Пепел наших крыльев

Монотонный, сводящий с ума стук рассохшихся деревянных колес по неровной брусчатке тракта сливался с тихими, полными боли стонами раненых. Жалкие, окровавленные остатки Разведкорпуса, сломленные и разгромленные, медленно возвращались к спасительным стенам Каранеса. Капитан Фолк сидела на дне трясущейся телеги, тяжело привалившись затылком к жесткому деревянному борту. На её коленях, скомканный, лежал тяжелый, насквозь пропитанный уже запекшейся кровью зеленый плащ Каэла — это было абсолютно всё, что она смогла вырвать из пасти леса и забрать с собой. Леви ехал верхом на своей лошади чуть впереди телеги. Его спина в грязном плаще была прямой, неестественно ровной, натянутой как гитарная струна. Никто из солдат вокруг не замечал подвоха, но Рея слишком хорошо знала, какой адской, выворачивающей наизнанку боли стоит ему сейчас поддержание этой идеальной осанки и каждое движение его сломанной, перетянутой ремнями левой ноги. Она бессильно прикрыла глаза, спасаясь от слепящего, насмешливо-яркого солнца поверхности. Под плотно сжатыми веками было темно. И в этой спасительной, прохладной темноте её измученный, бьющийся в агонии разум провалился глубоко в прошлое. Туда, где никогда не было ни палящего солнца, ни гигантских деревьев, ни зеленых плащей с крыльями свободы. Туда, где для неё всё только началось. Год 844. Подземный город. Здесь никогда не было неба. Был только давящий на плечи, бесконечный, грубо вытесанный каменный свод, с которого вечно, днем и ночью, монотонно капала грязная, отдающая железом вода. Воздух здесь был густым, спертым; на вкус он всегда напоминал ржавчину, въевшуюся плесень и концентрированное человеческое отчаяние. Рея Фолк родилась в этой кромешной тьме и выживала в ней единственным доступным для слабого человека способом: она никому, никогда не верила и всегда наносила удар первой. Ей было девятнадцать. Она была тощей, жилистой и злой, как бродячая, голодная собака, с резкими, заострившимися чертами побледневшего лица и вечно настороженным, затравленным, хищным взглядом серых глаз. Она всегда работала только одна — виртуозно воровала, доставляла опасную контрабанду, а иногда, не моргнув глазом, перерезала глотки тем идиотам в подворотнях, кто пытался перерезать её собственную. В Подземном городе одиночки-оборванцы долго не жили, их съедали банды. Но Рея была слишком упрямой, чтобы просто так сдохнуть в сточной канаве. Пока однажды не совершила фатальную ошибку. Она перешла дорогу не тем людям. Узкий, смердящий гниющими нечистотами переулок заканчивался глухим каменным тупиком. Рея, отчаянно прижимая свободной рукой к боку глубокую, пульсирующую кровоточащую рану от чужого ножа, тяжело, со свистом дышала. Она исподлобья смотрела на пятерых крупных мужчин, которые медленно, с садистскими ухмылками сжимали вокруг неё кольцо. Это были совершенно точно не обычные, тупые уличные головорезы, от которых можно было откупиться украденным кошельком. Это были работорговцы. Самая мерзкая, беспринципная падаль Подземного мира, поставляющая экзотический «живой товар» извращенным, богатым аристократам Митры на поверхность. — Дерганая, дикая сучка, — густо сплюнул здоровяк со старым шрамом через всё лицо, тыльной стороной грязной ладони вытирая кровь с разбитых в месиво губ. Рея успела с хрустом сломать ему нос тяжелой рукоятью своего кинжала за секунду до того, как её окончательно загнали в этот угол. — Босс ясно сказал притащить тебя наверх живой, но он ни слова не говорил о том, что ты должна быть абсолютно целой. — Подойди ближе и попробуй взять меня, кусок дерьма, — прохрипела девушка, выплевывая кровь. Её левая рука после ранения висела абсолютно бесполезной плетью, но в правой она намертво, побелевшими пальцами сжимала узкий, зазубренный, покрытый ядом клинок. Она прекрасно, до дрожи в коленях знала, что именно её ждет в особняках столицы, если они её сейчас схватят. И она твердо поклялась себе, что скорее собственной рукой перережет себе горло от уха до уха, чем позволит этим свиньям утащить себя в рабство. Двое крайних громил бросились на неё абсолютно одновременно. Рея чудом уклонилась от первого выпада, глубоко полоснув нападающего лезвием по лицу, но второй, воспользовавшись её слепой зоной, с размаху, жестоко ударил её тяжелым, подкованным железом сапогом прямо под колени. Суставы хрустнули. Она с глухим вскриком рухнула на мокрый, грязный камень. В ту же секунду на её худую спину навалились всей массой, до хруста выкручивая руки из суставов и грубо выбивая кинжал из пальцев. Жесткие, воняющие потом пальцы вцепились в её спутанные волосы, с силой, до боли в шее дергая голову назад и обнажая горло. — Вяжи ей руки потуже. За эту непокорную, кусачую дикарку извращенцы с поверхности отвалят нам двойную цену, — хрипло заржал здоровяк со сломанным носом, доставая из-за пояса толстую, грубую веревку. Рея отчаянно забилась в их стальной хватке, как пойманная в капкан дикая кошка. Она извернулась и со всей силы впилась зубами в чье-то грязное запястье, прокусывая кожу до самого хруста кости. Над переулком раздался истошный вопль, за которым тут же последовал тяжелый, сокрушительный