Пепел наших крыльев

Глухая, безлунная ночь в казармах Троста была густой и невыносимо тяжелой, словно насквозь пропитанной той самой удушливой пылью из столичных архивов, которой Рея дышала последние несколько суток. Эрвин Смит всё еще не приходил в себя, балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью. Абсолютная власть в Разведкорпусе, как и колоссальная, неподъемная ответственность за сотни чужих жизней, прямо сейчас дамокловым мечом зависла в воздухе, грозясь в любую секунду с грохотом рухнуть на их неподготовленные плечи. Рея в полном одиночестве сидела в небольшом, наспех выделенном ей офицерском кабинете. Комнату скудно освещал лишь один оплывший огарок свечи, отбрасывающий на голые каменные стены длинные, пляшущие тени. Массивный деревянный стол перед ней был до краев завален украденными из архива документами, подробными картами Внутренних Земель и десятками обрывков её собственных, нервных записей. Она, ссутулившись, вчитывалась в сухие, бухгалтерские строчки налоговых отчетов Рода Райса уже в десятый раз, отчаянно пытаясь найти между строк хоть малейшую зацепку, хоть какой-то надежный план дальнейших действий. Её глаза невыносимо воспалились и слезились от тусклого света, под ними залегли темные, почти лиловые тени от многодневной бессонницы. Левая рука машинально, раз за разом неосознанно потирала саднящие под тугой льняной повязкой ребра. В голове стоял непрерывный, высоковольтный гул от переутомления. Она металась, как загнанный в угол зверь. Страшная смерть её отряда в лесу, шокирующее осознание того, что весь их привычный мир — это циничная фальшивка, построенная на костях невинных, и кома Эрвина слились внутри неё в один огромный, парализующий ком паники, который она сейчас отчаянно, до стиснутых зубов пыталась подавить бумажной работой. Тихий, протяжный скрип тяжелой двери заставил её вздрогнуть всем телом и на чистых рефлексах Подземного города мгновенно потянуться правой рукой к пустому поясу, где должны были висеть клинки. — Расслабься. Это всего лишь я, — раздался из полумрака низкий, спокойный, знакомый до боли голос. В дверном проеме стоял Леви. На нем была простая, свободная темная рубашка со слегка закатанными рукавами, открывающими жилистые предплечья, и форменные брюки. Он двигался абсолютно бесшумно, по-кошачьи. Его левая нога, еще несколько дней назад раздробленная и закованная в гипс, сейчас ступала по деревянному полу почти ровно, уверенно и твердо, лишь с едва уловимой жесткостью в суставе. Но главным было совершенно не это. В своих сильных руках он бережно держал небольшой металлический поднос с пузатым заварочным чайником и двумя тонкими, безупречно чистыми фарфоровыми чашками. Густой, согревающий аромат крепкого черного чая с терпкой, едва уловимой ноткой бергамота мгновенно заполнил тесную комнату, безжалостно вытесняя удушливый запах старой архивной бумаги, чернил и пыли. Рея тяжело, со свистом выдохнула, отпуская напряженные мышцы, бессильно откинулась на спинку жесткого деревянного стула и с силой потерла воспаленные, горящие глаза ладонями. — Я думала, ты давно спишь в казарме. Тебе нужно физически восстанавливаться после перелома, Леви. — Могу совершенно обоснованно сказать тебе то же самое, — мужчина молча подошел к её столу. Он не стал вежливо спрашивать разрешения или извиняться. Его свободная левая рука властно, одним резким движением сгребла в сторону разложенные карты и секретные отчеты семьи Райс, освобождая на столешнице ровное место для подноса. Рея попыталась слабо возмутиться, инстинктивно потянувшись к смятым бумагам: — Леви, подожди, не смешивай листы, я почти поняла схему движения ночных патрулей Военной Полиции вокруг их поместья... — Эти проклятые документы никуда от тебя не сбегут до завтрашнего утра, Фолк, — безапелляционно отрезал он. Он с легким стуком опустил поднос на стол и своим привычным, каноничным жестом — взяв изящную чашку сверху, за самый край тонкого ободка — налил дымящийся, почти черный, идеально заваренный чай. Одну полную чашку он придвинул поближе к ней, вторую оставил себе. Рея измученно посмотрела на горячий, парящий напиток, затем медленно перевела взгляд на Леви. Он неторопливо