Пепел наших крыльев

Просторная, обшарпанная кухня старой лесной хижины внезапно стала для них новым, совершенно непредсказуемым полем боя. После изматывающего утреннего эксперимента с Эреном и угрозы нарядить его пятнадцатиметрового титана в розовый младенческий чепчик, желудки уставших кадетов дружно, громко и требовательно заурчали на весь лес, напомнив командирам, что гражданская война войной, а плотный обед для растущих организмов всегда должен быть по расписанию. Но так как вечно голодная Саша была официально, под угрозой трибунала отстранена от любой готовки из-за наглой попытки съесть половину выданных припасов еще сырыми, абсолютное командование кухонным гарнизоном и ножами внезапно, по собственной инициативе взяла на себя капитан Рея Фолк. И это решение было её фатальной, катастрофической ошибкой. В жестоких трущобах Подземного города, где она выросла, высокая кулинария сурово ограничивалась всего двумя незыблемыми правилами выживания: «если это не шевелится и не кусается в ответ — ешь» и «если оно густо покрыто зеленой плесенью — просто отрежь плесень ножом и всё равно ешь». Рея могла с закрытыми глазами, за сорок секунд профессионально освежевать пойманного кролика или снять шкуру с собаки, но вот попытаться превратить сырые, нормальные продукты во что-то действительно вкусное и съедобное, не сжигая их при этом до состояния черных углей, было для нее абсолютно непосильной задачей. Она напряженно стояла у кривого, дощатого стола, намертво сжимая в правой руке огромный, тяжелый разделочный тесак, и смотрела на несчастный, красный кусок сырой говядины с такой концентрированной, убийственной ненавистью, словно это был бронированный затылок самого Райнера Брауна. — Капитан Фолк... — очень робко, почти не дыша, одними губами позвала Хистория, стоящая рядом с деревянной миской для овощей. На хрупкой девушке был надет огромный, явно чужой, заляпанный мукой фартук. — Может быть, я всё-таки сама аккуратно нарежу это мясо для рагу? У вас... угол атаки клинка немного не тот. Вы его совершенно не режете вдоль волокон, вы его просто безжалостно рубите на мелкие кусочки. Рея упрямо, раздраженно сдула упавшую на глаза темную прядь волос. — Я прекрасно справлюсь сама, Ленц. Не лезь. Этот кусок мертвой плоти только что бросил мне личный вызов. Я должна полностью уничтожить его жесткие волокна, иначе мы сломаем о него зубы. Она с широкого, жестокого размаху опустила тяжелый тесак вниз. Старая разделочная доска под ударом жалобно, громко треснула пополам. Кусок сырого мяса с чавканьем разлетелся на неровные, истерзанные, бесформенные куски, забрызгав стол кровью. — Если ты и дальше будешь уничтожать наши скудные припасы с таким же фанатичным рвением, мы все гарантированно умрем от голода гораздо быстрее, чем нас найдет Военная Полиция. Рея мгновенно замерла, занеся нож для нового удара. В дверном проеме кухни, вальяжно прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, стоял Леви. На нем был надет идеально, до хруста чистый, белоснежный передник (никто из кадетов так и не рискнул спросить, где именно он его раздобыл в лесу), а высоко закатанные рукава рубашки открывали его жилистые, покрытые старыми шрамами предплечья. Его серые, придирчивые глаза критически, с плохо скрываемым ужасом осматривали хаос, царящий сейчас на столе: густо рассыпанную по полу муку, криво, как попало нарезанную морковь и саму Рею, которая с ножом в руках выглядела так, будто только что вернулась с кровавой передовой. — Выйди вон с моей кухни, коротышка, — агрессивно огрызнулась девушка, угрожающе взмахнув окровавленным ножом в его сторону. Остальные кадеты, которые послушно чистили картошку в дальнем углу (Жан, Конни и Армин), мгновенно, как по команде, испуганно втянули головы в плечи, пытаясь слиться с бревенчатыми стенами. Громкие перепалки двух капитанов всегда были зрелищем невероятно захватывающим, но при этом смертельно опасным для случайных зрителей. Леви даже не моргнул глазом на лезвие. Он плавно, абсолютно бесшумно подошел к грязному столу и встал вплотную рядом с ней. — Твоей кухни? Серьезно? — он насмешливо, высоко приподнял тонкую бровь, глядя на разрубленную доску. — Фолк, ты порезала этот несчастный лук так крупно, словно собираешься им стрелять из пушки по титанам. А это вообще что за куски мяса? Ты ими нас всех насмерть подавить решила? — В Подземном городе мы вообще лук ножом не резали! Мы грызли его целиком, как яблоки, прямо с шелухой, если вообще удавалось его украсть! — возмущенная Рея резко ткнула в него указательным