Старые тайны
15 марта 2026 г., 10:40
Ночь, опустившаяся над тренировочным плацем, была неестественно, пугающе тихой, абсолютно беззвездной и пронзительно, до дрожи в костях холодной. Однако колоссальный жар, исходящий от четырех гигантских костров, расставленных по периметру, обжигал бледные лица так, словно сам ночной воздух превратился в тяжелый, раскаленный песок. Мириады ярких, плюющихся огнем искр с громким, сухим треском взмывали в непроглядное черное небо, кружась в потоках горячего воздуха и напоминая рой светлячков, танцующих свой последний танец над открытой братской могилой.
Капитан Рея Фолк стояла в густой, спасительной тени высокой деревянной наблюдательной вышки, зябко и плотно запахивая полы своего темно-зеленого плаща. Тугая медицинская повязка на сломанных ребрах невыносимо чесалась, сдавливала грудь и больно тянула при каждом, даже самом неглубоком вдохе, но ноющая физическая боль сейчас полностью отступала на второй план. Вся её обостренная концентрация была направлена на площадь. На стройные, замершие в абсолютном оцепенении шеренги кадетов сто четвертого корпуса, чьи испуганные лица были резко освещены неровными, зловеще пляшущими всполохами пламени. Рядом с ней, привычно скрестив руки на груди и небрежно привалившись плечом к грубой деревянной опоре вышки, совершенно бесшумно стоял Леви. В резких, контрастных отблесках огня его точеный профиль казался высеченным из холодного, бледного мрамора. Они оба не проронили ни слова с тех пор, как вышли на улицу, но тяжелое, густое напряжение, повисшее между ними, можно было буквально резать клинками. Сегодня Разведкорпус собирал свою очередную кровавую жатву, и оба ветерана знали цену каждому неуверенному шагу.
На высоком дощатом помосте, подобно недосягаемому божеству возвышаясь над толпой перепуганных, ждущих приговора детей, стоял тринадцатый главнокомандующий Эрвин Смит. Он даже не пытался казаться добрым или понимающим. Он не пытался их утешить или вдохновить фальшивыми, сладкими лозунгами о чести и славе, которыми так щедро и лицемерно сыпали вербовщики из Военной Полиции. Эрвин возвышался над плацем как несокрушимый монумент безжалостной, отрезвляющей правде. Его тяжелый, пронизывающий насквозь, холодный взгляд голубых глаз медленно, почти осязаемо скользил по рядам кадетов. И под этим давящим взглядом подростки инстинктивно вжимали головы в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее.
— ...За этот долгий, кровавый месяц вы сполна познали тот первобытный, парализующий ужас, который внушают титаны, и навсегда осознали собственные жалкие пределы, — голос Эрвина, невероятно глубокий, ровный и пугающе мощный, эхом разносился над притихшей площадью, с легкостью перекрывая гулкий треск горящих поленьев. — Вы своими собственными глазами видели, как ваших друзей и товарищей заживо, с хрустом костей пожирают монстры. Но сегодня я пришел сюда не для того, чтобы вас жалеть или утешать. Я здесь исключительно для того, чтобы предложить вам добровольно присоединиться к нам. В самый ад.
Рея едва заметно прищурила серые глаза, отчаянно вглядываясь в дрожащие ряды сквозь дым костров. Она искала те самые знакомые лица, которые вытаскивала из залитого кровью и заваленного трупами подвала в Тросте.
Жан Кирштейн. Парень стоял во втором ряду, прямо напротив помоста. В ярком свете костра Рее было отчетливо, до мельчайших деталей видно, как крупная, бесконтрольная нервная дрожь колотит его высокое тело. Он кусал пересохшие губы до появления капелек крови; его пальцы то судорожно сжимались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, то бессильно разжимались. Рея прекрасно помнила, как всего несколько дней назад этот заносчивый мальчишка на крыше кричал о своей единственной мечте — безопасно служить во Внутренних землях. И всё же, вопреки всякой логике и инстинктам, сейчас он стоял здесь, глотая ночной воздух, и слушал.
— Вероятность погибнуть в вашей первой же экспедиции за стены составляет ровно тридцать процентов, — абсолютно безжалостно, сухим, ровным тоном, словно зачитывая статистику собранного урожая пшеницы, продолжил Эрвин.
Над плацем немедленно пронесся коллективный, сдавленный вздох искреннего ужаса. Кто-то в задних рядах не выдержал и тихо, жалобно всхлипнул, закрыв лицо руками.
— За следующие четыре года почти весь нынешний, опытный состав Разведкорпуса будет мертв, — тяжелые, не оставляющие надежды слова Командующего падали на притихшую толпу, как огромные каменные плиты, придавливая кадетов к земле. — Это не попытка вас запугать. Это наша объективная, ежедневная реальность. Те из вас, кто готов рискнуть своей единственной жизнью ради крошечного, призрачного шанса разгадать тайну титанов... останьтесь на этой площади. Остальные — вы абсолютно свободны. Можете прямо сейчас развернуться, уйти и присоединиться к другим родам войск. Никто вас не осудит.
Эрвин замолчал. Тишина, мгновенно опустившаяся на огромный плац, была тяжелее расплавленного свинца. Слышно было только низкое гудение голодного пламени, треск искр и прерывистое, паническое дыхание сотен перепуганных людей, принимающих самое важное решение в своей жизни. Командующий тяжело, словно на его плечи легла вся тяжесть небес, опустил глаза.
— Спросите себя прямо сейчас, заглянув в свою душу: готовы ли вы без остатка отдать свои сердца человечеству?
— Идеальная, безупречная речь, — едва слышно, одними побелевшими губами прошептала Рея, ни на секунду не отрывая прикованного взгляда от толпы. — Ни единой капли лжи или прикрас. Он сам, своими руками, дает им железобетонный шанс сбежать.
Леви, стоявший в тени рядом с ней, тихо, презрительно фыркнул, чуть поправив воротник плаща.
— Посмотрим, сколько из этих сопляков не обмочат свои форменные штаны от его хваленой честности. Люди слабы, Фолк.
Секунда. Две. Три удара сердца.
А затем строй, не выдержав психологического давления, ожидаемо дрогнул. Сначала очень медленно, неуверенно, по одному человеку, а затем всё быстрее, быстрее и массовее кадеты начали отворачиваться от помоста. Они опускали головы, пряча полные слез и стыда глаза от света костров, и спешно, почти бегом уходили в спасительную, обволакивающую темноту ночи. Звук сотен шагов, торопливо удаляющихся по гравию с площади, напоминал Рее пугающий звук осыпающейся в горах каменной лавины. Они уходили, сутулясь, физически сгорая от грызущего стыда за собственную трусость, но выбирая безопасную жизнь. Рея ни на секунду не винила их. Она сама когда-то, много лет назад не имела практически выбора - жалкая жизнь или Разведкорпус.
Она привычно скользила холодным, цепким взглядом по уходящим во тьму фигурам и вдруг резко зацепилась за знакомую светлую макушку. Энни Леонхарт. Миниатюрная блондинка с ледяным, пустым взглядом, которая так профессионально, с пугающей грацией и хладнокровием серийного убийцы вырезала титанов в подвале. Энни шла прочь, ни разу не оглянувшись на помост или остающихся товарищей. Её шаг был идеально ровным, размеренным, а осанка — безупречно прямой. Она уходила в Военную Полицию, не испытывая ни малейших угрызений совести.
Рея глубоко нахмурилась, сводя брови к переносице. Интуиция офицера, спасавшая ей жизнь десятки раз в самых безнадежных ситуациях, сейчас неприятно, тревожно заныла где-то под сломанными ребрами. Девушка с такими потрясающими, нечеловеческими боевыми навыками, совершенно не испытывающая страха перед видом крови или гигантов, добровольно, хладнокровно выбирает самую скучную, рутинную службу во Внутренних стенах? В этом решении не было ни капли логики.
«Я навсегда запомню твое лицо, Леонхарт. От тебя разит фальшью», — мысленно сделала глубокую зарубку в памяти капитан Фолк.
Шум сотен торопливых шагов начал постепенно стихать вдали. Густая пыль, поднятая в воздух убегающей в панике толпой, медленно, словно мелкий снег, оседала в желтом, тревожном свете костров. Рея перевела взгляд обратно на самый центр опустевшего плаца. Её сердце, давно закованное в толстую броню многолетнего армейского цинизма, внезапно пропустило один тяжелый, глухой удар. Там, в самом центре площади, в эпицентре обжигающего жара от костров, всё еще стояла жалкая, дрожащая, но так и не сдвинувшаяся с места горстка людей. Их было пугающе мало. Не больше двух десятков из всего выпуска.
Микаса Аккерман стояла с абсолютно прямой, несгибаемой спиной. Её бледное лицо в свете огня напоминало застывшую, идеальную фарфоровую маску, лишенную эмоций; черные, пустые глаза смотрели прямо сквозь Эрвина, устремив свой взор куда-то далеко — туда, где ждал её персональный бог, Эрен. Армин Арлерт, бледный как полотно и вспотевший от напряжения, трясся всем телом, словно в тяжелой лихорадке, но его ботинки словно намертво, корнями приросли к каменной земле. Саша Браус и Конни Спрингер стояли плечом к плечу, их перепачканные лица были густо залиты слезами отчаяния, губы тряслись, но они не сделали ни единого шагу назад. И Жан Кирштейн. Парень, который больше всех цеплялся за комфортную, сладкую иллюзию безопасности, стоял с крепко закрытыми глазами, тяжело, с хрипом дыша. Но его кулаки были упрямо, до побелевших костяшек сжаты на груди. Он в эту самую секунду насмерть боролся с собственным первобытным, животным инстинктом самосохранения — и, к удивлению Реи, побеждал его.