обошел стол и, вместо того чтобы сесть на свободный соседний стул, по-хозяйски прислонился бедром к самому краю её стола, оказавшись совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он молча смотрел на неё сверху вниз. В его узких серых глазах, которые для всего остального мира всегда оставались непроницаемо холодными, колючими и мертвыми, сейчас ясно читалась глубокая, внимательная, почти болезненная, обнаженная нежность. Он слишком хорошо её знал. Он буквально видел насквозь, как она прямо сейчас сгорает заживо, пытаясь в одиночку найти выход из этого политического лабиринта. — Пей, — тихо, но твердо приказал он. Рея послушно взяла горячую чашку обеими руками, с благодарностью согревая ледяные, дрожащие пальцы о тонкий, гладкий фарфор. Она сделала один осторожный глоток. Чай был абсолютно идеальным — обжигающе горячим, в меру терпким, мгновенно проясняющим затуманенные мысли. Липкое напряжение, сковывавшее её позвоночник стальным тросом последние двое суток, немного ослабло. Она низко опустила голову, невидящим взглядом глядя на темную, подрагивающую поверхность напитка в чашке. — Я боюсь, Леви, — её голос предательски дрогнул, сорвавшись и превратившись в едва слышный, надтреснутый шепот. Это честное признание слабости далось её гордости гораздо тяжелее, чем шаг в открытую пасть к титану. — Пока Эрвин спит... именно мы с тобой должны вести этих оставшихся детей за собой. Эрен, неконтролируемая Микаса, умный Армин... эта наследница Хистория. Если я хоть немного ошибусь в расчетах, если я снова не просчитаю эту политическую игру до миллиметра... я снова буду стоять и смотреть, как они умирают из-за меня. Как умер Каэл. Как умер Ларс. Она судорожно сглотнула подступивший к горлу ком, изо всех сил пытаясь сдержать жгучие слезы офицерского бессилия. — Я не Эрвин. Я умею быстро резать глотки в подворотнях и выживать по колено в грязи, но я абсолютно не умею играть в эти тонкие политические игры с королями и лордами. А если я проиграю эту партию... нас всех просто повесят на центральной площади столицы как грязных государственных изменников. В маленьком кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим, уютным потрескиванием догорающего фитиля свечи. Леви не перебивал её. Он очень медленно, бесшумно поставил свою нетронутую чашку обратно на поднос. Он наклонился вперед и мягко, но уверенно, преодолевая её слабое сопротивление, забрал чашку из ослабевших рук Реи, отставляя её в сторону, чтобы она не обожглась. А затем он сделал то, чего она в этот момент никак не ожидала. Леви плавно шагнул вплотную к её стулу. Его жесткие, мозолистые, теплые ладони бережно легли на её бледные щеки, заставляя Рею поднять опущенную голову и посмотреть ему прямо в глаза. Его прикосновение было невероятно аккуратным, словно этот грубый, проливший море крови солдат держал в своих руках самое хрупкое, драгоценное стекло во всем мире. Его большие пальцы медленно, успокаивающе погладили её острые скулы, словно стирая невидимые, грязные следы её усталости и страха. — Ты не Эрвин Смит, — его голос был глубоким, бархатным и абсолютно, пугающе спокойным. И это непоколебимое спокойствие Сильнейшего воина мощной волной передавалось ей через его руки. — Ты — Рея Фолк. Дикая девчонка из Подземного города, которая выжила и стала сильнее там, где все остальные просто гнили заживо. Бесстрашная женщина, которая в одиночку ослепила Женскую Особь и, не раздумывая, бросилась на бронированного ублюдка с обломанными клинками. Он наклонился еще ближе, так, что его теплое дыхание коснулось её приоткрытых губ. — Тебе совершенно не нужно пытаться быть Эрвином. Тебе нужно быть только собой. А эти напуганные дети... они пойдут за нами не потому, что мы умеем толкать красивые, пафосные речи с трибуны о благе человечества. Они пойдут за нами только потому, что мы вытащим их живыми из абсолютно любой, самой глубокой задницы, в которую они по глупости вляпаются. Рея неотрывно смотрела в его серые, глубокие глаза, и черная, холодная пустота внутри неё начала стремительно отступать, сменяясь робким теплом. Леви не лгал ей и не обещал, что всё обязательно будет хорошо. В Разведкорпусе таких наивных обещаний никогда