удар кулаком по её скуле. В голове взорвались ослепительные белые сверхновые. Солоноватый, железистый вкус собственной крови мгновенно заполнил рот. Зрение предательски затуманилось. Они грубо заломили её руки за спину, безжалостно затягивая жесткую веревку, стягивающую тонкие запястья до полной потери чувствительности. Здоровяк резким рывком за воротник поставил её на трясущиеся ноги, грубо толкнув коленом в раненую спину. — Пошла вперед, мразь. Твоя свободная, крысиная жизнь официально закончилась. Но сделать они успели лишь пару неверных шагов. Из густого мрака главного тоннеля, полностью перекрывая единственный выход из переулка, бесшумно вышли две высокие фигуры. На их плечах были накинуты тяжелые, темно-зеленые плащи, на которых даже в темноте угадывались бело-синие гербы. Военные с поверхности. — Кажется, мы немного сбились с пути, Эрвин. По моей карте нам нужно спуститься еще на два яруса ниже, чтобы перехватить ту неуловимую шайку воров на УПМ, — внезапно раздался звонкий, живой и совершенно не подходящий этому гниющему месту женский голос. Ханджи Зоэ с неподдельным, почти детским любопытством поправила сползшие очки, с интересом разглядывая живописную, окровавленную группу бандитов в переулке. Эрвин Смит — в то суровое время еще только командир элитного отряда, а не главнокомандующий всем Корпусом — плавно остановился. Его тяжелый, пронзительный, подавляющий волю взгляд голубых глаз сфокусировался точно на Рее. Он увидел жестоко избитую, туго связанную, обильно истекающую кровью бледную девушку, в чьих серых глазах, несмотря на безнадежность ситуации, не было ни единой капли рабского смирения — только чистая, концентрированная, обжигающая ненависть и готовность убивать врагов зубами. — Военные псы? Какого черта вы тут забыли внизу? — агрессивно огрызнулся работорговец со шрамом, нервно выхватывая длинный тесак. — Проваливайте на свое солнышко! Это внутренние дела Подземного города, Полиция сюда не суется! Эрвин даже не удостоил его словесным ответом. Он сделал один плавный, текучий, смертоносный шаг вперед. — Оставь девчонку в покое и исчезни. Или я прямо сейчас отрежу тебе обе руки, — голос Эрвина был пугающе спокойным, вежливым и ровным, но в нем звучала такая монументальная, не знающая сомнений и подавляющая сила ветерана, что матерые головорезы инстинктивно, сглотнув, попятились назад. — Да пошел ты, ублюдок! Нас больше! Здоровяк с яростным ревом бросился вперед, занося тесак для рубящего удара. Эрвин даже не стал доставать свои стальные клинки из ножен. Одним коротким, чудовищно быстрым, неуловимым для глаза движением он перехватил летящую руку с тесаком, жестко вывернул её в суставе до громкого, тошнотворного хруста ломающейся кости и с размаху ударил работорговца тяжелым сапогом в грудь. Тот с хрипом отлетел на несколько метров, с глухим стуком впечатался затылком в каменную стену и больше не поднялся, растекаясь по камням. Остальные четверо бандитов, в ужасе бросив связанную Рею, с воплями кинулись врассыпную, словно тараканы, мгновенно растворяясь в спасительных лабиринтах знакомых трущоб. Девушка сильно пошатнулась, теряя равновесие от потери крови, но упрямо осталась стоять на ногах. Она исподлобья, как загнанный волчонок, смотрела на высокого блондина в зеленом плаще. Эрвин неспешно достал небольшой нож и, подойдя к ней вплотную, одним точным движением разрезал тугие веревки на её запястьях. — Ты очень хорошо умеешь драться для своих лет, — сухо констатировал он, оглядываясь на тела тех бандитов, которых она успела серьезно покалечить до того, как её избили и связали. — И в твоих глазах я совершенно не вижу страха перед неминуемой смертью. Только ярость. Мне нужны такие солдаты. Рея с шипением потерла саднящие, стертые в кровь запястья и демонстративно, с вызовом сплюнула красную слюну прямо на начищенный сапог Эрвина. — Мне совершенно не нужна ваша лицемерная жалость, легавые с поверхности. Я бы и сама прекрасно с ними справилась. Ханджи, стоявшая за её спиной, радостно, восхищенно присвистнула. — Ух ты! А она еще и кусается! Эрвин, мне безумно нравится эта дикарка! Давай оставим её себе! Смит не обратил абсолютно никакого внимания на её агрессивную дерзость и испачканный сапог. Он смотрел сквозь грязь и кровь, в самую суть этой изломанной, отчаянной девчонки. В тот день он целенаправленно спустился в смрад Подземного города за одним конкретным монстром, виртуозно владеющим украденным УПМ, но неожиданно для себя нашел сразу двоих. — У тебя сейчас есть только один выбор, — ровно, не терпящим возражений тоном произнес Эрвин. — Ты можешь гордо остаться стоять здесь, истекая кровью, и просто ждать, пока за тобой через час придут другие работорговцы с подкреплением. Или ты можешь прямо сейчас подняться на поверхность со мной. Вступить в ряды Разведкорпуса. Твоя дикая ярость может послужить выживанию человечества, а не гнить заживо в этой каменной яме. Рея замерла и посмотрела прямо в его ледяные, бездонные голубые глаза. Она обладала звериным чутьем и мгновенно поняла, что этот властный человек ни о чем её не просит. Он хладнокровно предлагает ей сделку. Первую и единственную сделку в её