Чуть позади этой дрожащей группы, абсолютно неподвижно, как две гранитные, несокрушимые скалы, возвышались Райнер Браун и Бертольд Гувер. На их суровых лицах не было ни слез, ни сомнений. Только тяжелая, мрачная, давящая решимость солдат, которые добровольно, с открытыми глазами идут на свой эшафот.
Эрвин Смит, стоя на помосте, медленно, с тяжелым вздохом обвел взглядом оставшихся. В его суровых, властных голубых глазах на секунду, доступную лишь самым внимательным, мелькнуло глубокое, искреннее, безмерное уважение. И тут же — черная, непроглядная печаль человека, который только что своими собственными руками завербовал два десятка новых смертников.
— Если вам прямо сейчас, на этом самом месте, прикажут умереть... вы умрете? — голос Командующего прозвучал в тишине уже не так громко, но его тон пробирал до самых костей, вымораживая душу.
— Я не хочу умирать, сэр! — отчаянно, срывающимся голосом выкрикнул кто-то из рыдающих кадетов, глотая соленые слезы.
Эрвин едва заметно, печально и понимающе улыбнулся одними уголками губ.
— Вот как. Понятно... Вы все отлично держитесь. Отныне вы все — новые, полноправные солдаты Разведкорпуса! Я искренне приветствую вас в наших рядах! Это настоящий салют! Отдадим наши сердца!
Оставшиеся на площади кадеты, словно один слаженный механизм, резко, с громким, хлестким, синхронным хлопком ударили сжатыми правыми кулаками по левой стороне груди. В их красных, заплаканных глазах ярко и непокорно отражалось бушующее пламя костров.
— Отдадим наши сердца! — их слитный, полный отчаяния и невероятной решимости крик взвился в холодное ночное небо, смешиваясь с искрами костров и улетая за пределы стен.
Рея Фолк, всё так же стоящая в густой тени вышки, медленно, почти машинально повторила этот жест. Она с глухим стуком ударила кулаком в перчатке по плотной ткани куртки, точно в то место, где сейчас гулко билось её собственное сердце. Переломанные ребра немедленно отозвались острой, пронзающей грудь вспышкой боли, но она лишь упрямо, до скрипа крепче сжала зубы, не издав ни звука.
— Смотри на них, Леви, — предельно тихо, с хрипотцой произнесла Рея, ни на секунду не отрывая блестящего взгляда от этих изломанных, напуганных до смерти, но невероятно, пугающе сильных детей. В её ровном голосе звучала странная, горькая, почти материнская гордость. — Они только что пережили мясорубку. Они потеряли лучших друзей и иллюзии. Они прекрасно знают, что их шанс сдохнуть в первой же вылазке почти стопроцентный. И всё равно остались здесь стоять.
Леви медленно отлепился от деревянной колонны, выпрямляясь. Его бледное лицо, как всегда, оставалось непроницаемым, как маска, но взгляд серых глаз, устремленный на кадетов, потерял свою привычную, ленивую скуку. Он смотрел на них тяжело и внимательно. Так опытный кузнец смотрит на кусок раскаленной, еще не остывшей, но уже формирующейся стали.
— Они идиоты, Фолк, — ровно, безэмоционально ответил мужчина, резко поворачиваясь спиной к освещенному плацу и уверенно шагая в густую темноту ночи. — Отчаянные, сопливые, обреченные на смерть идиоты.
Он сделал пару шагов, а затем на секунду остановился, бросив на замершую Рею короткий, пронзительный взгляд через плечо.
— В точности такие же безнадежные идиоты, какими когда-то были мы с тобой. Пошли отсюда. Завтра на рассвете нам предстоит учить этих ходячих мертвецов выживать.
***
Старый, затерянный в лесах замок Разведкорпуса всегда жил по своим собственным, негласным законам, где колоссальное, постоянное напряжение привычно пряталось за маской повседневной, бытовой рутины. В просторной, полутемной каменной столовой, освещенной лишь тусклым, мерцающим светом нескольких масляных ламп на стенах, царило относительное затишье. Время неумолимо близилось к вечеру, тени по углам удлинялись. За длинным, грубо сколоченным дубовым столом, уставленным щербатыми деревянными мисками, собрались оба элитных отряда специального назначения. Эрен Йегер сидел с самого краю, низко опустив голову и угрюмо, невидящим взглядом глядя в свою недоеденную тарелку с остывшей, безвкусной похлебкой. Его юные руки, густо покрытые сетью свежих, красных шрамов от недавних, изнурительных экспериментов Ханджи по принудительному превращению, заметно, крупно подрагивали от абсолютного физического истощения. А прямо напротив него разворачивалась привычная, почти ритуальная словесная баталия, призванная хоть как-то снять стресс прошедшего дня. — Я тебе еще раз говорю, Бозард, твой хваленый стиль владения клинками — это просто издевательство над законами физики, — насмешливо фыркнула Тесс, лениво и громко помешивая ложкой в своей кружке с травяным отваром. — Ты транжиришь слишком много казенного газа на каждый разворот в воздухе. Если бы не Элд, постоянно прикрывающий твой слепой тыл, тебя бы сожрали и переварили еще в прошлом месяце. Оруо, как всегда оскорбившись, попытался скопировать фирменный, высокомерно-скучающий взгляд своего капитана, гордо скрестив руки на груди и вздернув подбородок. — Женщина, ты ничего не смыслишь в высоком искусстве истребления гигантов. Мой личный счет подтвержденных убийств говорит сам за себя. Я — разящий, неотвратимый клинок капитана Леви, а ты... — А ты сейчас опять глупо прикусишь свой длинный язык и забрызгаешь мне кровью чистую рубашку, — мгновенно парировала Тесс, небрежно, одним пальцем откидывая темную прядь со лба и победно ухмыляясь. Петра сидевшая между ними, тяжело, искренне вздохнула, обмениваясь многострадальным, полным усталости взглядом с Гюнтером. — Вы двое можете хотя бы за ужином не обсуждать боевую тактику и расчлененку? — мягко, но с явным укором в голосе попросила она, отодвигая свою тарелку. Рядом с ней молчаливый, крупный Ларс из отряда Реи методично, не проронив ни звука, доедал свой скудный паек. Он принципиально не участвовал в пустых спорах; его тяжелый, немигающий взгляд профессионального телохранителя непрерывно сканировал просторное помещение, словно он ожидал внезапной атаки прямо из глухих каменных стен замка. На другом конце длинного стола Каэл, активно, с энтузиазмом размахивая руками, увлеченно рассказывал отсутствующему Эрену о том, как капитан Фолк однажды в лесу в одиночку, на одних остатках газа завалила троих прыгающих девиантов. Сами капитаны, Рея и Леви, сидели за отдельным, небольшим круглым столиком у узкого стрельчатого окна, выходящего в ночной лес. Они крайне редко ужинали вместе со своими подчиненными, предпочитая шумным разговорам тишину и общество друг друга. Мужчина, одетый в идеально чистую белую рубашку, изящно держал фарфоровую чашку за верхние края, принципиально не продевая пальцы в фигурную ручку, и медленно, крошечными глотками пил свой обжигающе горячий черный чай. Рея, чье перебинтованное левое плечо всё еще противно, тягуче ныло от каждого движения, лениво и без аппетита ковырялась алюминиевой вилкой в остывших овощах. Они не вмешивались в перепалку своих людей, позволяя им выпустить пар. Этот непрерывный, раздражающий шум был хорошим признаком жизни. Пока солдаты ругаются, шутят и спорят — они не сходят с ума от парализующего страха перед завтрашним днем. Но внезапно уютную, бытовую тишину столовой нарушил звонкий, резкий, царапающий слух звук. Металлическая чайная ложка, скользнув, выскользнула из перебинтованной, дрожащей от усталости руки Эрена, ударилась о деревянный край стола и с громким, гулким лязгом упала на каменный пол. Разговоры за столом стихли буквально на секунду — все рефлекторно обернулись на звук, — но тут же возобновились с прежней силой. Обычная, ничем не примечательная бытовая оплошность измотанного подростка. Эрен, тяжело, виновато вздохнув, неловко наклонился вперед, протягивая руку к упавшей на камни ложке. И в следующую долю секунды никто в комнате не успел даже моргнуть. Раздался оглушительный, чудовищный, похожий на раскат ударившего рядом грома сухой треск. Яркая, ослепительно желтая вспышка молнии, рожденная прямо из воздуха, с ревом разорвала полумрак столовой, с силой ударив прямо в согнувшегося Эрена. Мощнейшая, обжигающая взрывная волна раскаленного, густого пара мгновенно сбила неосторожного Каэла со стула, отшвырнув его на пару метров. Массивный дубовый стол угрожающе, с треском прогнулся; миски, кружки и столовые приборы со звоном полетели на каменный пол, разбиваясь вдребезги. Воздух в замкнутом помещении мгновенно стал невыносимо, обжигающе горячим; резко, до тошноты запахло серой, озоном и паленым человеческим мясом. Там, где секунду назад сидел испуганный, уставший мальчишка, теперь, пробив деревянную столешницу насквозь и разнеся её в щепки, возвышалась чудовищная, освежеванная, лишенная кожи гигантская титанья рука. Она застыла в воздухе, окруженная плотными клубами густого белого пара. Сам Эрен, с широко распахнутыми глазами, ошарашенный