не давали. Но он прямо сейчас клялся ей в нечто гораздо большем: что она больше никогда не будет нести этот чудовищный груз ответственности одна. Она судорожно, со всхлипом выдохнула весь воздух из легких, её руки инстинктивно, в поисках защиты потянулись к нему. Она крепко обхватила его за узкую талию, доверчиво утыкаясь горячим лицом прямо в плотную, чистую ткань его рубашки на животе. Леви даже не подумал отстраниться. Напротив, он мягко высвободил её из плена жесткого стула, потянув за плечи на себя. Рея послушно встала, и он тут же надежно, крепко обнял её. Его левая рука собственнически, властно легла ей на талию, а правая рука нежно зарылась в темные, растрепанные волосы на затылке, прижимая её голову к своей широкой груди. Он делал это так осторожно, чтобы ни в коем случае не сдавить её сломанные ребра, но при этом так крепко и нерушимо, словно прямо сейчас пытался закрыть её своим телом от всего остального, враждебного мира. Они неподвижно стояли посреди полутемного кабинета, заваленного картами и планами государственного переворота, и просто молча дышали друг другом. Размеренный, спокойный стук его сердца под её прижатой щекой был ровным и сильным, как часовой механизм. Они никогда в жизни не говорили друг другу сентиментальных слов вроде «я люблю тебя» или «давай будем вместе навсегда». В жестоком мире, где завтрашний день мог в любую секунду закончиться в окровавленных зубах титана, такие громкие слова казались им слишком фальшивыми и легкомысленными. Их любовь была совершенно другой, выкованной из стали и потерь. Она безошибочно измерялась в заботливо заваренном чае после тяжелого дня, в быстрых, проверяющих взглядах через плечо на поле боя, в том, как он, наплевав на инстинкт самосохранения, бросился за ней со стены со сломанной ногой, и в том, как она именно сейчас отчаянно цеплялась за его рубашку, находя в нем свой единственный, настоящий дом. — Мы спрячем их всех, — очень тихо, вибрирующим шепотом произнес Леви, медленно, успокаивающе поглаживая её по волосам. — Мы быстро заберем Йегера, эту королевскую наследницу Райс и всех остальных оставшихся щенков. Увезем их в ту старую, заброшенную хижину в лесу, как можно дальше от любопытных глаз Военной Полиции. Я лично выбью из них всю кадетскую дурь и научу выживать в реальном мире, а ты поможешь мне выковать из них настоящих, безжалостных солдат. Рея закрыла глаза, всем телом жадно впитывая его успокаивающее тепло. Привычный запах жесткого армейского мыла, крепкого чая и чистой льняной ткани успокаивал её натянутые нервы гораздо лучше любого медицинского снотворного. — Мы станем государственными преступниками, Леви, — прошептала она, её бледные губы мягко коснулись его выпирающей ключицы через тонкую рубашку. — Если мы скроем Хисторию от властей, Центральное правительство немедленно объявит на нас полномасштабную охоту. Нам придется убивать не безмозглых титанов. Нам придется убивать людей. Она щекой почувствовала, как тяжело, глубоко вздымается его грудь при этих словах. Мужчина чуть отстранился, беря её лицо в ладони, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. — Мы с тобой убивали людей задолго до того, как надели форму с этими проклятыми крыльями свободы на спине, — его тонкие губы изогнулись в суровой, бескомпромиссной и хищной усмешке. — Если ради того, чтобы эти дети дожили до завтрашнего утра, а эти лживые стены рухнули, мне придется перерезать глотки абсолютно всей Военной Полиции... я сделаю это, даже не моргнув глазом. И я точно знаю, что ты встанешь плечом к плечу рядом со мной. В его простых, жестоких словах была такая абсолютная, темная, непоколебимая преданность, что у Реи на мгновение перехватило дыхание. Он принимал её целиком, без остатка — с её ночными кошмарами, её звериной яростью и её грязным, кровавым прошлым в трущобах. Она плавно приподнялась на носочках. Леви тут же, не раздумывая, подался навстречу. Их поцелуй совершенно не был жадным, голодным или отчаянным, как в ту пропитанную адреналином ночь перед экспедицией в лес. В нем была только глубокая, изматывающая, исцеляющая нежность двух уставших воинов. Губы Леви были горячими, мягкими, но невероятно настойчивыми. Он