Сон наяву

Четыре дня. Столько времени прошло с тех пор, как повозка с Маомао и Рикусоном скрылась за северными воротами столицы. Четыре дня Лакан почти не спал. Он сидел в своём кабинете, уставленном стопками докладов и военных карт, и смотрел на догорающие свечи. За окном сменяли друг друга рассветы и закаты, а он всё не мог сдвинуться с места. Слишком много мыслей. Слишком много злости. Слишком много страха — за неё. Он знал: она в безопасности. Рикусон не подведёт. Дом надёжный, место глухое, враги не найдут. Это успокаивало — и в то же время разжигало в груди холодную, тягучую ярость. Кто-то посмел угрожать его семье. Кто-то использовал имя императора. Кто-то заставил его отправить дочь в ссылку. Этот кто-то должен был заплатить. Но сначала его нужно было найти. Первые дни ушли на то, чтобы просто прийти в себя. Лахань метался между дворцом клана Ла и городом, собирая информацию, проверяя слухи, восстанавливая картину того, что произошло в ночь похищения. Лакан ждал. Стратег должен уметь ждать. На пятый день после отъезда Маомао Лахань пришёл к отцу с первыми результатами. — Четверо нападавших — сказал он, бросая на стол помятый лист с записями. — Те, что схватили её у ворот Лунного принца. Мы держим их в разных камерах, в подземельях. Никакой связи друг с другом. — И? — Лакан поднял голову. — Пока молчат. Но это вопрос времени. — Лахань усмехнулся — жёстко, без тени веселья. — Я им устроил такие условия, что скоро любой заговорит. Холод, голод, темнота. Никто не знает, где они. Никто не придёт. Лакан кивнул. — Хорошо. Дальше. — Дальше буду давить. — Лахань поправил очки. — Через день, через два — кто-то сломается. Они не профессионалы. Обычные наёмники за деньги. Такие долго не держатся. — Сколько тебе нужно времени? — Не знаю. — Лахань покачал головой. — Но я их достану. Обещаю. Он вышел. Лакан остался один. Снова смотрел на север, снова думал о ней. «Держись, дочка, — подумал он. — Мы ищем». --- Прошло ещё три дня. Лахань ворвался в кабинет отца под утро, когда за окном только начинало светать, а свечи на столе уже догорали, оплывая воском на деревянную столешницу. Он был бледен, под глазами залегли тени, одежда мятая — видимо, даже не ложился. Но глаза горели тем особенным огнём, который бывает только у охотника, напавшего на след. — Раскололись, — выдохнул он с порога. Лакан поднял голову от бумаг. Лицо его за эти дни осунулось и постарело — кожа посерела, под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились. Но взгляд оставался острым, как лезвие меча. — Говори. Лахань подошёл к столу, бросил на него помятый лист с записями. Руки его дрожали — то ли от недосыпа, то ли от возбуждения. — Сегодня один сломался. — Лахань усмехнулся — жёстко, без тени веселья. — Заговорил. Сначала просил воды, потом еды, потом просто чтобы дали поспать. А потом назвал имя. Лакан медленно откинулся на спинку кресла. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. В комнате повисла тишина — только свеча потрескивала на столе да где-то вдалеке перекликалась стража, сменяясь после ночного дежурства. — Хо Юань, — выдохнул Лахань. — Тот самый, кого ты разорил десять лет назад. Лакан молчал долго. Очень долго. Потом закрыл глаза. — Хо Юань, — повторил он. Голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Я думал, он сдох в какой-нибудь канаве. Спился. Проигрался в кости. Или просто сгнил от злости где-нибудь в трущобах на окраине. — Нет, отец. — Лахань покачал головой. — Затаился. Копил злобу все эти годы. И нашёл покровителя. Лакан открыл глаза. В них горел холодный огонь — такой, от которого у Лаханя мурашки побежали по коже. — Кого? — Мелкие