никчемной жизни, которая имеет хоть какой-то смысл. Именно так Рея Фолк навсегда покинула тьму и оказалась на поверхности. Тренировочный лагерь Разведкорпуса ослеплял её непривычно ярким солнцем и оглушал непривычными, громкими звуками. Для Реи абсолютно всё здесь было чужим, враждебным и раздражающим. Она всей душой ненавидела колючую, одинаковую форму, ненавидела идиотский армейский устав, требующий подчинения, ненавидела надменные, брезгливые взгляды чистеньких солдат, которые постоянно шептались за её спиной о «грязной, бешеной оборванке Эрвина». Но больше всего на свете в те первые дни адаптации она возненавидела ту самую троицу, которую Эрвин всё-таки поймал и притащил из Подземного города чуть позже неё. Их первая, искрящая ненавистью встреча произошла в полутемной, шумной столовой лагеря. Рея сидела совершенно одна в самом дальнем, пыльном углу длинного стола, хмуро ковыряясь деревянной ложкой в безвкусной, пресной каше. Её левое плечо под форменной рубашкой всё еще противно ныло после ножевого ранения. Зал гудел от сотен солдатских голосов, но половина столов вокруг неё демонстративно пустовала — никто в здравом уме не хотел сидеть рядом с мрачной, колючей девчонкой из трущоб, которая на первой же утренней тренировке молча сломала нос старшему кадету только за то, что тот посмел косо на неё посмотреть. Тяжелая дверь столовой с грохотом распахнулась. Разговоры сотен людей мгновенно стихли, сменившись напряженной тишиной. В зал уверенно вошли трое новеньких. Высокий, добродушный на вид блондин Фарлан, рыжеволосая, вертящая головой во все стороны Изабель и он. Леви. Его тяжелый взгляд, полный нескрываемого, абсолютного презрения ко всем присутствующим, скользнул по притихшим рядам солдат, как холодное лезвие бритвы. Было очевидно, что он ненавидел это место так же сильно, как и сама Рея, если не больше. Он ненавидел Эрвина Смита. Он источал темную, смертельную угрозу каждым своим скупым, плавным движением. Не найдя свободных мест в центре зала из-за расступившихся солдат, троица целенаправленно направилась в самый дальний угол. Туда, где сидела Рея. Изабель, вечно живая, громкая и неугомонная, с размаху плюхнулась на деревянную скамью прямо напротив девушки. — Фух! Ну и кислая же вонь тут стоит! Готовят это хрючево явно хуже, чем в нашей старой дыре внизу! — звонко, на весь зал заявила она, с неприкрытым, детским любопытством разглядывая с ног до головы Рею. — Эй, я Изабель! А это мой бро Фарлан и Леви! Ты тоже новенькая из наших? Выглядишь такой злой, будто только что кого-то убила и съела! Брюнетка очень медленно, угрожающе подняла взгляд от тарелки. Её суженные серые глаза холодно сфокусировались сначала на улыбающейся Изабель, затем переместились на напрягшегося Фарлана и, наконец, намертво остановились на Леви, который даже не сел, а остался стоять над столом, брезгливо скрестив руки на груди. — Держи свою писклявую, невоспитанную подружку на коротком поводке, коротышка, — убийственно холодно и ядовито процедила Рея, обращаясь прямо к Леви и игнорируя остальных. — Пока она по глупости не начала лезть в чужие тарелки и не лишилась пальцев. Я не завожу здесь гребаных друзей. Тем более среди шумного мусора из Подземного города. В огромной столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Фарлан мгновенно подобрался, готовясь к драке, рука Изабель испуганно замерла над ложкой. Леви медленно, не мигая, опустил руки вдоль туловища. Его взгляд потемнел, превратившись в две черные дыры. Он сделал один плавный, кошачий шаг к её столу, тяжело оперся ладонями о деревянную столешницу и низко, угрожающе наклонился прямо к бледному лицу девушки. От него резко пахло дешевым, жестким армейским мылом и скрытой, смертельной, готовой сорваться с цепи опасностью. — Закрой свой поганый рот, оборванка, — его голос был пугающе тихим, идеально ровным, но в нем вибрировала такая концентрированная, животная ярость, что любой другой нормальный человек на месте Реи давно бы вжался в каменную стену от ужаса. — Если ты еще раз посмеешь так посмотреть или заговорить с Изабель, я лично, своими руками вырежу твой длинный язык и скормлю его лошадям во дворе. Мы поняли друг друга? Они, не моргая, смотрели прямо друг другу в глаза с абсолютной, первобытной, искрящей ненавистью. Два диких одиночки. Два смертоносных хищника, насильно вырванных из привычной среды и загнанных в одну общую, тесную клетку. Они были слишком похожи внутри, чтобы с первого взгляда понравиться друг другу: оба ощетинившиеся шипами, оба до паранойи защищающие свои глубокие травмы немотивированной агрессией. Рея даже не подумала отвести взгляд или отодвинуться. Она лишь криво, зло, с откровенным вызовом усмехнулась прямо ему в лицо. — Рискни здоровьем. Но я бы на твоем месте не разбрасывалась пустыми угрозами тем, кого не знаешь. Здесь тебе не твоя грязная подворотня, где ты был королем крыс. Я перережу тебе глотку быстрее, чем ты моргнешь. Леви долго, оценивающе сверлил её своим фирменным, ледяным взглядом, запоминая каждую черту её лица, а затем брезгливо, с отвращением фыркнул, выпрямился во весь рост и развернулся к Фарлану. — Идем отсюда. От этой