целовал её медленно, тягуче, словно у них в запасе была целая, безопасная вечность, словно за деревянной дверью этого кабинета не было ни голодных титанов, ни двуличных предателей, ни раненого командира в коме. Его правая рука плавно скользнула по её спине, бережно очерчивая линию позвоночника и даря то самое забытое чувство абсолютной, нерушимой безопасности, которого Рея не знала с самого раннего, сиротского детства. Когда они, наконец, нехотя оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Рея тяжело, но абсолютно спокойно выдохнула. Дышать действительно стало гораздо легче. Даже сломанные ребра, казалось, перестали так сильно и навязчиво ныть под бинтами. — Да... удаленная хижина в лесу звучит действительно неплохо, — с легкой улыбкой прошептала она, уютно уткнувшись лбом в его колючий подбородок. — Я уже очень давно хотела посмотреть, как этот заносчивый Кирштейн будет драить деревянные полы со шваброй под твоим чутким командованием. Леви тихо, хрипло усмехнулся. Этот короткий, вибрирующий в груди звук был невероятно редким, драгоценным даром, предназначенным только для нее. — Поверь мне, они будут вылизывать эту хижину до ослепительного блеска, — мстительно пообещал он, мягко проводя шершавым большим пальцем по её припухшей нижней губе. — А теперь бросай бумаги и ложись спать. Если завтра утром ты от недосыпа свалишься в голодный обморок прямо перед этими щенками, мой безупречный командирский авторитет серьезно пострадает. Рея искренне улыбнулась — впервые за эту долгую, бесконечную, залитую кровью неделю это была настоящая, теплая, живая улыбка. Она прекрасно знала, что впереди их всех ждет море пролитой крови, политическая грязь, подлые предательства и полномасштабная гражданская война против собственных сограждан. Но пока в этом надвигающемся мраке были эти сильные, надежные руки, горький черный чай и человек, который понимал её без единого слова, капитан Рея Фолк была готова сжечь этот фальшивый мир до самого тла.

***

Гнетущая, звенящая тишина в изолированной палате главнокомандующего была внезапно, пугающе нарушена хриплым, судорожным, жадным вдохом. Эрвин Смит резко распахнул глаза. Его взгляд, первые несколько секунд мутно и расфокусированно блуждавший по белоснежному потолку, очень быстро, словно по щелчку, обрел свою привычную, пугающую, стальную ясность стратега. Он попытался инстинктивно пошевелить правой рукой, чтобы опереться о кровать, но плечо отозвалось лишь леденящей, фантомной пустотой и тупой, горячей болью в свежезашитой культе. Он жив. И он стал калекой. Уже через час после его пробуждения в его палате, отменив все свои дела, собрались абсолютно все те, кто остался у разбитого руля Разведкорпуса. Леви, как и всегда, стоял у самого изножья железной кровати, жестко скрестив руки на груди. Капитан Фолк неподвижно стояла вплотную, справа от него; её исхудавшее лицо было мертвенно-бледным, а под серыми глазами залегли такие глубокие, темные тени, что она сама казалась призраком. У закрытого окна нервно, не находя себе места, переминался с ноги на ногу кадет Конни Спрингер, бледный, как стиранное полотно, а рядом с ним мрачно стояла Ханджи, до побеления костяшек сжимая в руках свои исписанные блокноты и отчеты. — Докладывайте всё, что произошло, — голос Эрвина был еще очень слабым и хриплым после комы, но в нем отчетливо, бескомпромиссно звучала та старая, непререкаемая сталь командира. Зое тяжело переглянулась с Конни и ободряюще кивнула ему. Мальчишка с трудом сглотнул вставший в горле ком, его тонкие руки, опущенные по швам, мелко и бесконтрольно дрожали. — Южная деревня Рагако... это моя родная деревня, главнокомандующий Смит, — голос Конни предательски сорвался на высокой ноте. — Мы с отрядом прискакали туда, но не нашли там никакой крови. Ни единой, даже самой маленькой капли на земле. Все лошади жителей мирно стояли привязанными в своих стойлах. Но абсолютно вся деревня была разрушена в щепки. А прямо на моем доме... застряв в крыше, лежал титан. У него были слишком тонкие, атрофированные руки и ноги, он просто физически не мог ходить и прийти туда с юга. И... он внезапно заговорил со мной. Конни медленно поднял на Эрвина полные