и наполовину вплавленный в эту гору дымящихся, пульсирующих красных мышц, в абсолютном ужасе смотрел на то, что только что произошло с его телом. — Какого... — сипло, в панике выдохнул он, отчаянно, но безуспешно пытаясь вырвать свою настоящую, человеческую руку из плоти монстра. Инстинкты элитных бойцов, отточенные годами смертельных схваток, сработали гораздо быстрее здравой мысли. Громко, пронзительно зазвенела обнажаемая из ножен сталь. В одно короткое мгновение Оруо, Петра, Элд и Гюнтер, словно по команде, отскочили назад, опрокидывая стулья и на лету выхватывая клинки. Их лица мгновенно исказила слепая паника, густо смешанная с животной яростью и чувством предательства. Они плотным полукольцом окружили Эрена, направив острые лезвия прямо в его беззащитную шею. — Не двигайся! Ни с места! — истошно, срывая голос, заорал побледневший Оруо. Острие его клинка заметно дрожало в вытянутых руках. — Я перережу тебе глотку прямо здесь, Йегер! — Что ты задумал, чудовище?! — вторила ему Петра, её глаза расширились от неконтролируемого ужаса. — Докажи, что ты не враг человечества, докажи это прямо сейчас! Отряд капитана Фолк отреагировал совершенно иначе, демонстрируя иную школу выживания. Ларс, не издав ни единого звука и не проронив ни слова, плавным, невероятно быстрым хищным движением оказался прямо перед столиком своего капитана. Он заслонил Рею своей широкой спиной, обнажив лишь один короткий клинок, готовый отразить любую атаку. Тесс, мгновенно оценив ситуацию, грубо схватила за шкирку барахтающегося на полу, оглушенного Каэла и волоком оттащила его в безопасную слепую зону к стене, приготовившись к затяжному бою. — Ребята, стойте! Пожалуйста, стойте! Я не специально! Я клянусь, я просто потянулся за упавшей ложкой! — отчаянно, со слезами на глазах кричал Эрен, но его срывающийся голос безнадежно тонул в звоне стали и истеричных криках ветеранов отряда Леви. В их расширенных от страха глазах он снова, в одну секунду, перестал быть товарищем и стал безмозглым монстром, смертельной угрозой. Рея, всё это время неподвижно сидевшая за своим маленьким столиком у окна, даже не шелохнулась. Её лицо оставалось бесстрастной маской. Холодные, расчетливые серые глаза опытного аналитика скользнули по пульсирующей титаньей руке, затем по перепуганному, залитому потом лицу Эрена. Она, в отличие от паникующих солдат, сразу же заметила одну крошечную, но критически важную деталь: огромные, толстые пальцы гигантской руки аккуратно, почти нежно, не погнув металл, зажали между большим и указательным пальцами ту самую маленькую чайную ложку. Она медленно, спокойно перевела взгляд на Леви. Капитан Разведкорпуса сидел точно в той же расслабленной позе, что и минуту назад. Он не вскочил. Он не выхватил свое смертоносное оружие. Он даже не пролил ни единой капли чая из своей фарфоровой чашки. Его тяжелый, мрачный взгляд был устремлен исключительно на своих паникующих, готовых к убийству подчиненных, и в этом стальном взгляде читалось холодное, бездонное, давящее разочарование командира. — Ларс, опусти клинок немедленно. Ты загораживаешь мне вид на этот цирк, — абсолютно спокойно, не повышая голоса ни на полтона, произнесла Рея. В повисшей над столом звенящей истерике её ровный голос прозвучал как резкий, отрезвляющий щелчок пастушьего хлыста. Ветеран послушно, хоть и с явной, читаемой во взгляде неохотой, убрал оружие в ножны, медленно отступая на шаг в сторону, но оставаясь настороже. Леви медленно, подчеркнуто аккуратно поставил свою чашку на фарфоровое блюдце. Звон посуды в наступившей тишине показался оглушительным. — Успокойтесь, все четверо, — его голос был тихим, почти вкрадчивым, но он мгновенно, как ледяная вода, парализовал всех бунтующих в комнате. — Вы сейчас ведете себя как кучка истеричных, перепуганных новобранцев в их первый день за стенами. Уберите оружие. — Но капитан! — отчаянно, с надрывом не сдавался Оруо, всё еще не опуская дрожащих клинков от шеи Йегера. — Он же превратился! Он нарушил ваш прямой приказ! Он угроза! — Открой свои слепые глаза, Оруо, и включи мозги, — жестко вмешалась Рея, вальяжно откидываясь на спинку плетеного кресла. Она пренебрежительно кивнула в сторону дымящейся, неподвижной руки. — Он превратил ровно столько мышечной плоти, сколько было физически нужно, чтобы поднять с пола этот жалкий кусок металла. И посмотри на его лицо, идиот. Йегер сейчас напуган происходящим гораздо больше, чем вы все вместе взятые. Леви медленно, грациозно встал из-за стола, неспешным шагом подходя к застывшей с клинками группе. — Капитан Фолк абсолютно права, Бозард. Если бы он действительно хотел вас убить или сожрать, вы бы уже давно были размазаны ровным кровавым слоем по этим стенам. Опустите клинки. Это приказ. Он подошел вплотную к исходящей жаром титаньей руке, брезгливо, с отвращением поморщившись от ударившего в лицо запаха серы и горячей плоти, и посмотрел Эрену прямо в его расширенные от ужаса глаза. — Разберись с этим дерьмом, Йегер. И в следующий раз, ради всех святых, предупреждай меня, прежде чем устраивать здесь гребаную паровую баню. Отряд Леви, нервно переглянувшись и буквально сгорая от осознания собственного стыда и непрофессионализма, медленно, с громким щелчком опустил лезвия в ножны. Эрен, тяжело, прерывисто дыша и кривясь от боли, начал с влажным хрустом вырывать свою окровавленную человеческую руку из быстро испаряющихся, тающих мышц гиганта. Опасный инцидент был официально исчерпан, но липкий, холодный осадок первобытного страха повис в спертом воздухе столовой тяжелой, невидимой, ядовитой пылью. Глубокая, безлунная ночь плотным, черным саваном накрыла старый замок. В аскетичном, лишенном всяких украшений кабинете Леви горела лишь одна маленькая масляная лампа на столе, бросая длинные, причудливо танцующие тени на заставленные книжные шкафы и безупречно, до блеска вычищенный рабочий стол. За приоткрытым окном в лесу монотонно, гипнотически стрекотали невидимые цикады. Их звук обычно убаюкивал, но два человека, находившиеся в этой комнате, совершенно не собирались спать этой ночью. Рея тихо сидела на потертом кожаном диване у дальней стены. Она давно сняла жесткую форменную куртку, оставшись лишь в простой, просторной белой рубашке. Три верхние пуговицы были небрежно расстегнуты, открывая бледную ключицу и вид на широкую, тугую белую повязку, надежно фиксирующую её левое плечо. В полумраке она выглядела непривычно уставшей, измотанной, почти хрупкой — полностью лишенной своей обычной, колючей, непробиваемой офицерской брони. Леви стоял к ней спиной у небольшого столика, молча заваривая новую порцию крепкого чая. Его скупые движения были идеальными, точными, выверенными до миллиметра, почти ритуальными. В этой густой, ночной тишине тихий звон фарфора и бульканье кипятка казались невероятно громкими, но успокаивающими звуками. Закончив, он плавно обернулся, держа в руках две дымящиеся чашки, подошел к дивану и молча протянул одну ей. Рея благодарно кивнула и осторожно приняла её здоровой правой рукой. В момент передачи фарфора их пальцы на одну короткую секунду соприкоснулись. Руки Леви, как и всегда, были прохладными, с твердыми, загрубевшими мозолями от многолетнего владения клинками. — Твои хваленые элитные люди сегодня чуть не наделали в штаны от страха, — очень тихо, не нарушая атмосферы ночи, произнесла брюнетка. Она сделала маленький, осторожный глоток. Терпкий, идеальной крепости и температуры напиток приятным теплом согрел горло и немного снял напряжение. Леви сел в глубокое кресло прямо напротив нее, привычно, двумя пальцами взяв свою чашку за верхние края. В неровном, теплом свете масляной лампы его резкие черты лица казались высеченными из теплого мрамора. — Страх — это полезный инструмент. Он держит их в необходимом тонусе, не дает расслабиться, — так же тихо, глядя в свой чай, ответил он. — Но сегодня этот страх сделал их откровенно глупыми. Они позорно поддались слепой панике, перестав думать головой. В реальном бою за стенами такая потеря контроля стоит жизни всему отряду. — Они просто не ожидали смертельной угрозы изнутри, Леви. Пойми их, — Рея чуть покачала головой, защищая солдат. — Для них, как и для всех нас всю жизнь, титаны — это безмозглые враги, находящиеся строго по ту сторону огромной стены. А теперь этот самый враг сидит и ужинает с ними за одним столом, роняя ложки. Это ломает любую здоровую психику. Она медленно подняла на него взгляд. В мягком полумраке кабинета её серые, обычно холодные глаза казались почти черными, бездонными и пугающе проницательными. — А ты? — прямо спросила она, не отводя взгляда. — Ты сам не испугался ни на секунду, когда в метре от тебя полыхнула молния и появилось мясо? Леви не ответил сразу. Он долго, не моргая, смотрел на неё поверх тонкого