падали смердит еще хуже, чем от их каши. Аппетит пропал. Это было официальное начало их долгой, изматывающей, холодной войны внутри Корпуса. Они злобно огрызались друг на друга на каждой тренировке, они остервенело соревновались в слепой жестокости и скорости на симуляторах УПМ, открыто презирая слабость всех окружающих кадетов и не признавая абсолютно ничьих офицерских авторитетов, даже Эрвина. Леви маниакально заботился только о своих друзьях. Рея маниакально заботилась только о собственном выживании. И так было вплоть до той самой первой, роковой для них экспедиции за стены. До проливного дождя, до крови разорванных на куски Фарлана и Изабель, и до металлической фляги с отвратительным, горьким чаем в сырой, пропахшей маслом оружейной. Именно общая, невыносимая потеря навсегда сломала эту стену ненависти между ними, заставив шестеренки совпасть. Но еще до этого перелома Рея неожиданно для самой себя обрела тех, кого позже поклялась защищать ценой своей жизни. Свою собственную стаю. Год 845. Тренировочный полигон Разведкорпуса. Рея, тяжело, со свистом дыша, тыльной стороной грязной руки вытирала кровь с разбитой в кровь губы. В воздухе стоял густой столб пыли. Вокруг неё на сухой земле, скорчившись, валялись трое взрослых солдат-ветеранов, стонущих от боли и державшихся за отбитые почки и сломанные ребра. Она снова, в который раз не рассчитала свою чудовищную силу в тренировочном спарринге. Темная ярость Подземного города всё еще неконтролируемо клокотала в её венах. — Ты бьешь их так, чтобы убить наверняка, а не чтобы просто обезоружить, — внезапно раздался над ней низкий, ровный, как рокот камнепада, бас. К ней неслышно подошел высокий, невероятно широкоплечий мужчина с коротко стриженными темными волосами и тяжелым, абсолютно непроницаемым взглядом карих глаз. Ларс. Суровый ветеран, чудом переживший уже пять кровавых вылазок за стены. Он молча, без осуждения протянул ей свою чистую флягу с прохладной водой. Рея исподлобья, с крайним подозрением посмотрела на него, ожидая подвоха или удара, но флягу всё же выхватила. — Они первые начали распускать руки и языки. — Они просто самодовольные идиоты. А ты совершенно не умеешь контролировать свой гнев, — Ларс спокойно забрал флягу обратно, не обращая внимания на её колючесть. Он не читал мораль, он просто констатировал медицинский факт. — В реальном бою за стенами твой слепой гнев рано или поздно заставит тебя сделать фатальную ошибку. А твоя ошибка мгновенно убьет и тебя, и тех невинных, кто по глупости стоит с тобой рядом в строю. Завтра и в следующий раз я лично буду стоять с тобой в спарринге. Я научу тебя бить врагов так, чтобы всегда сохранять холодную голову. Это был Ларс. Несокрушимая, спокойная скала. Абсолютно первый человек в её жизни, который не испугался её дикой агрессии, не оттолкнул её, а молча, планомерно и невероятно терпеливо научил её направлять эту ярость в нужное, спасительное русло. Он стал её якорем адекватности. А чуть позже, словно ураган, в её жизни появилась Тесс. Это случилось теплым вечером в тесных, пропахших потом и кожей казармах, когда Рея в одиночестве, сидя на своей койке, методично чистила механизмы приводов. Группа подвыпивших солдат в центре комнаты начала громко, не стесняясь в выражениях, обсуждать «грязных подземных отбросов, которым тут не место». Рея уже стиснула зубы и собиралась встать, чтобы молча свернуть кому-нибудь из них челюсть, когда невысокая, юркая девушка с растрепанными темными волосами и дерзкой ухмылкой, сидящая на соседней койке, вдруг с размаху швырнула свой тяжелый, грязный армейский сапог прямо в голову самому болтливому солдату. — А ну быстро закрыли свои вонючие хлеборезки, аристократы недоделанные! — на всю казарму рявкнула Тесс, по-кошачьи спрыгивая на деревянный пол и упирая руки в бока. — Вы на реальной вылазке от одного только вида голой титаньей задницы в обморок падаете и гадите в штаны, а эта «грязная оборванка» вас потом на своем горбу из леса вытаскивает! Если я услышу в её адрес еще хоть одно кривое слово, клянусь, я ночью вам всем волосы с бровями налысо сбрею! Солдаты, потирая ушибленные головы и грязно ругаясь под нос, быстро ретировались от греха подальше. Тесс победно повернулась к ошарашенной Рее, небрежно откидывая лезущую в глаза прядь с лица, и задорно подмигнула. — Терпеть не могу трусливых нытиков. Я Тесс, кстати. А ты, как я давно погляжу, очень любишь много молчать и пугать людей до усрачки одним своим взглядом. Мы с тобой точно поладим. И они действительно поладили. Шумная, бесстрашная Тесс стала её главным голосом в Корпусе, её невыносимым, язвительным, но абсолютно непробиваемым и преданным тылом, готовым перегрызть глотку за своего капитана. И, наконец, последним пазлом стал Каэл. Год 849. Третья экспедиция Реи за стены. Огромный, уродливый девиант ловко поймал молодого, зеленого новобранца прямо в затяжном прыжке между ветвями. Стальной трос запаниковавшего парня неудачно зацепился за сухую ветку, механизм заклинило, и он беспомощно повис вниз головой, как наживка, прямо перед распахнутой, воняющей гнилью пастью монстра. Парень — светловолосый, наивный, только вчера