количество раз участвовал в нём на самых разных ролях, в самых разных декорациях. Теперь Джованни встревожен своим будущим, и напрасно. Даже если скандал сделал плохую рекламу его персоне, у него хотя бы появился веский повод расстаться с Элоизой. В конце концов, это станет для него уроком – когда кажется, что все под контролем, подумай ещё раз, ведь, может быть, ты не контролируешь ничего. В самом начале нашего романа я развлекался тем, что гадал, как долго мы продержимся, размышлял, по какой причине все закончится. Джованни оказался на удивление неискушённым в любви, а потому моя вымученная страсть без капли раболепия и стремления к служению удовлетворяла его удивительно долго. Сцены и объяснения – пустая трата времени, и лучше бы мне просто раствориться в молочном свете пасмурного утра, но люди зависимы от них. Они привносят в их жизни ясность, вкус и краски. Я тихо одеваюсь, выглядывая в окно – всё тот же безличный автомобильный поток внизу, все те же сонные, серые, смертные люди. Во сне Джованни замечает, что меня нет в постели, и просыпается – я как раз накидываю белую, прохладную с ночи рубашку и начинаю медленно застегивать перламутровые пуговицы.   – Феликс? – голос хриплый, сонный. Я оборачиваюсь. Джованни сидит на кровати, трет глаза, щурится на свет. – Что происходит? Ты куда? – Домой. – Сейчас? – он смотрит на часы, потом на меня, не понимая. – В полседьмого утра? – Да. – Почему? – он уже настороже. Садится ровнее, простыня сползает, открывая плечи, грудь. – Что-то случилось? Я застегиваю последнюю пуговицу. – Просто дальше нам не по пути, Джованни. – Что? – нахмурившись, он резко садится на кровати. Запустив руки в взлохмаченные волосы, смотрит на меня так, будто я только что вырвал ему сердце. – Что? Подожди, что ты… Почему? Непонимание почти искреннее, но где-то там, в глубине его кофейных глаз, плещется осознание. На тумбочке у кровати – бутылка с шампанским, недопитая вчера и выдохшаяся, как и наш роман. Джованни прикладывается к ней, пока я занят тем, что заправляю рубашку в брюки. – Ты что? – спрашивает он, промочив горло. – Ты серьезно? – Серьёзнее не бывает. – Может, объяснишь? – Джованни резко отставляет бутылку, переворачивается на опустевшую сторону кровати, и садится на краю, совершенно нагой. – Тебе кажется, что я охладел к тебе? Что мне нужен кто-то, кроме тебя? Посмотри на меня! Он хватает меня за руку, и я разворачиваюсь к нему. – Возможно, Джованни, дело в том, что это я охладел к тебе, – отзываюсь я, вырвав руку из его хватки. Я стою над ним, глядя сверху-вниз, когда его глаза застилают обида, растерянность и злость. – То есть вот так, да? – он встаёт, и хватает меня за плечи. – В такой момент ты меня бросаешь! Так резко! Как ты можешь быть таким бессердечным! – Ты исчерпал моё сочувствие к тебе. – Сочувствие? – усмехается мужчина, сотрясая меня. – То есть, ты со мной из-за жалости? Что за бред ты несёшь? Ты просто боишься трудностей! – Я проходил с тобой через трудности, если ты забыл, и совсем недавно, – я дергаю плечами, скидывая его руки, и наблюдаю за тем, как Карра заполняет отчаяние. – Больше не трогай меня, Джованни, и не убивайся так. Скандал может сделать тебе хорошую рекламу. Это тебя закалит, ты станешь сильнее, в конце концов, с тобой остаётся Мона! – Нет! – вопит Карр, и бросается на меня. – Пожалуйста, не уходи! Ты толкаешь меня в её объятия! – Возможно, мне всё равно, в чьи объятия ты упадешь. Он вздрагивает, будто я ударил его. Начиная понимать, он с ужасом отстраняется от меня. Всхлипывая, стаскивает с постели простынь и, обмотавшись ею, словно сомнамбула направляется к бутылке с шампанским.  – Почему так внезапно? – горько спрашивает он. – Тебе доставляет удовольствие мучить меня? Вот так, просто взять и... – Хватит, Джованни, – я поднимаю с пола пиджак, отряхиваю его. – Эта история и без того слишком затянулась. – Ты так спокоен сейчас, будто бы ничего не было. Я уснул с одним человеком, а проснулся с другим. О, это невыносимо скучно, и я, грустно улыбнувшись ему, держащему в руках бутылку и потерянно смотрящему в стену, направляюсь было к выходу. – Я тебя не отпущу! – швырнув шампанское в стену, кричит он, и в этом крике – всё: его молодость, его страсть, его наивная вера в то, что любовь может удержать кого-то навсегда. – Что бы ты ни сказал, ты говоришь это, чтобы отвадить меня! Давай поговорим, Феликс, умоляю! Я молчу, пряча руки в карманах. Смотрю на него – красивого, разъярённого, живого, даже смешного в этой его тоге из простыни, и яростно сжимающего в руке зеленую «розочку», но чувствую только усталость. Чудовищную усталость, что тяжелее всех расставаний на свете, вместе взятых. – Скажи хоть что-нибудь! – умоляет он, порывисто делая шаг навстречу. Мокрое пятно на светлой стене, стекающие капли шампанского, как слезы на его красивом, мужественном лице. – Всё дело в Моне, да? – шепчет он. Пусть будет так. Проще всего свести все к ревности – в это так легко поверить. Джованни потерянно опускается на край кровати, брезгливо отбрасывает «розочку» и закрывает лицо липкими руками.  – Господи, Феликс, мы с ней даже не целовались, – сдавленно проговаривает он, как будто это имеет значение. Если бы они переспали, было бы куда занимательнее. –  Просто… Каждый раз, когда я открывал глаза в больнице, я видел её. И я привык, что она всегда рядом. В реанимации ты открыл глаза, потому что я дал тебе свою кровь, а не потому что она сидела там и рыдала над тобой. – Она любит меня и готова на все ради меня, – он опускает руки и поднимает на меня заплаканный, опустошённый взгляд. – Моя любовь к тебе – это поклонение, когда она служит только мне, и я воспользовался этим ради нас, а ты уходишь, потому что никогда не любил меня так, и никогда не полюбишь! Самая утомительная часть любого романа – объяснения при расставании. Непросто сохранять маску и доигрывать роль до конца, когда тебе всё равно, когда каждое слово и действие известны заранее, но, всё-таки, разбивать чужие сердца – это хоть какое-то развлечение. – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, – отзываюсь я. – Но я слишком сложный, чтобы ты мог быть счастливым со мной. – Не решай за меня, сложно мне с тобой или нет! – Джованни стискивает кулаки. – Я рискнул всем ради нас! Я думал, раз ты дал мне свою кровь, у нас всё серьёзно! – Прямо сейчас ты кричишь, и я сомневаюсь, что тебе легко. Когда я делился кровью, я был серьезен. Мой спокойный тон только распаляет его. В прошлый раз, ровно в такой же ситуации, женщина набросилась на меня с ножом для писем и все закончилось трагедией. – Но Феликс, я ведь избавился от неё! – словно позабыв о том, что только что наговорил, кричит Карр. – Я использовал Мону, чтобы избавиться от этой старухи! Ради нас с тобой! – Видишь ли, милый Джованни, – говорю я, надевая пиджак. – Элоиза никогда мне не мешала. Наверное, стоило спросить у меня, прежде чем разрабатывать с Моной ваш гениальный план. Он только открывает рот, чтобы возразить, но тут же осекается. Мужчина смотрит на меня, как на чужого, а потом резко отворачивается и, схватив с пола осколок, рывком подскакивает ко мне. Он приставляет его к своему горлу и кричит: – Я порежу себя, если ты сейчас уйдешь! – Не надо, – спокойно говорю я, поднимая руки в усмиряющем жесте. Гляжу ему в глаза и отступаю на шаг, а потом ещё на один и ещё. – Не делай этого, Джованни.  Будет очень досадно. – Феликс! – беспомощно зовет он, вдруг оказавшись в одиночестве посреди опустевшей комнаты. В порыве чувств он и сам не замечает, когда пустил себе кровь и, осознав это, пугается и бежит в ванную.

***

Только усталый взгляд из-под век на вспышку чужой жизни, которая для меня – всего лишь повторение многократно пройденного. Я выхожу из арки многоквартирного дома, в котором живет Джованни и начинаю переходить улицу, чтобы поймать такси. И тут, неожиданно даже для себя, я получаю удар, что почти вышибает из меня сознание, а потом ещё один – отлетаю, как мячик для пинг-понга, от одного капота к другому и, наконец, тряпичное тело моё переезжает пассажирский автобус. Не подумает ли Джованни позже, стыдливо или, может быть, со злорадством, что это – наказание за то, что я так жестоко порвал с ним? Мгновение оглушительной тишины, а следом – лавина звуков, крики, сигналы автомобилей, рев двигателей. Мне больно, я весь состою из тоски и боли, и я смотрю в небо, где собирается дождь, понимая, что не могу заплакать. Я закрываю глаза, представив, что это – конец, и тогда Отсутствие на время принимает меня в свои объятия.