сошки не знают. — Лахань развёл руками. — Говорят, кто-то сверху. Кто-то, кто дал ему доступ к печати. Кто-то, кто пообещал прикрыть, если что-то пойдёт не так. Названия не знают, только кличку — Благодетель. Тишина. Лакан сжал кулаки так, что побелели костяшки. Кожа на скулах натянулась, желваки заходили ходуном. — Значит, во дворце — сказал он. Не спросил — утвердил. — Похоже на то, отец. Лакан встал. Прошёлся по комнате — от стола к окну, от окна к двери, снова к столу. Сапоги глухо стучали по деревянному полу. За окном уже совсем рассвело, первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотые полосы. — Что будем делать? — тихо спросил Лахань. — Будем искать — сказал Лакан наконец. — Тихо. Осторожно. Чтобы ни одна живая душа не знала, что мы вышли на след. — А если тот, кто наверху, почует? — Если почует — он убьёт Хо Юаня и заметёт следы. — Лакан остановился у окна, посмотрел на просыпающуюся столицу. — Мы должны найти его раньше. — А Маомао? При упоминании дочери Лакан вздрогнул. Всего на миг — но Лахань заметил. — Маомао в безопасности, — твёрдо сказал Лакан. — Рикусон её защитит. Он не подведёт. — Ты уверен? — Я доверил ему свою жизнь не раз. — Лакан повернулся к сыну. — А теперь доверил самое ценное, что у меня есть. Если он подведёт... — он не договорил. Лахань кивнул. — Сколько у нас времени, отец? — Не знаю. — Лакан покачал головой. — Хо Юань уже понял, что мы вышли на след. Если у него есть мозги — он заляжет на дно. Если есть покровитель — тот его прикроет. Надо работать быстро. Очень быстро. Лахань направился к двери. — Лахань. Тот обернулся. — Береги себя, — тихо сказал Лакан. — Ты у меня один. — Ты тоже, отец. — Лахань улыбнулся — устало, но тепло. — Мы справимся. Дверь за ним закрылась. Лакан остался один. Стоял у окна, смотрел на город, на людей, которые спешили по своим делам, не знал, что где-то в тени прячется тот, кто посмел угрожать его семье. Он думал о дочери. О том, как мало он был ей отцом. О том, как много должен теперь. «Я найду тебя, Хо Юань, — подумал он. — И когда найду — ты пожалеешь, что родился на свет». Вечером в дверь неожиданно постучали. Это был императорский гонец. — Господин стратег, император желает видеть вас. Немедленно. Лакан замер. Сердце пропустило удар. «Узнал? Причастен? Будет судить?» — Еду, — коротко ответил он. Император ждал его один. Без советников, без слуг, без охраны. Сидел в кресле у окна, глядя на закатное небо. Заходящее солнце золотило его профиль, делая черты мягче, почти домашними. — А, Лакан — сказал он, оборачиваясь. — Проходи. Садись. Лакан вошёл, поклонился, сел на предложенное место. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось спокойным. — Ваше величество... — начал он. — Я слышал, у тебя радостное событие, — перебил император с лёгкой улыбкой. — Дочь замуж выдал. А мне даже не сказал. Лакан замер. — Ваше величество, я... — Не обижайся, я не в претензии. — Император махнул рукой. — Понимаю, свадьба — дело хлопотное. Но всё же... мог бы и пригласить. Я бы пришёл. Посмотрел на счастье дочери своего лучшего стратега. Лакан молчал. Слова застревали в горле. — Что молчишь? — император нахмурился. — Всё хорошо? — Ваше величество... — Лакан говорил с трудом, каждое слово давалось с болью. — Это было сделано по вашему приказу. Улыбка императора исчезла. — Что? — По вашему приказу, — повторил Лакан. — Я получил письмо. С вашей печатью. Император медленно поднялся. Лицо его стало серьёзным — тем особенным выражением, которое появлялось только в самые важные моменты. — Покажи. Лакан достал из рукава сложенный лист. Протянул дрожащей рукой. Император взял послание