выпустившийся Каэл — крепко зажмурился, не в силах даже поднять клинки, и просто приготовился к неминуемой смерти. Он даже не кричал. Он просто обреченно ждал, когда сомкнутся зубы. Но смерть за ним так и не пришла. За ним пришла Рея Фолк. Она обрушилась на титана сверху, из слепой зоны, как неотвратимая черная молния. Её лезвия мощным, перекрестным ударом глубоко распороли затылок монстра. Тварь с оглушительным грохотом рухнула замертво, а Рея, в свободном падении перехватив болтающегося Каэла за ремни портупеи, на одних рефлексах жестко, но безопасно приземлила его на ближайшую черепичную крышу заброшенного дома. Она грубо, за шиворот поставила трясущегося кадета на ноги. — Тебе что, жить надоело, тупой щенок?! Ты вообще смотришь, куда пускаешь свои гребаные тросы?! Ты из-за своей паники только что подставил весь левый фланг! — яростно заорала она на него, тяжело дыша и стряхивая дымящуюся кровь с клинков. Каэл, крупно дрожащий, с ног до головы перемазанный горячей титаньей кровью, медленно открыл глаза. Он смотрел на разъяренного капитана Фолк снизу вверх так, словно перед ним только что спустилось с небес само мстительное, прекрасное божество. Его бледные губы мелко дрогнули, и на грязном, залитом слезами страха лице вдруг расплылась невероятно широкая, абсолютно искренняя, глупая улыбка спасенного щенка. — Вы... вы спасли меня от смерти, капитан. Спасибо вам огромное. Я теперь ваш вечный должник. На всю свою оставшуюся жизнь, — с придыханием пролепетал он, неуклюже вытягиваясь по струнке смирно и отдавая честь сломанным лезвием. — Господи, какой клинический идиот, — устало выдохнула Рея, закатывая глаза к небу, но пряча улыбку. Тогда она еще совершенно не знала, что этот неуклюжий, лопоухий мальчишка сдержит свое наивное слово. Что он будет каждый день, несмотря на её грубость, таскать ей горячий чай, заботливо чистить её грязную амуницию и смотреть на неё с немым, абсолютным обожанием каждый божий день. И она даже в самых страшных кошмарах не могла предвидеть, что его громкое обещание «на всю жизнь» так страшно, с хрустом костей закончится в гигантском кулаке Женской Особи всего через какой-то жалкий год. Груженная ранеными телега в настоящем времени тяжело, со скрипом подпрыгнула на глубоком земляном ухабе. Резкая, простреливающая вспышка боли в плохо сросшихся ребрах грубо вырвала Рею из её воспоминаний, безжалостно возвращая в жестокую реальность. В ту самую реальность, где Ларс, Тесс и Каэл больше никогда, ни при каких обстоятельствах не будут тепло смеяться у её костра и чистить её клинки. Она медленно открыла глаза. Спасительные, высокие каменные стены Каранеса были уже совсем близко, маяча на горизонте. Рея перевела тяжелый взгляд на едущего впереди Леви. На его прямую, напряженную спину. Он тоже сегодня, во второй раз в своей проклятой жизни, потерял всё, что ему было дорого. Сначала это были Фарлан и Изабель. А теперь — преданная Петра, надежный Элд, хвастливый Оруо, Гюнтер. Кровавая история этого мира методично повторялась, раз за разом оставляя их обоих стоять на коленях в грязи, всё с теми же абсолютно пустыми руками и изрезанными, покрытыми шрамами душами. Она до побелевших костяшек крепче сжала лежащий на её коленях, пропитанный засохшей кровью зеленый плащ Каэла. Горячие, злые слезы, которых так не хватало там, в лесу, наконец-то обжигающе защипали её воспаленные глаза, но она усилием воли не позволила им пролиться на ткань. Она — офицер, капитан Разведкорпуса. Она — упрямая дикарка, выжившая в Подземном городе. И она клянется себе, что обязательно заставит всех своих врагов до последней капли захлебнуться кровью её уничтоженной семьи.

***

Возвращение Разведкорпуса с провальных миссий всегда было похоже на тягостную, бесконечную похоронную процессию, но в этот раз город Каранес встречал выживших не привычными криками, а оглушительным, давящим на барабанные перепонки злым шепотом. Тяжелые, окованные железом створки внешних ворот с протяжным, похоронным скрипом закрылись за спинами уцелевших солдат, навсегда отрезая их от зеленого ада Леса Гигантских Деревьев. Деревянные телеги, доверху груженные стонущими ранеными и теми немногими завернутыми в брезент телами, которые чудом удалось отбить у титанов, глухо, монотонно стучали колесами по неровной брусчатке. Густой, тошнотворный запах пролитой крови, резких медикаментов, конского пота и немытых, дрожащих от страха тел тяжелым, удушливым шлейфом тянулся за поредевшей формацией. Капитан Фолк ехала в самых первых рядах, сразу за прямой спиной Командующего Эрвина и Леви. Её некогда зеленая, чистая форма на груди и рукавах превратилась в жесткий, ломкий панцирь от обильно засохшей чужой крови. Её лицо было пугающе серым, бескровным, густо покрытым слоем дорожной пыли, сквозь которую кривыми дорожками проступали светлые следы от пота и копоти. Она ехала, не моргая, и смотрела прямо перед собой абсолютно стеклянным, невидящим взглядом человека, чья душа всё еще блуждала там, среди мертвых корней. На высокой луке её седла, прижатый онемевшими пальцами, бережно лежал аккуратно свернутый, насквозь пропитанный бурыми пятнами зеленый плащ с бело-синими