невылитых слез и животного, парализующего ужаса глаза. — Он четко сказал мне: «С возвращением». У этого титана... у него было лицо моей матери. В палате мгновенно повисла такая тяжелая, густая и липкая тишина, что её, казалось, можно было резать ножом. Она нарушалась лишь тихим, поверхностным дыханием самого Эрвина. Рея глубоко, до боли в межбровье нахмурилась, физически чувствуя, как по её спине медленно ползет липкий, леденящий душу холод самого страшного предчувствия. — После этого мы несколько дней тщательно прочесывали весь южный периметр Стены Роза, Эрвин, — очень тихо, почти шепотом произнесла Ханджи, не отрывая взгляда от своих записей. — Дыры нет. Ворота целы. Ни один титан не мог проникнуть к нам на территорию снаружи. Майор медленно подняла взгляд от бумаг, и в её обычно веселых, сумасшедших глазах за стеклами очков сейчас плескалась лишь абсолютно темная, безысходная, научная обреченность. — Учитывая эти невероятные показания Конни и полное отсутствие пролома в стене, логичный вывод напрашивается только один-единственный. Число внезапно появившихся внутри стены титанов в точности, до единого совпадает с числом пропавших жителей деревни Рагако. Титаны, с которыми мы насмерть сражались всё это время в лесах и на равнинах... это и есть сами люди. Воздух в палате словно мгновенно выкачали гигантским насосом. Рея физически почувствовала, как твердая земля с гулом уходит у неё из-под ног. Её дыхание намертво перехватило в груди, словно от удара под дых. Люди. Абсолютно каждый безмозглый, уродливый монстр, которому она годами, не задумываясь, вспарывала горячий затылок своими клинками. Твари, которые сожрали вечно улыбающегося Фарлана, громкую Изабель... Абсолютно все они когда-то, до превращения, были просто людьми. Обычными, невинными, живыми людьми, крестьянами и горожанами, насильно превращенными в кровожадных чудовищ чьей-то невообразимо жестокой, извращенной волей. И абсолютно всё это время элитный Разведкорпус, гордо считавший себя священным мечом человечества, просто методично, день за днем убивал таких же невинных жертв. Её колени внезапно, предательски ослабли, превратившись в вату. Сломанные ребра под бинтами мгновенно отозвались острой, ослепляющей вспышкой боли от резкого, панического вдоха, и Рея сильно пошатнулась, теряя равновесие и заваливаясь назад. Но она не упала на пол. Рука Леви — невероятно жесткая, горячая, уверенная и абсолютно бескомпромиссная — мгновенно, молниеносно легла ей на талию, перехватывая её в падении и очень крепко, властно прижимая к своему боку. Его сильные пальцы собственнически, до хруста впились в плотную ткань её куртки. Леви даже не подумал оглядываться на стоящего рядом кадета или Ханджи. Ему было абсолютно, глубоко плевать на устав, субординацию и приличия. В этом проклятом мире, где они только что узнали, что годами вслепую купались в невинной человеческой крови, трусливо прятать свои истинные чувства было слишком дорогой и непозволительной роскошью. Он молча прижал её к себе, своей силой удерживая её на ногах и разделяя этот невыносимый, тошнотворный кошмар строго пополам. Его большой палец на её талии начал очень медленно, ритмично и успокаивающе поглаживать её спину вдоль напряженного позвоночника. Это был жест абсолютной, интимной, кричащей поддержки, открыто бросающий вызов всему враждебному миру вокруг них. Конни, всё еще стоявший у окна, в шоке расширил заплаканные глаза, краем зрения заметив, как капитан Леви — самый страшный, жестокий и отстраненный человек во всем Корпусе — прямо сейчас без малейших колебаний крепко обнимает капитана Фолк, а та, дрожа, инстинктивно, обеими руками цепляется за его рукав, ища у него спасения и защиты от собственных мыслей. Но кадет тут же тактично, сглотнув, опустил взгляд в пол. В этом кровавом аду каждый выживал так, как мог, и Конни внезапно, с пугающей ясностью понял: эти двое сильных людей сейчас держались друг за друга так отчаянно крепко только потому, что иначе они бы просто сошли с ума от этой правды. Но самым страшным и пугающим в этой палате была реакция Эрвина Смита. Главнокомандующий, лишившийся руки, тихо лежал на своих белоснежных подушках, молча переваривая