и прочитал, лицо его сразу же стало каменным. Тишина повисла в комнате такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. — Это... — голос императора сел. — Это моя печать. Настоящая. — Я знаю, ваше величество. — Но я не отдавал этого приказа. Лакан смотрел на него. В глазах императора не было лжи. Только шок. Только гнев. Только холодное, тяжёлое осознание. — Я не отдавал этого приказа, — повторил император. Голос его звучал глухо, с трудом. — Кто-то из моих приближённых взял печать. Пока я не видел. Пока я... доверял. Он опустился в кресло. Смотрел на письмо, на печать, на слова, которые кто-то написал от его имени. — Твоя дочь... — тихо сказал он. — Она уехала? — Да, ваше величество. Неделю назад, с мужем. — С мужем, — эхом повторил император. — Которого я ей приказал взять. Тишина. Лакан молчал. Император закрыл глаза. На миг показалось, что он постарел на десять лет. — Прости меня, Лакан — сказал он тихо. — Ваше величество? — Прости, что моё имя, моя печать, моё доверие стали оружием против твоей семьи. — Он открыл глаза. В них горел холодный огонь. — Я не знал. Но это моя вина. Моя печать. Мой дворец. Мои люди. Он встал. — Но теперь мы знаем: что есть предатель среди моих людей. Тот, кто посмел использовать мою печать против моего же стратега. Против женщины, которую любит мой брат. Лакан поднялся следом. — Ваше величество, я... — Найди его, Лакан. — Император положил руку ему на плечо. — Найди и приведи ко мне. Живым. Я хочу сам посмотреть в глаза тому, кто это сделал. — Будет сделано, ваше величество. — И дочь свою береги. — Император чуть заметно улыбнулся — устало, но тепло. — Лунный принц мне голову оторвёт, если с ней что-то случится. А он умеет быть настойчивым. Лакан не сдержал ответной улыбки. — Это точно, ваше величество. Император кивнул. — Ступай. И помни: я с тобой. Тихо, но с тобой. Лакан поклонился низко, в пояс, и вышел. За дверью он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. «Он не враг, — стучало в голове. — Он никогда не был врагом». В груди разлилось облегчение — такое сильное, что на миг закружилась голова. Он не знал, что император всё ещё стоит у окна, сжимая в руке проклятое письмо, и смотрит на закат. ---- Следующие две недели Лахань пропадал в городе. Он исчезал рано утром, когда отец ещё сидел за бумагами, и возвращался глубокой ночью, когда свечи уже догорали, а слуги расходились по своим комнатам. Иногда от него пахло дешёвым вином и жареным маслом, иногда — потом и сыростью подворотен. Но глаза всегда горели одним и тем же — холодным, расчётливым огнём охотника. Он переодевался простолюдином: натягивал старую, залатанную одежду, которую купил на толкучке за горсть медяков, прятал лицо под глубоким капюшоном и нырял в узкие улочки, куда днём не ступала нога порядочного человека. Там пахло рыбой — порт был рядом. Дешёвым вином — кабаки работали круглосуточно. Прелыми листьями и отбросами — уборщики сюда не заходили. Там жили те, кого столица не замечала: нищие, воры, беглые, те, кому нечего терять. Лахань чувствовал себя среди них своим. Не потому, что был таким же — потому что умел становиться невидимым. Он встречался с информаторами в тёмных подворотнях, у глухих стен, в прокуренных харчевнях, где хозяин не задавал вопросов, если платили монетой. Он слушал, запоминал, платил и уходил. Иногда ему давали полезные сведения. Чаще — пустые слухи, за которые всё равно приходилось платить. Но он не отчаивался. Охотник должен быть терпелив. — Слышал, ищешь кого-то? — прошептал ему однажды тощий мужичок с бегающими глазами, когда Лахань сидел в кабаке на окраине. — Может быть. — Есть у меня