края своей фарфоровой чашки. Тишина, повисшая между ними, была плотной, осязаемой, но совершенно не давящей. Это была та самая редкая, драгоценная тишина абсолютного, безусловного доверия, которую они выстраивали годами, раз за разом прикрывая друг другу спины в лесах, густо залитых кровью их менее удачливых товарищей. — Я в этой жизни боюсь только одного, Рея, — его голос стал чуть глубже, чуть тише и заметно хриплее обычного. — Я боюсь не успеть. Он медленно опустил чашку на стол, так, что она даже не звякнула о блюдце, и чуть подался вперед, сокращая расстояние между ними. Его тяжелый взгляд скользнул по её перевязанному плечу, по белой ткани рубашки, надолго задержавшись на тонком, выцветшем шраме над её правой бровью — вечном напоминании о том дне, когда он тоже едва не опоздал. — В Тросте, на той проклятой крыше... когда у тебя кончился газ в баллонах и ты начала падать... Я был ровно в одной секунде от того, чтобы опоздать навсегда. Рея замерла на диване, перестав дышать. Леви никогда, ни при каких обстоятельствах не говорил о своих настоящих чувствах так прямо. Для глубоко закрытого, травмированного человека, каким он был, подобные слова были равносильны полному обнажению души перед другим. И то, что он добровольно заговорил об этом своем страхе именно сейчас, в темноте, ясно показывало, насколько сильно, до самых глубин его черствого сердца, на самом деле его задело её падение. Она аккуратно поставила свою чашку на столик рядом с его. Немного подавшись навстречу, превозмогая тянущую боль в ребрах, Рея протянула здоровую руку и очень мягко, кончиками пальцев коснулась его запястья. Её прикосновение было невесомым, легким, как взмах крыла бабочки, но Леви не вздрогнул и не отстранился. — Но ты успел, — её голос был невероятно мягким, почти нежным — это была та самая, скрытая от всего остального мира интонация, которую за всю её жизнь слышал только он один. — Ты всегда успеваешь, Леви. Я без колебаний доверила тебе свою единственную жизнь в тот самый день, когда мы с тобой впервые вместе выехали за ворота Стены. И я ни разу, ни на одну секунду об этом не пожалела. Леви медленно перевел свой взгляд с её тонкой руки, лежащей на его запястье, на её приоткрытые губы, а затем снова заглянул прямо в глаза. В этот застывший во времени момент между ними не существовало никаких воинских титулов, не было тяжелого долга перед вымирающим человечеством, не было гниющей, коррумпированной системы Парадиза и титанов-оборотней. Были только два бесконечно одиноких, изломанных многолетней войной человека, которые чудом нашли друг в друге свой единственный, надежный островок стабильности в океане крови. Он медленно, бережно накрыл её руку своей теплой ладонью. Его шершавые пальцы чуть сильнее сжались на её коже, словно он отчаянно проверял, реальна ли она сейчас, здесь, теплая ли в ней течет кровь, или она — лишь очередной призрак его прошлого. — Пообещай мне кое-что, Фолк, — очень тихо, почти неслышно произнес он, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. — Смотря что, капитан, — она слабо, одними уголками губ улыбнулась ему в ответ. — Если этот проклятый мир окончательно сойдет с ума и покатится в бездну... постарайся не умереть глупой смертью. Не смей умирать раньше меня. Слова прозвучали в тишине кабинета не как просьба, а как нерушимая клятва. Горькая, безжалостная ирония судьбы заключалась в том, что именно она, Рея Фолк, вскоре станет неотъемлемой, страшной частью этого грядущего безумия. И именно эти сильные руки, которые сейчас так бережно и нежно сжимали её пальцы в темноте, однажды будут отчаянно пытаться её убить. — Обещаю, — едва слышно прошептала Рея, скрепляя договор и даже не подозревая, какую непомерную, кровавую цену ей придется в итоге заплатить за это единственное слово.***
Спустя несколько напряженных дней старый, заросший темным плющом замок Разведкорпуса окончательно проснулся, стряхнув с себя вековую пыль и мрачную тишину. Капитан Рея Фолк стояла на открытой, продуваемой ветрами каменной галерее второго этажа, тяжело опираясь здоровой правой рукой о холодные, выщербленные временем перила. Утренний лесной воздух был по-весеннему свежим, колким и пах влажной хвоей. Сломанные в Тросте ребра всё еще отзывались тупой, ноющей болью при каждом глубоком вдохе, заставляя дышать поверхностно, но самую жесткую, тугую повязку с левого плеча уже сняли, заменив на более легкую медицинскую перевязь. Она снова могла носить форменную куртку по уставу, гордо демонстрируя Крылья Свободы, хотя до полного возвращения к изнурительным тренировкам с устройством пространственного маневрирования оставалась еще минимум пара долгих недель. Прищурившись от яркого солнца, она молча наблюдала за тем, как далеко внизу, в мощеном дворе, Леви безжалостно муштровал свой элитный отряд. Он заставлял раскрасневшихся, тяжело дышащих ветеранов перемывать каменные полы конюшен уже во второй раз за это утро. Даже с высоты второго этажа Рея безошибочно видела, как струной напряжена его прямая спина под светлой рубашкой. После того инцидента с рукой титана в столовой Леви стал еще более закрытым, колючим и маниакально требовательным к каждой мелочи. — Признайся честно, Фолк, ты ведь просто стоишь здесь и эстетически любуешься тем, как Леви виртуозно орудует шваброй. Рея даже не вздрогнула и не потянулась к клинку. Она лишь устало, обреченно прикрыла глаза, когда рядом с ней на каменные перила с тяжелым, театральным вздохом навалилась майор Ханджи Зоэ. Очки безумной ученой, как и всегда, были съехавшими набекрень, волосы торчали во все стороны, а на бледной щеке красовалось подозрительное, уже подсохшее бурое пятно — скорее всего, кровь или слюна Сонни или Бина. Этих двух семиметровых титанов Разведкорпусу удалось захватить живыми, и теперь Ханджи сутками пропадала в их загонах, ставя свои жутковатые эксперименты. — Я любуюсь исключительно тем потрясающим фактом, что мне самой сегодня не нужно выгребать лошадиный навоз, Ханджи, — ровно, не меняя интонации, ответила Рея, даже не поворачивая головы в сторону майора. — Как поживают твои очаровательные подопытные? Еще не откусили тебе дурную голову от переизбытка нежных чувств? — О, Сонни сегодня утром был просто невероятной душкой! Мы проверяли его нейронную реакцию на острые болевые раздражители в области глаз, и он так мило, так трогательно тянулся ко мне своими огромными ручищами... — Ханджи мечтательно, с искренней любовью вздохнула, но тут же хитро прищурила карие глаза за линзами очков и бесцеремонно толкнула девушку острым локтем в здоровый бок. — Эй, не переводи тему, Фолк. Я же не слепая. Я прекрасно вижу, как вы двое друг на друга смотрите, когда думаете, что никто не замечает. Рея наконец медленно повернулась к подруге, скептически изогнув темную бровь над шрамом в немом, холодном вопросе. — Да брось! — Ханджи эмоционально всплеснула длинными руками, едва не сбив очки с носа. — Наш дорогой Леви обычно смотрит на окружающих людей так, будто мысленно прикидывает, куда именно в их анатомии удобнее всего вонзить клинок. А на тебя... Он смотрит на тебя как на свой самый любимый, безумно дорогой чайный сервиз. Очень ценный, очень хрупкий, редкий фарфоровый сервиз, который он готов бережно протирать чистой тряпочкой целую вечность. — Я скорее похожа на старую, покрытую сколами и треснувшую армейскую кружку, Зоэ. И ради стен, прекрати нести сентиментальную чушь. Между нами нет и не может быть «ничего такого», — жестко, с металлом в голосе отрезала Рея, отворачиваясь обратно к залитому солнцем двору. Слова прозвучали твердо, по-уставному уверенно, но где-то глубоко внутри девушки, под переломанными ребрами, что-то предательски дрогнуло. Она сама, будучи прагматичным офицером, не могла дать точное, логичное определение тому, что именно происходило между ней и Леви эти последние годы. Это совершенно точно не было похоже на ту возвышенную, глупую влюбленность, о которой с придыханием писали в дешевых бульварных романах, контрабандой привозимых из Внутренних земель. Это была тяжелая, глубокая, намертво въевшаяся под кожу привязанность двух безнадежно изломанных людей. Они оба были слишком травмированы потерей товарищей, слишком покрыты шрамами, чтобы говорить о любви, но при этом слишком сильно, до животного страха зависели друг от друга, чтобы просто сухо называться «сослуживцами». Они просто выживали вместе в этом аду. И пока им обоим этого было вполне достаточно. Ханджи тихо, понимающе хихикнула, явно не поверив ни единому слову из гневной тирады капитана, но развить свою излюбленную тему так и не успела. Тяжелые, окованные ржавым железом деревянные ворота замка с протяжным, оглушительным скрипом отворились, впуская внутрь клубы дорожной пыли. Во внутренний двор медленно, под стук копыт въехали