Крыльями Свободы. Плотная толпа горожан испуганно жалась к обочинам узких улиц, давая дорогу всадникам. Их лица мгновенно искажались от неподдельного ужаса и отвращения, когда они видели пустые, залитые кровью телеги, искалеченных кадетов и пропитанные насквозь красные бинты. — Опять... Они опять просто так проели наши налоги... — злобно, не скрываясь, прошипел сквозь зубы кто-то из тучной толпы лавочников. — Боги, столько молодых людей... Ради чего?! Зачем вы вообще каждый раз туда суетесь, самоубийцы?! Леви, ехавший на полкорпуса впереди Реи, даже не повел головой на эти выкрики. Его спина под грязным плащом была неестественно, пугающе прямой — он держался в раскачивающемся седле исключительно на нечеловеческой силе воли, крепко стиснув челюсти и до испарины на лбу скрывая от подчиненных разорванные связки и сломанную кость в распухшей левой лодыжке. Рея неотрывно смотрела на его напряженные до предела плечи и физически чувствовала, как внутри неё самой всё стягивается в тугой, пульсирующий, болезненный узел отчаяния. Внезапно плотная толпа впереди беспокойно качнулась и расступилась. На мощеную дорогу, прямо под копыта лошадей авангарда, выбежала немолодая, простоволосая женщина в поношенном сером платье и белом фартуке. Её лицо было мертвенно-бледным, глаза лихорадочно, с безумной надеждой бегали по грязным лицам проезжающих мимо всадников. За ней, тяжело опираясь на деревянную трость и задыхаясь, спешил седой, сгорбленный мужчина. — Каэл! Каэл, сынок! Где ты?! — голос женщины сорвался на отчаянный, пронзительный крик чаек, перекрывающий стук копыт. Она с мольбой вглядывалась в поредевшие ряды измученных кадетов 104-го. — Пожалуйста, скажите мне, где отряд капитана Фолк?! Мой мальчик писал нам в последнем письме, что его распределили в её отряд! Рея резко натянула кожаные поводья. Черная кобыла, всхрапнув, послушно остановилась как вкопанная, заставив всю похоронную процессию позади неё сбиться с ритма и чуть замедлить шаг. Горячий воздух в легких капитана в одно мгновение превратился в колотое, режущее стекло. Рея очень медленно, превозмогая ломоту в сросшихся ребрах и свинцовую тяжесть во всем теле, перекинула ногу через седло и тяжело спешилась на брусчатку. Она бережно взяла свернутый кровавый плащ в обе руки и твердым, чеканным шагом направилась к мечущимся родителям своего солдата. Шумная толпа горожан вокруг них мгновенно, словно по волшебству, стихла, кожей предчувствуя страшное, непоправимое горе. Женщина замерла на месте, как вкопанная. Её заплаканные глаза расширились от узнавания, когда она увидела приближающегося капитана. Она безошибочно узнала её по восторженным описаниям из писем сына — невысокая, строгая, с темными волосами и тонким, белым шрамом над правой бровью. А затем её полный ужаса взгляд медленно опустился на окровавленную зеленую ткань, которую Рея сжимала в побелевших руках. — Нет... нет... — сдавленно прошептала мать, инстинктивно пятясь назад и мотая головой, отказываясь верить. — Нет, только не это... Вы, должно быть, ошиблись, капитан! Мой мальчик... он же такой быстрый, такой ловкий... он клялся мне, что обязательно вернется домой! Её ноги подкосились. Она безвольно осела на грязную брусчатку, закрыв искаженное лицо руками, и завыла — страшно, утробно, по-звериному, на одной высокой ноте разрывая мертвую тишину городской улицы. Отец Каэла с тяжелым стоном опустился на колени прямо в пыль рядом с ней, судорожно обнимая трясущуюся жену за худые плечи. Его старые, узловатые руки крупно тряслись. Он с трудом поднял на возвышающуюся над ними Рею покрасневшие, полные невылитых слез глаза. — Капитан Фолк... — голос убитого горем старика надломился и дрожал. — Умоляю, скажите мне правду... Мой единственный сын... он хотя бы умер не напрасно в том лесу? Он был храбрым солдатом? Он... он своим поступком помог человечеству выжить? Пафосные, заученные слова Эрвина о «великой жертве» и «еще одном шаге вперед для блага всего человечества» привычно вертелись на языке. Это была абсолютно стандартная, выверенная, красивая ложь, которую все без исключения офицеры Корпуса годами, как мантру, говорили скорбящим семьям, чтобы придать смерти хоть какой-то смысл. Но сейчас, глядя прямо в разбитые горем глаза отца Каэла, Рея Фолк просто не смогла открыть рот и солгать. Человечество сегодня не сделало ни единого шага вперед. Они все сегодня просто бессмысленно истекли кровью в лесу из-за расчетливого предателя в их собственных зеленых рядах. Рея, проигнорировав устав и грязь, медленно опустилась на одно колено прямо на мостовую, оказавшись на одном уровне с родителями. Она бережно, с невероятным, глубоким уважением, двумя руками вложила окровавленный, тяжелый плащ в дрожащие, испещренные морщинами руки старика. — Ваш сын совершенно точно не был просто безликим, расходным винтиком в этой бездушной военной машине человечества, — голос Реи был непривычно низким, очень твердым, но в нем отчетливо, без прикрас звучала такая глубокая, неподдельная личная скорбь, что стоящие в первых рядах горожане пристыженно опустили глаза. — Он был моим личным, преданным солдатом. И я говорю вам правду: он был самым