информация. Дорого стоит. — Сколько? Мужичок назвал цену. Лахань не торгуясь выложил монеты. — Говори. — Хо Юань, — зашептал мужичок, оглядываясь. — Тот, кого клан Ла разорил. Он объявился неделю назад. У восточных ворот. С ним был человек — важный, судя по одежде. Говорили недолго, потом Хо Юань уехал в сторону порта. — Куда именно? — Не знаю. — Мужичок развёл руками. — Я за ним не пошёл, не дурак. Но видел, как он садился в лодку. Маленькую, рыбацкую. И уплыл. Лахань сжал монеты в кармане. — Имя человека знаешь? — Нет. Лица не видел. Но одежда дорогая, это точно. Шёлк, вышивка. Не простой купец. Лахань кивнул и вышел из кабака. К концу второй недели он пришёл к отцу с новостями. — Хо Юань исчез, — выдохнул Лахань, падая на стул. Он даже не снял свою нищенскую одежду — так и ввалился в кабинет, грязный, уставший, но с горящими глазами. — Как сквозь землю провалился. Лакан отложил кисть. Посмотрел на сына долгим взглядом. — Совсем? — Совсем. — Лахань провёл рукой по лицу, стирая пот и грязь. — Никто не знает, где он. Говорят, последний раз видели у восточных ворот, с каким-то человеком в дорогой одежде. Потом — тишина. Будто его и не было. — С каким человеком? — Никто не разглядел. Темно было, капюшон, фигура. — Лахань покачал головой. — Но платил тот человек щедро. Серебром. Простым такие деньги не снятся. Лакан молчал. Смотрел на карту, разложенную на столе, но не видел её. Перед глазами стояло другое: лицо Хо Юаня, каким он запомнил его десять лет назад — злое, униженное, сгорающее от ненависти. — Значит, у него есть где прятаться — сказал он наконец. — И кто-то, кто его прячет. Лахань откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Под веками всё плыло — он не спал почти трое суток. — Что дальше, отец? — Дальше будем искать того, кто наверху. — Лакан подошёл к сыну, положил руку ему на плечо. — У тебя есть список? Лахань полез за пазуху, вытащил помятый лист. — Есть. Пять человек из ближайшего окружения императора. Те, кто имеют доступ к печати. Те, кто могли взять её, пока государь не видит. Лакан взял лист, пробежал глазами. Пять имён. Пять лиц, которые он видел почти каждый день на приёмах. Пять человек, которым император доверял. — Проверяй, — сказал он. — Тихо. Осторожно. Пусть думают, что мы ничего не знаем. Пусть чувствуют себя в безопасности. — А если кто-то из них замешан? — Тогда он ошибётся. Рано или поздно. — Лакан усмехнулся — жёстко, хищно. — А мы будем рядом. Лахань кивнул и с трудом поднялся. — Иди спать — сказал Лакан. — Завтра новый день. — А ты? — Я посижу ещё. Лахань вышел. А Лакан остался сидеть в тишине, глядя на север, туда, где за горизонтом прятался маленький дом в лесу. --- За тысячу ли от столицы, в западных провинциях, Джинши тоже не спал. Три недели. Столько времени прошло с тех пор, как он покинул столицу. Три недели он жил в чужом городе, среди чужих людей, в покоях, которые казались ему холодными и пустыми, несмотря на дорогую обстановку и услужливых слуг. Он сидел у окна и смотрел на луну. Западная луна была другой — более яркой, более холодной, более чужой. Она висела над горами, заливая их серебром, и Джинши думал о том, видит ли она сейчас ту же луну в столице. В столице луна была теплее. Или ему просто так казалось? — Господин, — Гаошунь появился на пороге бесшумно, как тень. — Уже поздно. — Знаю. — Вам бы поспать. — Не хочу. Гаошунь вздохнул. Поставил на столик поднос с чайником и чашкой, налил чай. Пар поднялся к потолку, закружился в лунном свете. — Вы себя изведёте, господин. — Гаошунь. — Джинши повернулся к нему. Лицо его в полумраке казалось бледным. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. — Как думаешь, она там? Гаошунь вздохнул. Он знал, что этот вопрос обязательно прозвучит. Знал и то, что ответа на него нет. — Где же ей ещё быть, господин? — сказал он осторожно. — В столице. В своей лавке. Травы перебирает, настойки варит. Наверное, даже не заметила, что вас нет. — Заметила. — Джинши усмехнулся. — Она всё замечает. Просто виду не подаёт. — Тогда тем более. Ждёт вас, наверное. — Я писал ей. — Джинши покачал головой. — Три письма за три недели. Ответа нет. Гаошунь помолчал. Подошёл к окну, встал рядом. — Может, письма не дошли, господин? Дороги дальние, почта ненадёжная. Мало ли какой лихой человек перехватил. Или просто затерялись где-то на станциях. — Может. — Джинши взял чашку, сделал глоток. Чай обжёг горло, но он даже не почувствовал вкуса. — А может, она просто не хочет отвечать. — Господин, зачем вы так? — Потому что это правда. — Джинши посмотрел на луну. — Она никогда не поощряла мои ухаживания. Всегда отмахивалась, отворачивалась, делала вид, что я ей безразличен. Может, так оно и есть? Гаошунь молчал. Что тут скажешь? — Ладно. — Джинши поставил чашку. — Сколько ещё здесь торчать? — Месяц, господин. Может, полтора. Чиновники тянут. — Я заметил. Джинши снова повернулся к окну. Луна уже поднялась высоко, заливая горы серебром. Где-то там, за этими горами, за равнинами и реками, была столица. Был Медяной дом. Была она. «Я скоро вернусь, Маомао, — подумал он. — Подожди немного». --- Дни тянулись медленно, один за другим, похожие как две капли воды. Утром — приёмы. Днём — переговоры. Вечером — банкеты. Ночью — бессонница и мысли о ней. Джинши научился улыбаться чиновникам, кивать на их бесконечные речи, поднимать тосты за здоровье императора и процветание провинций. Но стоило ему остаться одному — маска спадала. Он вспоминал её лицо. Её хмурый взгляд, когда она смотрела на него. Её редкие улыбки, которые он ловил как сокровища. Её голос, когда она объясняла ему про травы — терпеливо, в сотый раз, будто он был несмышлёным учеником. — Гаошунь, — спросил он однажды за ужином, — как думаешь, что она сейчас делает? — Сяомао? — Гаошунь даже не удивился вопросу. — Наверное, спит, господин. Ночь ведь. — А если не спит? — Тогда, наверное, травы перебирает. Она же всегда ими занята. Джинши усмехнулся. — Ты прав. Она всегда занята. Мной никогда. — Господин... — Ладно, молчи. Я знаю. Он отложил палочки и подошёл к окну. — Гаошунь. — Да, господин? — Как думаешь, что она думает обо мне, зная правду? — Вы ей не безразличны, господин. — Откуда такая уверенность? — Потому что я видел, как она на вас смотрит. — Гаошунь покачал головой. — Не так, как на других. По-особенному. — Она на меня всегда хмурится. — Это и значит «по-особенному». На других она вообще не смотрит. Джинши улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Спасибо, Гаошунь. — Не за что, господин. Спать идите. — Иду. Он лёг в постель, но уснул не сразу. Долго смотрел в потолок, вспоминая её лицо, и считал дни до возвращения. Сорок семь дней. Ещё сорок семь дней, и он увидит её. Или пятьдесят. Или шестьдесят. Он не знал. Но знал одно: он вернётся. Обязательно вернётся. --- Через три недели после начала переговоров, когда Джинши уже начал терять счёт дням, он нашёл время, чтобы уйти в город. Западные земли славились редкими травами — такими, какие в столице не сыщешь днём с огнём. Он помнил, как она однажды рассказывала о них — сидела в своей лавке, перебирала сухие стебли и говорила, говорила, говорила. Редко, когда она была такой разговорчивой. Но травы... травы были её страстью. — Господин, вы куда? — Гаошунь догнал его у выхода, когда Джинши уже накидывал дорожный