три крытые повозки. Леви далеко внизу мгновенно замер, опершись двумя руками на длинную ручку швабры и превратившись в изваяние. Эрен Йегер, с трудом тащивший тяжелое деревянное ведро с мыльной водой, от неожиданности выронил его. Ведро с грохотом упало, расплескав грязную воду по чисто вымытой брусчатке, но Леви даже не обратил на это внимания. Из остановившихся повозок, неуверенно озираясь по сторонам, начали по одному спрыгивать подростки. На их хрупких плечах ярко, вызывающе гордо развевались новенькие, еще не знавшие запаха въевшейся титаньей крови и дорожной грязи темно-зеленые плащи с бело-синими Крыльями Свободы. Выжившие добровольцы из 104-го кадетского корпуса наконец-то прибыли в свой новый дом. — А вот и наше свежее мясо, — мрачно пробормотала Ханджи, мгновенно стирая с лица улыбку и становясь пугающе серьезным офицером. Рея тяжело оттолкнулась от каменных перил, поправляя воротник куртки. — Идем. Командующий Эрвин просил нас лично присутствовать при окончательном распределении по отрядам. Спустя ровно пятнадцать минут новобранцы, стараясь не выказывать волнения, выстроились в одну ровную, натянутую как струна шеренгу посреди вымытого двора. Прохладный ветер трепал их чистые зеленые плащи. Для огромного плаца их было катастрофически, пугающе мало — всего пара десятков детей из огромного, подававшего надежды выпуска. Рея очень медленно, чеканя каждый шаг своими тяжелыми сапогами, шла вдоль вытянувшегося строя, привычно заложив руки за спину. Леви стоял чуть поодаль, в тени арки, скрестив руки на груди и молча, не моргая сверля новичков своим фирменным, тяжелым ледяным взглядом. От одного только этого взгляда Сильнейшего воина некоторые кадеты инстинктивно, покрываясь мурашками, вжимали головы в плечи. Она безошибочно узнавала эти перепачканные сажей лица, которые видела в Тросте. Бледный, физически слабый, но полный какой-то новой, внутренней решимости Армин. Микаса Аккерман, чей темный взгляд всё так же оставался пугающе пустым, холодным и мертвым для окружающих, но теперь был словно невидимой стальной цепью намертво прикован к Эрену, стоящему позади капитана Леви. Высокий, широкоплечий, абсолютно собранный Райнер Браун и возвышающийся над всеми, нервно сглатывающий Бертольд Гувер. «Энни Леонхарт среди них ожидаемо нет», — с холодным расчетом мысленно отметила Рея, не обнаружив миниатюрную блондинку. Но внезапно мерный шаг капитана Фолк замедлился, а затем и вовсе остановился. Рея замерла прямо напротив высокого, русого парня, который изо всех сил, до побелевших костяшек стискивал кулаки по швам и старался смотреть прямо перед собой, отчаянно пытаясь не выдавать крупной дрожи в коленях. — Кирштейн, — медленно, растягивая гласные, протянула Рея. В её обычно ровном, лишенном эмоций голосе проскользнула неподдельная, искренняя тень глубокого удивления. Жан нервно дернул острым кадыком, побледнел еще сильнее и вытянулся по стойке смирно так резко, что хрустнули позвонки, с громким хлопком ударив кулаком по сердцу. — Капитан Фолк, мэм! Рея чуть склонила голову набок, прищурив серые глаза и очень внимательно, словно препарируя, изучая его вытянутое лицо. То самое лицо перепуганного, эгоистичного парня, который в Тросте, на обваливающейся крыше, был готов скорее умереть от страха, чем обнажить клинки и сражаться. — Я была абсолютно уверена, что прямо сейчас ты с комфортом протираешь своей задницей мягкие шелковые кресла в каком-нибудь кабинете во Внутреннем округе, Кирштейн, — холодно произнесла Рея, глядя ему прямо в глаза. — Ты ведь на каждом углу кричал, что спишь и видишь, как будешь безопасно служить в Военной Полиции, подальше от титанов. Что же заставило тебя сегодня надеть этот зеленый плащ смертника? Жан на секунду, не выдержав её пронзительного взгляда, опустил глаза к земле. В его памяти мгновенно, болезненной вспышкой всплыло изуродованное, разорванное пополам тело Марко Бодта — его лучшего друга, лежащее в луже крови на грязной улице Троста. Челюсти Жана сжались с такой силой, что заходили желваки. Он резко поднял потемневший взгляд на капитана Фолк, и теперь в этом взгляде не было ни единой капли от прежнего, трусливого и эгоистичного мальчишки. Перед ней стоял надломленный солдат. — Я принял решение... что категорически не хочу, чтобы мои собственные кости однажды превратились в жалкий, безымянный пепел, пока я трусливо прячусь за чужими спинами, мэм, — твердо, не срывающимся голосом ответил Жан, глядя ей прямо в глаза. — И к тому же... кто-то же должен присматривать за этим суицидальным идиотом Йегером. Эрен, стоявший позади Леви как привязанный, возмущенно дернулся вперед, открыв рот для оскорбления, но звонкий, воспитательный подзатыльник от Оруо мгновенно вернул малолетнего титана обратно в строй. Рея молча, не моргая, смотрела на Жана несколько долгих, напряженных секунд, взвешивая его ответ, а затем уголок её бледных губ дрогнул в едва заметной, скупой, но абсолютно искренней одобрительной усмешке. — Похвальное решение. Но не обольщайся слишком сильно, Кирштейн. Здесь, в наших рядах, твои кости точно так же могут стать обгоревшим пеплом в любой день, — безжалостно констатировала она. — Разница заключается лишь в том, что этот пепел мы с гордостью подожжем сами. Она развернулась на каблуках и твердым шагом пошла к центру строя, встав точно между монументальным Эрвином и скучающим Леви. Командующий Смит окинул жидкую шеренгу выживших своим тяжелым, пробирающим до мурашек, вдохновляющим взглядом лидера. — Вы добровольно сделали выбор, который подавляющее большинство нормальных людей назовут чистым безумием, — глубоко, звучно произнес Эрвин, и его голос эхом отразился от каменных стен замка. — Добро пожаловать в Разведкорпус. Сегодня вам дается день, чтобы отдохнуть и привести в порядок свое снаряжение. А уже завтра на рассвете мы начнем безжалостно выбивать из вас остатки страха и делать из вас настоящих солдат человечества. Распределение по элитным отрядам! Леви сделал полшага вперед, выходя из тени арки. — Йегер и Аккерман — немедленно ко мне, — коротко, сухо бросил он, даже не глядя на них. Микаса немедленно, словно только этого и ждала, шагнула из строя. Её красивое лицо оставалось абсолютно непроницаемой маской. Леви был прагматиком до мозга костей — он совершенно не собирался отдавать такого гениального, от природы одаренного бойца, да еще и с такой подозрительно знакомой фамилией, под командование кому-то другому. Рея плавно перехватила инициативу. В своем отряде ей остро нужны были не слепые фанатики, а те, кто умеет холодно думать головой и чьи руки не дрожат в критический момент, когда газ на исходе. — Кирштейн, Арлерт, Браун и Гувер. Сделайте шаг вперед. Вы четверо поступаете в оперативный резерв моего отряда, — звонко скомандовала она. — Мои ветераны, Ларс и Тесс, лично выбьют из вас всю оставшуюся кадетскую дурь на тренировочном полигоне. Каэл сейчас покажет вам расположение ваших казарм и столовой. Вопросы есть? — Никак нет, капитан Фолк! — громко, слаженно хором отозвались четверо парней, вытянувшись по струнке. Высокий Райнер Браун с силой ударил кулаком по левой стороне груди. Его мужественное, открытое лицо выражало абсолютную, непоколебимую преданность идеального солдата. Рея скользнула по нему взглядом и на какую-то неуловимую долю секунды встретилась с ним глазами. Ей внезапно показалось, что в глубине радужки этого крепкого, полного сил блондина мелькнула жуткая тень такой же тяжелой, разрушительной, старческой усталости, какую она сама каждый божий день видела в зеркале по утрам. Тогда, стоя посреди освещенного солнцем двора, опытный капитан Разведкорпуса еще не знала и не могла знать, что этот образцовый парень перед ней — это тот самый несокрушимый Бронированный титан, безжалостно проломивший ворота Стены Мария и убивший тысячи людей. Но обостренное чутье выжившего ветерана, которое никогда её не подводило, тихо заскреблось под ребрами, подсказывая: этот Браун скрывает внутри себя гораздо, гораздо больше, чем показывает наружу. — Разойдись, — коротко приказала Рея, отпуская их. Новобранцы с коллективным, тяжелым облегчением выдохнули, расслабляя плечи и разбиваясь на небольшие группы, следуя за назначенными ветеранами. Каменный двор быстро наполнился приглушенными, нервными голосами и звоном снаряжения. Леви медленно, бесшумно подошел к Рее, краем серых глаз пристально, не моргая провожая стройную фигуру Микасы. Девчонка уже успела проскользнуть через двор и встать плотно рядом с Эреном, сверля окружающих взглядом, словно преданный, готовый броситься сторожевой пес. — Аккерман, — очень тихо, только для ушей Реи произнес Леви, почти задумчиво пробуя эту редкую фамилию на вкус. — Эта девчонка в бою одна стоит десятерых опытных солдат, — так же тихо ответила девушка, поворачиваясь