услышанное. И вдруг, в этой мертвой тишине, уголки его бледных губ медленно поползли вверх. Это совершенно точно не была улыбка облегчения или радости. Это был жуткий, абсолютно хищный, пугающий, почти безумный оскал человека, который долгими десятилетиями вслепую бродил в непроглядных потемках лжи и наконец-то нащупал руками самый главный, недостающий кусок своей кровавой головоломки. И ради обладания этим ценным куском ему сейчас было абсолютно, кристально плевать, из чего именно он сделан — из холодного камня или из сотен сломанных человеческих жизней его подчиненных. Леви, всё еще крепко, собственнически прижимая к себе дрожащую Рею, опасно сузил свои серые глаза. Его бледное лицо до неузнаваемости исказилось от гремучей смеси глубокого гнева и искреннего отвращения к своему командиру. — Эрвин... Ты чего лыбишься, как псих? — сквозь плотно стиснутые зубы процедил мужчина, и в его тихом, вибрирующем голосе угрожающе лязгнула обнаженная сталь. — Это просто отвратительно. Мы годами убивали людей. Смит, услышав тон своего лучшего воина, медленно стер безумную улыбку с губ, его лицо вновь стало привычной, непроницаемой, холодной маской непоколебимого главнокомандующего. — Прошу прощения за свою реакцию. Просто... мы сегодня сделали еще один огромный шаг к истинной правде этого мира. — Шаг, по колено залитый кровью наших собственных солдат и семей, — очень тихо, но с нескрываемой, клокочущей яростью прошипела Рея. Она гордо выпрямилась, возвращая себе самообладание, но даже не подумала отстраниться от надежной руки Леви на своей талии. Её серые глаза пылали. — И эта гребаная правда уже стоит нам сотен жизней. Ханджи, скажи мне, что с пастором Ником? Если все титаны за стеной — это люди, то Культ Стен и Центральное правительство обязаны были это знать с самого начала. Мы должны выбить из него всё. Лицо ученой мгновенно, угрожающе потемнело. Майор тяжело, виновато опустила голову, глядя в пол. — Пастор Ник мертв, Рея. В палате снова, еще тяжелее повисла удушливая тишина. — Я лично нашла его изувеченный труп сегодня рано утром в казармах Военной Полиции, — голос Ханджи ощутимо дрожал от сдерживаемой, невыносимой ярости и бессилия. — Его жестоко пытали всю ночь. Ему заживо вырвали все ногти. Но он молчал до самого конца, так и не выдав им имя Кристы Ленц. Первая Внутренняя Полиция хладнокровно убила его, чтобы навсегда замести свои грязные следы. И теперь они официально открыли на нас полномасштабную охоту. Рея сцепила кулаки с такой дикой силой, что её короткие ногти глубоко впились в ладони до появления крови. Леви перевел тяжелый, свинцовый взгляд на лежащего Эрвина. — Эти мрази убили беззащитного человека прямо на нашей территории, — сухо, констатируя факт, произнес капитан. — Они точно знают, что мы знаем их тайну. Они очень скоро придут за Йегером и за этой девчонкой с королевской кровью. Смит с огромным трудом, морщась от боли в культе, приподнялся на одном локте. Его глаза, абсолютно холодные, ясные и расчетливые, внимательно окинули стоящих перед ним офицеров. Тот самый дерзкий, самоубийственный план государственного переворота, который Рея выстроила в пыльных архивах, теперь был их единственным, безальтернативным путем к выживанию. — Значит, мы ударим по ним первыми, — глубокий голос Эрвина разнесся по тихой палате, как вынесенный смертный приговор всему правительству Парадиза. — Рея, твои раскопки в архивах полностью подтвердились. Кадет Криста Ленц — это Хистория Райс, истинная, законная королева этих стен. Нынешнее правительство — это фальшивка, а Военная Полиция — просто их цепные, бешеные псы. Мы свергнем эту гнилую, зажравшуюся верхушку. Эрвин внимательно посмотрел на Леви и Рею. Две свои самые лучшие, самые острые, но сильно израненные в боях фигуры на этой шахматной доске. — Леви, Рея. Немедленно формируйте свой новый, элитный отряд из оставшихся кадетов сто четвертого корпуса. Забирайте Эрена и Хисторию и исчезните из города. Спрячьте их так глубоко, чтобы ни одна полицейская ищейка из Центра не нашла. А я лично займусь политической игрой здесь, в столице. — Мы уведем их сегодня же, — предельно жестко, по-военному ответил брюнет, не раздумывая ни единой секунды.