плащ. — На рынок. — Зачем? — Гаошунь нахмурился. Рынки в этих краях были шумными, грязными и, по его мнению, небезопасными для Лунного принца. — За подарком. Гаошунь вздохнул так тяжело, что, казалось, воздух в комнате дрогнул. Он знал этот взгляд. Бесполезно спорить. — Я с вами. — Не надо. — Господин. — Ладно. — Джинши махнул рукой. Они вышли под утреннее солнце. Рынок гудел, как растревоженный улей — торговцы зазывали покупателей, покупатели торговались, где-то кричали дети, где-то мычала скотина, которую вели на продажу. Пахло жареным мясом, специями, потом и нагретой пылью. Джинши лавировал между рядами, высматривая травные лавки. Гаошунь плёлся следом, зорко оглядывая прохожих — мало ли какой лихой человек позарится на богато одетого господина. Он нашёл то, что искал, в самом конце рынка, где ряды редели, а покупателей почти не оставалось. Маленькая палатка, прикрытая рваной тканью. Внутри на циновках горками лежали сушёные стебли, коренья, цветы. Старик торговец щурился на солнце, сидя на низкой скамейке. — Что ищете, господин? — спросил он, разглядывая Джинши. — Редкие травы. Западные. Те, что не везут в столицу. Старик хмыкнул. — Дорого стоят. — Я заплачу. Старик покопался в коробах, вытащил несколько пучков, бережно, будто сокровища. — Вот, взгляните. Это с гор, высоко растёт. Только в полнолуние собирают. Говорят, от ста болезней помогает. Джинши взял пучок, понюхал. Пахло горьковато, терпко, незнакомо. — А это? — он указал на другой. — Это корень жизни. Редкий, очень редкий. У нас тут все за ним охотятся. Я полгода собирал, чтобы столько набрать. — Ещё что-то есть? Старик вытащил ещё несколько пучков, зашептал, засуетился. Джинши смотрел на травы и представлял её лицо. Как она будет рассматривать каждую, как будет нюхать, трогать, записывать в свои бесконечные списки. Как будет хмуриться, если попадётся подделка. Как улыбнётся, если найдёт что-то действительно редкое. — Беру всё — сказал он. Старик удивился, но спорить не стал. Джинши высыпал на прилавок горсть серебра — больше, чем стоили все травы вместе взятые. Старик сгрёб монеты дрожащими руками, закивал, закланялся. — Заходите ещё, господин! Всегда рады! У меня ещё есть, я вам припасу! Джинши вернулся в свои покои с полными руками. Гаошунь молча наблюдал, как господин раскладывает травы на столе — бережно, почти благоговейно. Каждую веточку расправляет, каждый листик разглаживает. — Господин, — не выдержал Гаошунь, — вы прямо как влюблённый юнец. — Молчи, Гаошунь. Но оба улыбнулись. Даже Гаошунь, который вообще-то улыбаться не любил. — Гаошунь. — Да, господин? — Как думаешь, ей понравится? — Думаю, да, господин. — Гаошунь посмотрел на разложенные травы. — Такие даже во дворце редко встретишь. Она обрадуется. — Ты прав. — Джинши улыбнулся. — Она обрадуется. Он ещё долго сидел над травами, перебирая их, вдыхая их запах, и думал о том, как вручит их ей. Как она удивится. Как спросит, откуда. Как он скажет: «Привёз для тебя». И она, может быть, улыбнётся. По-настоящему. --- В конце месяца Джинши сел писать письмо. Он долго сидел над чистым листом, макая кисть в тушь и снова откладывая. Слова не шли. В голове крутилось столько всего, что хотелось сказать, — но как уместить это в несколько строк? Наконец он начал писать. Медленно, тщательно выводя каждый иероглиф. «Маомао. Скоро вернусь. Переговоры затянулись, местные чиновники оказались ещё скучнее, чем я думал. Улыбаются, кланяются, поднимают тосты — а сами тянут время, выгадывают себе поблажки. Гаошунь говорит, это нормально. Говорит, на западе всегда так. Не знаю, может, он и прав. Но я привезу тебе травы — такие, каких ты в