к нему лицом. — Я видела её в деле в Тросте. Но она психологически абсолютно нестабильна. Если этому идиоту Йегеру будет угрожать хоть малейшая реальная опасность — она без колебаний перережет глотки нам всем, невзирая на звания и форму. Следи за ней очень внимательно, Леви. Одержимость делает людей непредсказуемыми. — Я всегда предельно внимательно слежу за теми сомнительными людьми, кто держит обнаженные клинки у меня за спиной, Фолк, — ровно, с ноткой скрытой угрозы ответил он. Затем его серые глаза оторвались от Микасы и внимательно, почти изучающе остановились на бледном лице Реи. — Иди к себе в кабинет, Фолк. Ты сегодня слишком долго стоишь на ногах для человека со сломанными костями. Твоя Тесс лично отчитается мне о размещении твоих новых щенков в казармах. В его сухих, рубленых словах звучал официальный, неоспоримый приказ старшего по званию командира. Но Рея безошибочно, с теплотой уловила в этом приказе ту самую скрытую, неуклюжую заботу, о которой всего полчаса назад так восторженно щебетала несносная Ханджи на балконе. — Слушаюсь, капитан Леви. Как скажете, — с легкой, едва заметной иронией в голосе отозвалась она. Рея развернулась на каблуках и, придерживая больной бок, направилась в сторону спасительной тени лестницы, ведущей в замок. Завтра на рассвете начнутся изнурительные, ломающие кости тренировки. Завтра они начнут методично и безжалостно готовиться к 57-й масштабной экспедиции за стены — грандиозной операции, которая обернется непредсказуемой кровавой баней в Лесу Гигантских Деревьев и навсегда, безвозвратно изменит судьбу каждого живого человека в этом старом замке.***
Первая, бесконечно долгая ночь в заброшенном замке Разведкорпуса для измотанных новобранцев 104-го корпуса оказалась настоящим, жестоким испытанием на прочность. Ледяные, пронизывающие до костей сквозняки беспрепятственно гуляли по длинным каменным коридорам, завывая в пустых оконных проемах, как голодные фантомы погибших солдат. А тонкие, сырые соломенные матрасы на дощатых койках казались набитыми острыми камнями, не давая расслабить ноющие после Троста мышцы ни на секунду. Тяжелое, серое утро началось еще до рассвета. Тишину разорвал пронзительный, бьющий по натянутым нервам свисток дежурного офицера, от которого у невыспавшихся кадетов буквально заложило уши. В просторной, полутемной столовой, зябко кутаясь в форменные куртки и ёжась от въевшейся в стены сырости, за длинным дубовым столом сгрудилась неразлучная троица. Саша Браус, подперев щеку рукой, уныло, без всякого аппетита ковыряла деревянной ложкой слипшуюся, серую, абсолютно безвкусную овсянку. Её осунувшееся лицо в этот момент выражало величайшую скорбь всего человечества. — Если Разведкорпус — это хваленая элита, последняя надежда стен и всё такое... — страдальчески, едва не плача протянула она, глядя в тарелку, — то почему, скажите на милость, мы сейчас едим то же самое дерьмо, что и свиньи в моем родном Рагако? Я клянусь вам всем, у меня галлюцинации! Я отчетливо чувствую запах жареной картошки со стороны офицерской кухни. Это просто физически невыносимо! Конни Спрингер, сидевший рядом, с огромным трудом продирая слипающиеся глаза, зевнул так широко, что едва не вывихнул нижнюю челюсть, издав при этом звук умирающего тюленя. — Заткнись, Саша, ради стен. И не скули, — хрипло проворчал он, потирая лицо грязными руками. — Скажи спасибо богам, что нас самих тут еще не пустили на мясо. Я всю эту проклятую ночь не сомкнул глаз, ждал, что потолок этого гнилого замка рухнет мне прямо на голову. Жан Кирштейн сидел напротив них, опираясь локтями о стол и мрачно, не моргая сверля тяжелым взглядом дно своей пустой жестяной кружки. Под его глазами залегли такие глубокие, темные тени, словно он постарел лет на десять. Он действительно не спал. Ни минуты. Каждый раз, когда усталость брала верх и он закрывал веки, он снова, с пугающей яркостью видел пылающие улицы Троста, изуродованное лицо Марко и слышал влажный хруст ломающихся костей. — Привыкайте, идиоты, — сквозь плотно сжатые зубы процедил Жан, с отвращением отодвигая от себя нетронутую миску с кашей. — Мы больше не в теплом кадетском корпусе. Мы добровольно записались в смертники. И здесь никто не будет подтирать нам носы или гладить по головке. В этот самый момент мимо их стола с оглушительным грохотом деревянных шарниров пронесся Йегер. Мальчишка был тяжело нагружен высоченной стопкой массивных деревянных тренировочных манекенов. Прямо за ним, по пятам, как стервятник за раненой добычей, следовал Бозард, беспрестанно, скрипучим голосом раздавая унизительные указания. Эрен, такой же невыспавшийся, раздраженный и злой, как и все остальные, неловко покачнулся под тяжестью ноши и случайно, довольно сильно задел плечом сидящего Жана. — Эй, суицидальный болван! Глаза разуй, куда прешь! — мгновенно, как спичка, вспыхнул шатен, с грохотом отодвигая скамью и вскакивая на ноги. Накопленный за ночь тяжелый стресс требовал немедленного физического выхода, и вечно лезущий на рожон Йегер был для этого просто идеальной, законной мишенью. Эрен остановился, тяжело дыша. Он с громким, гулким стуком сбросил связку манекенов на каменный пол и медленно развернулся к Кирштейну, добела сжав кулаки. Его покрасневшие от недосыпа глаза полыхнули привычной, слепой яростью. — А ты что-то имеешь против, лошадиная морда?! — прошипел Эрен, делая шаг навстречу. — Я, в отличие от некоторых, уже час на ногах и выполняю приказы офицеров, пока ты тут сидишь и ноешь над тарелкой, как маленькая девочка! — Я ною?! Да я сейчас эту тарелку с дерьмом тебе прямо на башку надену, ручной ты монстр! Они сцепились бы в драке в ту же секунду, перевернув стол, если бы прямо между ними, словно из воздуха, не выросла темная, давящая тень. Леви материализовался из ниоткуда. Он даже не стал повышать свой голос, не стал кричать или доставать оружие. Но от одного его ледяного, тяжелого, мертвого взгляда, брошенного на кадетов, оба парня мгновенно застыли на месте с поднятыми кулаками, словно намертво вмерзли в ледяной камень. Температура в радиусе пяти метров, казалось, упала на десяток градусов. — Если у вас двоих с самого утра так много лишней, нерастраченной энергии, — абсолютно ровно, скучающим тоном произнес капитан. Он элегантным движением смахнул какую-то несуществующую, микроскопическую пылинку с манжета своей идеально выглаженной белоснежной рубашки. — То вы оба прямо сейчас, немедленно отправитесь чистить выгребные ямы за южной казармой. И делать вы это будете собственными зубными щетками. А после этого пробежите тридцать кругов по лесу в полном снаряжении. Хотите прямо сейчас проверить запас моего терпения, щенки? — Н-никак нет, Капитан! — испуганно, срываясь на писк, хором выкрикнули Эрен и Жан, стремительно бледнея и неуклюже отдавая воинский салют дрожащими руками. Из-за соседнего, пустого офицерского стола неожиданно раздался тихий, откровенно издевательский женский смешок. Капитан Фолк сидела там, вальяжно закинув ногу на ногу в высоких сапогах, и лениво, с наслаждением попивала свой горячий, ароматный утренний чай, заваренный лично мужчиной. — Оставь их в покое, Леви. Детям просто необходимо как-то выпустить пар после ночных кошмаров, — её низкий голос был густо, до краев пропитан ядом и отборным армейским сарказмом. — Иначе они перегрызут друг другу глотки прямо здесь, в столовой, еще до того, как мы официально выпустим их на спарринги. А мне для тренировок нужны целые, живые кадеты, а не инвалиды. Свежее мясо, выдвигаемся во внутренний двор ровно через десять минут. Кто из вас опоздает хоть на секунду — станет живой приманкой для новых экспериментов майора Ханджи. Я лично об этом позабочусь. Одного только вскользь брошенного упоминания имени безумного ученого-майора с лихвой хватило, чтобы огромная столовая опустела в абсолютные рекордные сроки. Подростки смели остатки еды и растворились в коридорах, гремя посудой. Широкий тренировочный двор был щедро залит холодным, беспристрастным утренним светом. Свежий лесной воздух непрерывно звенел от сухого, звонкого лязга сталкивающихся деревянных тренировочных клинков, шарканья сапог по брусчатке и тяжелого, сбитого дыхания десятков людей. Рея, запахнув плащ, сидела на аккуратно сложенных пустых ящиках из-под газовых баллонов. Левое плечо под легкой повязкой всё еще предательски тянуло, что категорически не позволяло ей лично участвовать в полноценных, контактных боях с новобранцами. Но её цепкий, холодный взгляд опытного инструктора не упускал ни одной, даже самой мелкой детали на плацу. Она очень внимательно, чуть прищурившись, наблюдала, как Жан и Райнер яростно обмениваются тяжелыми ударами в центре двора. Браун двигался как тяжелый бронированный танк; его низкая стойка была безупречной, как по учебнику, а