смелым, самым бесстрашным человеком на том проклятом поле боя. Разумная Женская Особь собиралась раздавить меня своей рукой. Я не успевала увернуться. Ваш сын... Каэл на огромной скорости протаранил и отбросил меня с линии смертельного удара. Он сознательно, без приказа отдал свою собственную жизнь титану, чтобы спаслась я. Мать Каэла, судорожно всхлипывая, подняла залитое слезами лицо, жадно, как молитву, вслушиваясь в каждое сказанное слово командира. — Я прямо сейчас стою здесь и дышу только благодаря вашему мальчику, — продолжила Рея, не отводя своего прямого, серого взгляда, хотя каждое произнесенное слово царапало её горло наждачкой. — Он ни на секунду не испугался. Когда титан схватил его... он улыбался мне до самой последней секунды. Ваш сын — настоящий герой, спасший своего командира. И я клянусь вам своей собственной жизнью и кровью, что его смерть не сойдет с рук тем тварям, кто всё это устроил. Я лично найду их. Старик судорожно, до побелевших костяшек прижал к своей впалой груди окровавленный плащ с крыльями свободы, горько заливаясь слезами, и низко, до самой брусчатки поклонился Рее в знак благодарности за эту горькую правду. Она медленно, тяжело поднялась с колен. В горле стоял колючий, удушливый ком, который было физически невозможно сглотнуть. Рея резко развернулась на каблуках, вскочила в седло и, больше ни разу не оглядываясь на рыдающую пару, пришпорила кобылу. Леви, всё это время внимательно, не мигая наблюдавший за этой тяжелой сценой чуть поодаль, молча, движением поводьев поравнялся с ней, когда они продолжили свой мрачный путь к замку. Он не сказал ей ни единого слова утешения или упрека за нарушение субординации, но одно лишь его молчаливое, надежное присутствие стремя в стремя рядом с ней было сейчас единственным в мире якорем, что не давало Рее окончательно сорваться в черную пропасть безумия прямо на этой улице. Глухой, безлунный вечер опустился на старый замок Разведкорпуса тяжелым, душным, бархатным саваном. Здесь, за толстыми стенами, было слишком тихо. Невыносимо, оглушающе тихо. Огромные, просторные казармы солдат зияли пустотой. Дерзкая Тесс прямо сейчас лежала в лазарете под лошадиными дозами сильных обезболивающих — Ханджи с тяжелым вздохом констатировала, что её раздробленную в мясо ногу пришлось ампутировать, она больше никогда в жизни не сможет использовать механизмы УПМ и летать. Гигант Ларс больше не сидел на деревянном крыльце, методично, с характерным вжиканьем натирая свои длинные лезвия куском кожи. Из пустующей столовой больше не доносились привычные, громкие и полные жизни споры хвастливого Оруо и смеющейся Петры. Рея неподвижно стояла посреди своей темной, пустой комнаты. Она только что, стиснув зубы, смыла с себя въевшуюся чужую кровь и грязь под ледяной водой из кувшина. На ней была лишь простая, тонкая хлопковая рубашка и чистые форменные брюки. Влажные, спутанные волосы холодными змеями липли к её опущенным плечам. Она не мигая смотрела на свое бледное отражение в мутном, треснувшем зеркале над раковиной, и ей искренне казалось, что оттуда на неё пристально смотрит абсолютно чужой, незнакомый человек. Оживший мертвец с пустыми глазами, который по какой-то нелепой, жестокой случайности судьбы всё еще продолжает дышать. Толстая, железобетонная стена хладнокровия, которую она титаническими усилиями держала весь этот бесконечный день перед перепуганными кадетами и гражданскими, дала глубокую, непоправимую трещину. Рея резко отвернулась от зеркала, не в силах больше видеть себя, вышла в темный, гулкий каменный коридор и, словно ведомая невидимым, мощным магнитом, бесшумно направилась прямо к кабинету Леви. Она толкнула тяжелую дубовую дверь. Не было ни уставного стука, ни формальных приветствий. В просторном кабинете не горел свет свечей. Единственным, тусклым источником освещения была бледная луна, косо пробивающаяся сквозь узкое стрельчатое окно. Сильнейший воин сидел в своем глубоком кожаном кресле, безвольно откинув голову на высокую спинку. Его левая, опухшая нога была очень туго, профессионально перебинтована плотными медицинскими повязками и осторожно покоилась на низком деревянном табурете перед ним. Он был без привычного зеленого плаща и куртки, в одной лишь тонкой белой рубашке, безупречный воротник которой сейчас был расстегнут и неряшливо помят. Услышав скрип открывающейся двери, он даже не шелохнулся и не потянулся к оружию, лишь очень медленно открыл глаза и тяжело повернул голову в её сторону. В его потемневшем взгляде больше не было ни капли той знаменитой, непробиваемой стали и холода, которыми он годами успешно отгораживался от жестокого мира. Сейчас там плескалась лишь глухая, черная, первобытная усталость и боль. Рея молча, плотно закрыла за собой дверь, поворачивая ключ в замке и наглухо отсекая их обоих от остального, разрушенного мира. Она неслышным шагом прошла прямо к его креслу. Между ними больше не было ни защитного сарказма, ни привычных колкостей, ни того искрящего сексуального вызова, который стоял между ними стеной всего несколько дней назад в этой же самой комнате. Сейчас всё это казалось таким ничтожно мелким, глупым и незначительным