***

Глухая, безлунная ночь тяжелым, непроглядным саваном опустилась на густой, первозданный лес, находящийся вдали от основных, патрулируемых дорог округа Трост. Старая, заброшенная деревянная хижина, глубоко утопающая в диких зарослях и колючем кустарнике, выглядела предельно мрачно и негостеприимно. Покосившиеся доски прогнили от влаги, мутные окна были густо затянуты плотной вековой паутиной, а в воздухе вокруг стоял тяжелый, удушливый запах лесной сырости и пыли. Но для нового, наспех, из того, что было, сколоченного «Отряда Леви» это заброшенное место было сейчас единственным безопасным убежищем во всем мире. Две крытые деревянные повозки, скрипя колесами, остановились у покосившегося крыльца хижины. Кадеты 104-го — напряженный Эрен, мрачная Микаса, задумчивый Армин, хмурый Жан, испуганная Саша, молчаливый Конни и всё еще потерянная, раздавленная правдой о себе Хистория — молча, вымотанные дорогой и страхом до предела, начали неуклюже спускаться на сырую землю. Они только что потеряли своих лучших друзей, они узнали о чудовищном предательстве Райнера и Бертольда, и их привычный, понятный кадетский мир был разрушен до самого основания. Леви легко, бесшумно спрыгнул с высоких козел первой повозки. Он привычным шагом обошел скрипучую телегу и молча, галантно протянул свою жесткую руку сидящей внутри Рее. Кадеты, стоящие плотной кучкой поодаль, инстинктивно замерли, наблюдая за ними. Девушка, стиснув зубы и полностью игнорируя острую вспышку боли в не до конца сросшихся ребрах, уверенно оперлась на его подставленную руку и тяжело спустилась на землю. Леви не отпустил её ладонь сразу, как того требовал устав; его теплые пальцы задержались на её руке на одну долгую, интимную секунду дольше положенного, а его внимательный, цепкий взгляд быстро скользнул по её бледному в свете луны лицу, без слов проверяя, как она перенесла эту долгую, тряскую дорогу. Жан, заметив это, тихо, понимающе хмыкнул, переглянувшись с Армином. Эрен лишь удивленно, по-детски моргнул. Они все, конечно, смутно поняли это еще тогда, в палате Эрвина, но видеть эту спокойную, не скрываемую, искреннюю человеческую заботу между двумя самыми безжалостными, страшными капитанами Разведкорпуса здесь, в ночной глуши, было очень странно и... как ни парадоксально, успокаивающе. Это доказывало этим напуганным детям, что их непобедимые командиры всё еще остаются живыми людьми. Леви резко повернулся к темной хижине. Его серые глаза опасно сузились, ноздри хищно, брезгливо дернулись, втягивая тяжелый запах многолетней пыли и гнили. Мягкая маска заботливого партнера мгновенно, без следа сменилась привычной, пугающей маской жестокого педанта из Подземного города. — Что это вообще за грязный свинарник? — брезгливо процедил Леви, и от одного только ледяного тона его голоса уставшие кадеты инстинктивно, вздрогнув, вытянулись по струнке смирно. — Здесь воняет так, будто тут месяц назад сдохло целое стадо больных кабанов. Рея плавно, по-хищному встала рядом с ним, скрестив руки на груди и оценивающе, сверху вниз окинув съежившихся новобранцев своим фирменным, ледяным, пронизывающим насквозь взглядом, от которого у Жана по спине пробежал неприятный холодок. — Вы ясно слышали своего капитана, щенки, — её голос был обманчиво тихим, но в нем угрожающе зазвенела наточенная сталь командира. — До самого рассвета эта хижина изнутри должна блестеть так идеально, чтобы с её полов можно было безопасно есть. Завтра утром начнется ваша настоящая, жестокая тренировка. А пока... берите тряпки и ведра. Живо. Леви и Рея неуловимо, быстро переглянулись, когда кадеты, суетясь и толкаясь, бросились к хижине. В уголках тонких губ мужчины промелькнула едва заметная, но абсолютно искренняя тень мрачного удовлетворения. Их прежний мир рухнул, но именно здесь, в этой грязной, заброшенной лесной хижине, они вдвоем построят свой новый, собственный, непобедимый элитный отряд. И они заставят этих наивных детей выжить любой ценой.