удары сокрушительными. Жан, уступая в массе, брал отличной природной ловкостью и скоростью, но капитану было ясно видно: Кирштейну катастрофически не хватало холодного, циничного расчета. Он бил на эмоциях, открывая спину. — Капитан! — внезапно раздался не в меру радостный, громкий голос прямо над её левым ухом. Рея тихо, обреченно простонала сквозь зубы и на секунду прикрыла глаза, прося у богинь стен терпения. Каэл, её личное стихийное бедствие, стоял прямо рядом с ящиками. Он весь светился от счастья, как начищенный до блеска праздничный медяк, и заботливо протягивал ей большую железную кружку со свежей, холодной колодезной водой. — Я принес вам попить, капитан Фолк! А еще я только что лично проверил все кожаные крепления на вашем УПМ в оружейной, пара ремней были немного разболтаны, но я всё туго затянул по инструкции! Может, вам принести теплый плащ из комнаты? Там ветер поднимается со стороны леса... — Каэл, — Рея медленно, очень медленно открыла глаза. В её стальном, немигающем взгляде сейчас отчетливо читалось совершенно искреннее, не прикрытое уставом желание совершить жестокое, хладнокровное убийство своего подчиненного. — Если ты сейчас же не прекратишь виться вокруг меня, как назойливая, влюбленная муха над навозной кучей, я клянусь, я отправлю тебя драить крышу южной башни. Снаружи. В дождь. И без страховочного троса. Светловолосый парень ничуть не испугался и не обиделся на угрозу. Его улыбка стала только шире, и он браво отдал честь, приложив кулак к груди: — Слушаюсь, мэм! Никак нет! Но я просто хотел убедиться, что вам комфортно... Неподалеку, буквально в пяти шагах от них, Жан, увлекшись атакой, ожидаемо получил очень чувствительный, жесткий удар тупым деревянным мечом по ребрам от невозмутимого Райнера. Кирштейн отшатнулся назад, выронив один клинок, и, тяжело, со свистом дыша, оперся обеими руками о свои колени, пытаясь восстановить дыхание. Услышав непрерывную, жизнерадостную болтовню Каэла, парень презрительно, криво скривился и негромко, но отчетливо бросил Конни, стоявшему рядом с запасными клинками: — Нет, Спрингер, ты только посмотри на этого клоуна. Выглядит в точности как наша кадетская нянька. Он вообще настоящий стальной меч в руках держать умеет, или его единственная, высшая задача в Разведкорпусе — преданно носить за капитаном Фолк чайники с водой и стирать её портянки? Слова были сказаны тихо, почти шепотом, сквозь зубы. Но слух Реи за годы вылазок был натренирован улавливать даже тихий шепот крадущихся титанов в густом лесу за десятки метров. Она замерла. Затем очень медленно, плавно поставила протянутую кружку с водой на деревянный ящик рядом с собой. Её бледные губы медленно изогнулись в широкой, хищной, предвкушающей кровавую расправу ухмылке. Леви, неподвижно стоявший у стены в десяти шагах от них и всё слышавший, заметил эту садистскую улыбку Фолк и лишь едва заметно, обреченно покачал головой, мысленно заказывая гроб и хороня зарвавшегося, глупого кадета. — Кирштейн! Спрингер! — голос Реи внезапно ударил по тренировочному двору хлестко и оглушительно, как раскат грома, заставив всех присутствующих на плацу мгновенно замереть и замолчать. Оба названных парня крупно вздрогнули от неожиданности, побросали клинки и вытянулись по стойке смирно, поедая начальство глазами. — Да, мэм! — Мне кажется, вы двое полны нерастраченных сил и умудряетесь чесать своими длинными языками прямо во время боевого спарринга, — Рея легко, с грацией сытой пантеры спрыгнула с ящиков, небрежной походкой подходя к ним вплотную. От неё исходила аура спокойной, смертоносной угрозы. — Значит, вы не выкладываетесь на сто процентов. Вам срочно нужен противник посерьезнее и побыстрее. Она неторопливо обернулась через плечо. — Каэл. Ко мне. Живо. Светловолосый, лопоухий парень мгновенно, в один длинный прыжок оказался прямо рядом с ней, продолжая нелепо, по-детски широко улыбаться. Жан, глядя на него, с трудом подавил высокомерный, издевательский смешок. Этот худой, нескладный паренек со шваброй выглядел так, будто сам только вчера выпустился из подготовительного кадетского корпуса с худшими оценками по физподготовке. — Слушаю ваши приказания, капитан! — Эти двое излишне самоуверенных новобранцев считают, что ты хорош только в качестве бесплатной прислуги и подавальщика воды, — предельно холодно, четко, выделяя каждое слово, произнесла брюнетка. Её глаза сузились. — Возьми тренировочные деревянные клинки из стойки. Я официально разрешаю тебе бить их в полную силу, без ограничений. Два против одного. Покажи им стандарты Разведкорпуса. Каэл непонимающе моргнул светлыми ресницами. Наивная, глуповатая улыбка на его мальчишеском лице внезапно дрогнула, застыла, а затем... полностью, без остатка исчезла. Стерлась, как мел с доски. Словно кто-то невидимый резко щелкнул тумблером в его голове, переключая режимы. Плечи парня мгновенно, текуче расслабились, опустившись вниз, но это совершенно точно была не расслабленность лени или страха. Это была идеальная, пугающая грация крупного, голодного хищника за секунду перед смертельным броском на добычу. Его вечно распахнутые, наивные голубые глаза сузились, мгновенно потемнели и превратились в два куска мертвого, холодного льда. От восторженного, смешного щенка не осталось и следа — перед опешившими новобранцами сейчас стоял настоящий, хладнокровный, элитный убийца Разведкорпуса, выживший в десятках кровавых экспедиций за Стены и убивший больше титанов, чем они видели в книжках. Жан и Конни, инстинктивно почувствовав эту резкую, пугающую перемену ауры и давления в воздухе, синхронно попятились на полшага назад, крепче перехватывая рукояти своих деревянных мечей. Райнер, стоявший в стороне с полотенцем, резко напрягся, его глаза шокированно расширились — он, как воин, мгновенно оценил стойку этого «подавальщика воды». — Начали, — предельно коротко, как удар кнута, бросила Рея, скрестив руки на груди и отступая на шаг. Жан, решив действовать на опережение, с громким, яростным криком бросился вперед, высоко занося тяжелый деревянный меч для рубящего удара сверху. Он был действительно быстрым. Одним из лучших в своем выпуске. Но Каэл оказался просто невидимым призраком. Ветеран даже не стал поднимать свои клинки, чтобы блокировать атаку. Он просто, текучим, неуловимым для глаз движением скользнул в сторону, пропуская лезвие Жана буквально в жалком миллиметре от своего лица, позволив тому провалиться в пустоту. И тут же, не теряя инерции, невероятно коротким, чудовищно сильным, выверенным движением ударил тяжелой рукоятью своего меча Кирштейну точно под дых, в самое уязвимое сплетение нервов. Шатен издал сдавленный хрип, поперхнулся воздухом, выронил меч и, выпучив глаза от боли, мешком согнулся пополам. В ту же самую, долю секунды Конни, пытаясь использовать численное преимущество, с криком атаковал ветерана со спины целясь по ногам. Каэл, даже не оглядываясь, словно у него были глаза на затылке, идеально развернулся на пятках. Он отбил летящий деревянный меч Конни с такой сумасшедшей силой и звоном, что оружие просто вылетело из онемевших рук кадета, пролетев через весь двор. И, не прерывая движения, Каэл сделал жесткую, резкую подсечку. Спрингер, потеряв опору, рухнул спиной на жесткую брусчатку с глухим, болезненным стуком, выбившим из него остатки воздуха. Блондин плавно, без малейшей одышки выпрямился и приставил тупой кончик своего деревянного меча точно к пульсирующему горлу лежащего, задыхающегося Жана. Весь этот тренировочный бой занял ровно четыре секунды. Во дворе мгновенно повисла тяжелая, гробовая тишина. Слышно было только мычание Конни. Кадеты, забыв о своих собственных спаррингах, в абсолютном, парализующем шоке смотрели на парня, который еще минуту назад казался им полным, безобидным посмешищем. Каэл медленно, плавно опустил свое деревянное оружие, и его холодное, мертвое лицо мгновенно, словно по волшебству, озарилось прежней широкой, глуповатой и жизнерадостной улыбкой щенка. — Ой, простите, ребята! — искренне, с виноватым видом воскликнул он, почесывая затылок. — Я не слишком сильно вас ударил? Ничего не сломал? Капитан Фолк, скажите, я всё правильно сейчас сделал по технике?! Жан, стоя на четвереньках, мучительно кашляя и держась за ушибленные ребра, с нескрываемым, суеверным ужасом уставился на него снизу вверх. «Какого дьявола... Что за первобытные, двуличные монстры служат в этих элитных отрядах?!» — в панике билась мысль в его гудящей голове. Рея громко, довольно хмыкнула, с наслаждением потирая свое здоровое плечо и глядя на ошарашенных новичков. — Навсегда запомните этот урок, свежее мясо, — её голос разнесся над притихшим плацем, впечатывая слова в их мозги. — В Разведкорпусе просто не бывает случайных, лишних или слабых людей. Если кто-то носит на своей спине