на фоне гор трупов. Рея медленно, словно у неё не было костей, опустилась на жесткий деревянный пол прямо рядом с его креслом. Она по-детски подтянула колени к груди, обхватив их дрожащими руками, и, тяжело, со свистом выдохнув скопившийся в легких воздух, обессиленно прислонилась горячим виском к его здоровому, правому колену. Это был беспрецедентный жест абсолютного, безоговорочного и слепого доверия. Суровый капитан Фолк, непобедимый демон Разведкорпуса, дикарка, которая под пытками никогда не показывала своей слабости окружающим, сейчас просто, как потерянный ребенок, сидела у его ног, отчаянно ища в его близости укрытия от кровавых кошмаров, заживо разрывающих её изнутри. Леви замер, словно пораженный молнией. На секунду он вообще перестал дышать, боясь спугнуть её. А затем его рука, непривычно тяжелая, мозолистая и обжигающе теплая, очень медленно, неуверенно опустилась на её влажные, прохладные волосы. Его жесткие пальцы осторожно зарылись в темные пряди на затылке, мягко, почти неумело и трепетно поглаживая её. — Здесь так тихо, Леви... — её голос был тихим, надтреснутым, хриплым и абсолютно лишенным всякой жизненной силы. Это совершенно не была женская истерика или плач. Это была сухая, выжигающая душу изнутри концентрированная агония. — В нашем замке так неестественно тихо. — Я знаю, — глухо, хрипло отозвался он. Его массирующие пальцы на мгновение замерли на её затылке, выдавая напряжение. — Когда он падал вниз... Каэл... он искренне улыбался мне, Леви. И Ларс. Он даже не кричал. Он просто молча принял смертельный удар на себя, чтобы спаслась Тесс. Они даже ни на секунду не сомневались в своем выборе. А я... я не успела. Я, черт возьми, ни черта не успела сделать, чтобы их защитить. Я оказалась бесполезной. Она судорожно, со всхлипом втянула в себя воздух, её тонкие плечи под рубашкой мелко, бесконтрольно задрожали. Рея не рыдала в голос, слез не было, но Леви физически чувствовал, как неестественно напряжено каждое сухожилие в её сжавшемся теле. Она ломалась пополам. Мужчина до боли в суставах стиснул челюсти, отчаянно борясь с собственным, подступающим к горлу отчаянием. Перед его закрытыми глазами прямо сейчас, как наяву, стояло остекленевшее лицо расплющенной Петры и разрубленное мертвое тело Элда. Он тоже катастрофически не успел. Он по праву считался Сильнейшим воином человечества, непревзойденным клинком Эрвина, но этого громкого титула оказалось критически недостаточно, чтобы просто спасти свою семью от смерти. Он резко наклонился вперед, полностью игнорируя прострелившую распухшую лодыжку острую боль, и крепко обхватил Рею свободной правой рукой за дрожащие плечи, с силой прижимая её к себе, к своему бедру. Это было жесткое, собственническое, отчаянное объятие — словно он пытался удержать её рассыпающуюся на мелкие куски душу своими голыми руками, не давая ей провалиться во тьму. — Но ты жива, — его голос предательски сорвался, превратившись в глухой, отчаянный, горячий шепот прямо у её уха. — Ты жива, Рея. И я здесь. Я всё еще здесь, с тобой. Она судорожно повернула голову, доверчиво утыкаясь мокрым лицом в его теплую грудь, жадно впитывая в себя его родной запах жесткого мыла и горького черного чая. Её руки инстинктивно, мертвой хваткой обвили его талию, добела вцепившись пальцами в ткань его рубашки, как утопающий матрос цепляется за последний спасательный круг в шторм. — Не смей оставлять меня одну в этом проклятом аду, Леви, — прошептала она в ткань, и в этих простых словах было столько концентрированной, умоляющей боли, что у него физически перехватило дыхание. — Слышишь меня? Не смей умирать. Он с силой уткнулся носом в её влажную макушку, крепко зажмурившись до цветных, пляшущих кругов перед глазами. В ту ночь, несколько дней назад, когда они впервые переступили эту черту, они отчаянно искали слепого утешения и забвения в животной страсти. Сегодня никакой страсти не было и в помине. Была только обнаженная, кровоточащая, пульсирующая правда о том, что они снова остались совершенно одни. Две изломанные половины одного расколотого мира. — Не оставлю, — это прозвучало не как утешение. Это была клятва. Тихая, жесткая, нерушимая клятва человека, который сегодня во второй раз в своей жизни пообещал себе лично, без жалости вырезать каждого ублюдка, кто посмеет отнять у него остатки семьи. — Мы найдем ту тварь, которая это хладнокровно устроила. Мы найдем её в городе, Рея. И мы заставим её захлебнуться собственной кровью. В темном, холодном, пропахшем лекарствами кабинете, среди разрушенных в пыль надежд и невидимых теней погибших товарищей, они сидели на полу, намертво вцепившись друг в друга. Два самых страшных, непревзойденных монстра Разведкорпуса, которые этой ночью позволили себе быть просто слабыми, израненными людьми, ищущими тепла. Уже завтра утром Командующий Эрвин вызовет их к себе в кабинет. Завтра они узнают страшную правду о кадете Энни Леонхарт. Завтра они снова, привычным жестом наденут на свои лица глухие маски из непробиваемого льда и холодной стали, чтобы вести остальных в бой. Но сегодня ночью, спрятавшись от всего мира, они молча оплакивали свои сгоревшие крылья вместе.