столице не найдёшь. Западные, редкие, с гор. Говорят, их в полнолуние собирают. Старик на рынке клялся, что они от ста болезней помогают. Врёт, наверное, но проверить стоит. Я взял всё, что у него было. Там есть корень жизни, кровохлёбка горная, ещё какие-то, названия не запомнил. Сама разберёшься. Я уже почти всё подписал, осталась пара формальностей. Чиновники обещают, что через две недели отпустят. Гаошунь говорит — через месяц. Я склоняюсь к мнению Гаошуня, но надеюсь на лучшее. Надеюсь, ты скучаешь. Хотя знаю, что не признаешься. Джинши» Он перечитал письмо. Подумал. Приписал внизу мелко-мелко: «Я по тебе скучаю. Очень». Запечатал, прижал личной печатью. Долго смотрел на готовое письмо, на аккуратные иероглифы, на каплю воска с оттиском. — Гаошунь! — крикнул он. Гаошунь появился на пороге мгновенно — будто только и ждал. — Отправь это срочно. Самой быстрой почтой. — Будет сделано, господин. Гаошунь взял письмо, поклонился и вышел. Джинши смотрел ему вслед, потом снова повернулся к окну. Луна уже поднималась над горами. «Ещё немного, — подумал он. — Ещё чуть-чуть». Он не знал, что письмо это пролежит под дверью её лавки три месяца. Что дожди размоют печать, солнце выжжет бумагу, а Корга, разбирая завал, выбросит его вместе с другим хламом, даже не взглянув. Не знал. И это было, наверное, к лучшему. --- В столице Лахань зашёл в тупик. Три недели он проверял всех пятерых. Следил, подкупал слуг, рылся в мусоре, слушал разговоры за стенами. Ничего. У каждого из пятерых было алиби. У каждого — связи. У каждого — возможность. И у каждого — идеальная репутация, которую они берегли как зеницу ока. Лахань сидел в кабинете отца, разложив перед собой бумаги. Свечи оплывали, за окном давно стемнело, но он всё вглядывался в иероглифы, будто надеялся увидеть в них что-то новое. — Они чисты, отец — сказал он, когда Лакан вошёл в комнату. — Настолько чисты, что это подозрительно. Лакан подошёл к столу, взглянул на бумаги. — Подозрительно? — переспросил он. — Слишком идеальные алиби. — Лахань откинулся на спинку стула, потёр переносицу. — У каждого на каждый час — свидетели, записи, встречи. Будто кто-то заметал следы. — Значит, там, где заметают следы, есть что прятать. — Да. — Лахань усмехнулся. — Только как к этому подобраться? Лакан молчал. Стоял у окна, смотрел на ночную столицу — на редкие огоньки в окнах, на тени прохожих, на далёкие башни императорского дворца. — Ждать, — сказал он наконец. — Рано или поздно Хо Юань объявится. Не может он сидеть в норе вечно. Ему нужны деньги, еда, связь с покровителем. — А если покровитель сам его убьёт? Чтобы не выдал? — Может. — Лакан повернулся к сыну. — Но тогда мы будем искать убийцу. И через него выйдем на заказчика. Лахань кивнул. Устало, но согласно. — А Маомао? — Маомао в безопасности. — Лакан посмотрел на север. — Пока мы ищем, она живёт своей жизнью. Это лучшее, что мы можем ей дать. Покой. — А если они узнают, где она? Те шестеро, что ушли? — Не узнают. — Лакан покачал головой. — Я выбрал это место сам. Там глушь, там лес, там никого. Рикусон её защитит. Лахань вздохнул. — Ты прав, отец. Но легче от этого не становится. — Знаю. — Лакан подошёл к сыну, положил руку ему на плечо. — Знаю. Но мы справимся. — Ты так уверен? — Я императорский стратег. — Лакан усмехнулся. — Я обязан быть уверенным. Хотя бы перед другими. Они помолчали. Где-то вдалеке пробили ночные стражи — десять ударов в гонг. Десять часов вечера. — Иди спать — сказал Лакан. — Завтра новый день. — А ты? — Я посижу ещё. Подумаю. Лакан остался один. Стоял у окна и смотрел на звёзды, которые мерцали в чёрном небе, и ни одна не дала ему ответа.