этот зеленый плащ с крыльями и всё еще жив спустя пару лет — значит, он в совершенстве, профессионально умеет убивать. И титанов, и людей. А теперь живо подняли свои ушибленные задницы с брусчатки, разобрали клинки и продолжили отработку защитных блоков! До самого обеда! Густой, прохладный вечер опустился на старый замок мягким, темным, обволакивающим покрывалом, принося долгожданное облегчение. Постоянный, раздражающий дневной шум суетящихся кадетов наконец-то стих, уступив свое место мирному стрекотанию ночных лесных насекомых и уютному, успокаивающему треску горящих березовых дров в огромных каменных каминах. В просторном, уставленном книгами кабинете командора Эрвина Смита сейчас царила совершенно уникальная, почти интимная атмосфера, которую крайне редко, почти никогда не мог увидеть кто-то из посторонних или рядовых солдат. Этот кабинет, за закрытыми тяжелыми дубовыми дверями, был их единственным, крошечным оазисом абсолютного покоя и безопасности в их бесконечном, кровавом и жестоком мире. Яркий огонь в массивном камине бросал теплые, мягкие золотистые блики на тяжелую дубовую мебель, книжные корешки и лица присутствующих. Эрвин, отложив все свои бесконечные отчеты и карты, сидел в глубоком кожаном кресле. Он расстегнул верхнюю пуговицу жесткого воротника своей белоснежной рубашки, ослабив галстук, и сейчас медленно, с удовольствием хозяина разливал по глиняным кружкам горячий, свежезаваренный травяной чай из старинного, расписанного узорами фарфорового чайника. Майор Ханджи Зоэ, проигнорировав свободные кресла, сидела прямо на пушистом ковре у самого огня, скрестив длинные ноги по-турецки. С абсолютно безумным, фанатичным блеском в глазах и высунутым от усердия кончиком языка она быстро, размашисто чертила куском черного угля на дорогом пергаменте детализированную, многоуровневую схему строения челюсти подопытного Сонни. Её пальцы и щеки уже были густо перемазаны сажей. — ...И я вам авторитетно, как ученый, говорю, друзья мои: у них просто нет пищеварительного тракта в нашем, человеческом понимании физиологии! — возбужденно вещала Ханджи, размахивая куском угля. — Их желудок — это просто огромный, пустой резервуар для мяса, не более! Нет кислоты, нет кишечника! Если мы только сможем понять, откуда берется эта колоссальная мышечная масса при превращении... — Если ты, четырехглазая, прямо сейчас не перестанешь таскать грязный уголь из моего камина и пачкать Эрвину его дорогой ковер, я клянусь, я лично, на рассвете, скормлю тебя твоим же вонючим питомцам, — раздался ровный, абсолютно лишенный эмоций, тихий голос Леви из угла комнаты. Капитан сидел на широком деревянном подоконнике у закрытого окна, по своей привычке подогнув одну ногу к груди. В руках он, как всегда, бережно держал чашку с чаем, глядя на копошащуюся на полу Ханджи с выражением глубочайшего, брезгливого снисхождения человека, наблюдающего за грязным животным. Рея с комфортом устроилась на длинном, мягком кожаном диване прямо напротив Эрвина. Она вытянула уставшие ноги в высоких кожаных сапогах и блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь теплом. Её левая, перебинтованная рука осторожно, чтобы не тревожить плечо, покоилась на мягком подлокотнике. В обволакивающем полумраке комнаты, в мягком свете огня, её обычно резкие, холодные, вечно напряженные черты лица казались гораздо мягче, спокойнее, а белый шрам над бровью почти не выделялся на бледной коже. В этот момент она выглядела просто как очень уставшая, красивая женщина, а не как безжалостный убийца титанов. — Оставь её в покое, Леви. Пусть развлекается, — лениво, растягивая слова, протянула Рея, приоткрыв один серый глаз и глядя на мужчину. — Если наша Ханджи вдруг перестанет увлеченно ковыряться в титаньем дерьме и слюнях по ночам, нам придется объявлять набор и искать нового, такого же сумасшедшего ученого. А я во всем Корпусе больше никого не знаю, кто с такой искренней, детской радостью и широкой улыбкой лез бы с головой прямо в вонючую пасть к пятнадцатиметровой твари просто ради того, чтобы потрогать её за шершавый язык. Она уникальна в своем безумии. Эрвин слушая их привычную перепалку, тихо, глубоко, искренне рассмеялся, откидываясь на спинку кресла. Этот чистый, грудной звук смеха Командующего был огромной редкостью, и от него в темном кабинете стало как будто еще теплее и светлее. — Вы оба слишком строги к нашему незаменимому майору, — с улыбкой произнес Смит, протягивая кружку Рее. — Её исследовательский энтузиазм и жажда знаний невероятно заразительны. Они дают нам надежду. — Её энтузиазм, Эрвин, постоянно воняет жженым титаньим мясом и немытым телом, — мгновенно парировал Леви, делая крошечный глоток чая и поморщившись. Но, несмотря на резкие слова, в его серых глазах не было ни капли настоящей злости или раздражения. Он перевел свой спокойный взгляд на Рею, расслабленно лежащую на диване. — Как сегодня показали себя твои хваленые новобранцы? Я видел из окна, как твой ручной, лопоухий щенок сегодня виртуозно вытер дерзким Кирштейном брусчатку. Рея коротко усмехнулась, с благодарным кивком принимая горячую кружку из больших рук Эрвина и грея о неё замерзшие пальцы. — Наш милый Каэл, конечно, немного переборщил с излишней театральностью в конце, но суровый урок о субординации они усвоили намертво. Кирштейн теперь будет заикаться при виде половой тряпки, — Рея сделала глоток, и её лицо стало задумчивым. — Но если говорить серьезно... из этого выпуска действительно может выйти реальный толк. Они другие. Я смотрела сегодня на них в строю: у них в глазах уже есть та самая пугающая, холодная пустота и отрешенность, которая жизненно необходима для выживания за стенами. Они готовы убивать. Она замолчала, задумчиво глядя на весело танцующее в камине пламя. В этой небольшой, заставленной книгами комнате сейчас собрались именно те люди, которые были для неё всем в этом проклятом мире. Эрвин — непоколебимый, монументальный лидер, гениальный стратег, за которым она, не задавая вопросов, пошла бы в самое пекло ада. Ханджи — сумасшедший, одержимый гений, чье доброе сердце, спрятанное за безумием, было огромным и любящим. И Леви... Леви, который был её самым надежным, нерушимым якорем в этом бесконечном, кровавом шторме, длившемся годами. Они не были связаны кровью, но они были настоящей семьей. Искореженной потерями, покрытой страшными физическими и душевными шрамами, но всё же семьей, готовой перегрызть глотки за своих. — Мы выступаем ровно через один месяц, — голос Эрвина внезапно стал абсолютно серьезным, командирским, но при этом не утратил своей глубинной теплоты. Он поочередно посмотрел в глаза каждому из своих лучших воинов. — Пятьдесят седьмая полномасштабная экспедиция. Мы официально выведем Эрена Йегера за пределы стен. Если мой план сработает, и формация покажет себя эффективно, мы сможем проложить безопасный, прямой маршрут и, наконец, добраться до разрушенной Шиганшины. Это наш единственный шанс на победу в этой войне. Рея, не меняя позы, перевела долгий, понимающий взгляд на Леви. Сильнейший воин встретил её взгляд своим обычным, непроницаемым, спокойным взором, но она, знавшая его как саму себя, безошибочно прочитала в глубине его серых глаз то же самое тяжелое, гнетущее напряжение, что острыми когтями скреблось сейчас в её собственной груди. — Бумажные планы, составленные за безопасными стенами, к сожалению, крайне редко работают в реальном бою, Эрвин. Там слишком много неизвестных переменных, — очень тихо, лишенным иллюзий голосом произнесла Рея, делая еще один глоток чая и глядя на командира. — Но я обещаю тебе: мы прорубим этот маршрут. Мы вернем Йегера живым. И постараемся не сдохнуть при этом сами. — За это я предлагаю и выпить, друзья мои! — громко фыркнула Ханджи, не вставая с ковра. Она радостно подняла свою испачканную черным углем глиняную кружку вверх, словно произнося тост. Леви, глядя на неё сверху вниз, едва заметно, брезгливо поморщился от вида её грязных, перемазанных сажей рук, но всё же молча, в знак солидарности, приподнял свою тонкую фарфоровую чашку, салютуя товарищам. В этот короткий, быстротечный миг, в абсолютной тишине теплого кабинета, прерываемой лишь уютным треском горящих дров, всем им искренне казалось, что пока они плечом к плечу, пока они есть друг у друга — остатки человечества еще не обречены на вымирание. И никто из них — ни гениальный стратег Эрвин, ни проницательная Рея, ни всевидящий Леви — даже не подозревал о том, что грядущая, тщательно спланированная экспедиция безжалостно, в одночасье разорвет эту хрупкую идиллию в кровавые клочья, столкнув их с непреодолимой мощью Женской Особи. Никто не знал, что эта вылазка навсегда посеет ядовитые семена сомнений, предательства и боли в душе Реи Фолк, навсегда изменив ход их общей истории.