пальцем, густо испачканным в белой муке. Отпечаток мучного пятна остался прямо на его безупречно чистой, черной рубашке. Леви замер и очень медленно, пугающе опустил свой ледяной взгляд на белое пятно на груди. Воздух на тесной кухне резко похолодел на несколько градусов. Жан в углу судорожно, трясущимися руками перекрестился неочищенной картофелиной. Но вместо того, чтобы, как обычно, взорваться от грязи на одежде, Леви лишь тяжело, бесконечно снисходительно вздохнул. Он мягко перехватил её напряженное запястье, уверенно и аккуратно забирая огромный, тяжелый нож из её дрожащих от злости пальцев. — Просто отойди от стола на шаг, пока ты случайно не отрезала себе пальцы, дикарка, — его голос был неожиданно тихим, с той самой интимной, фирменной бархатной хрипотцой, от которой у Реи всегда непроизвольно бежали горячие мурашки по позвоночнику. Он очень аккуратно, чтобы не задеть её сломанные ребра, отодвинул её от стола своим бедром. — Оставь нормальную еду Хистории. У этой девчонки хотя бы руки растут из нужного анатомического места, а не из задницы. Блондинка густо, до самых ушей покраснела от неожиданного комплимента капитана, спешно пряча смущенное лицо за быстрой нарезкой овощей. Рея возмущенно, презрительно фыркнула, но сопротивляться ему не стала. Смотреть на то, как Леви готовит еду, всегда было для неё отдельным, завораживающим видом искусства. Он двигался у стола невероятно четко, экономно, с пугающей, выверенной скоростью нарезая овощи на идеально ровные, одинаковые кубики, словно под линейку. — Ладно, черт с тобой, — сквозь зубы процедила брюнетка, гордо скрещивая руки на груди. — Пусть общую похлебку на всех варит Хистория. Но вот этот конкретный кусок мяса я пожарю на сковороде сама. Лично. И только для тебя, коротышка. Леви мгновенно замер, его острый нож завис в одном миллиметре от доски. Он очень медленно повернул к ней голову. В его серых глазах сейчас читалось абсолютно искреннее, неподдельное, первобытное опасение за свою жизнь. — Ты что, решила меня банально отравить? Мне почему-то казалось, мы вчера ночью твердо договорились не убивать друг друга до полного свержения правительства Короны. — Просто заткнись и жди своего ужина, — мстительно, коварно усмехнулась Рея. Она сгребла в охапку изувеченные куски говядины, схватила тяжелую чугунную сковороду и бесцеремонно оттеснила его от раскаленной дровяной плиты. Леви лишь обреченно хмыкнул, но уступил ей место, краем глаза всё равно очень внимательно, как коршун, следя за каждым её неумелым движением с маслом, готовый в любую секунду предотвратить масштабный лесной пожар. Вечерний ужин всего отряда проходил в строгих, спартанских условиях. Длинный, грубо сколоченный деревянный стол был накрыт в главной, самой просторной комнате хижины, освещенной сальными свечами. Уставшие кадеты, измотанные утренним жестоким рукопашным боем, бегом с тяжелыми камнями и уборкой, набросились на еду так жадно, как стая голодных, диких волков. Овощная похлебка с мясом, которую всё-таки приготовила Хистория, оказалась поистине потрясающей. Наваристая, густая, горячая, с абсолютно идеальным балансом соли и лесных специй. Браус буквально плакала от гастрономического счастья, уткнувшись перепачканным лицом в свою миску, а Жан нагло просил добавки у котелка уже третий раз подряд. Леви, как командир, сидел во главе длинного стола. Прямо перед ним стояла отдельная тарелка с тем самым мясом, которое Рея лично, с огромным трудом пожарила для него на чугунной сковороде. Рядом скромно лежало немного простого вареного картофеля. Фолк сидела по правую руку от него. Она медленно, задумчиво ела свой вкусный суп, но её напряженный взгляд то и дело, каждую секунду настороженно, с опаской соскальзывал на бледный профиль капитана. Она прекрасно знала, что катастрофически переборщила. Когда она сыпала крупную соль из мешочка, её рука сильно, болезненно дрогнула из-за резкой вспышки боли в ребрах, и добрая, огромная горсть белых кристаллов рухнула прямо на скворчащую, поджаристую говядину. Выбрасывать ценное мясо в нынешних условиях жесткого дефицита было настоящим преступлением, поэтому она просто в панике попыталась залить всё это мясным соусом, надеясь на чудо. Леви взял в руки стальную вилку и нож. Кадеты за столом, заметив это, внезапно, как по команде, притихли. Даже вечно жующая Саша перестала греметь ложкой, кожей чувствуя повисшее в воздухе тяжелое напряжение. Все они прекрасно видели на кухне, кто именно с таким усердием готовил эту конкретную порцию для капитана. Леви аккуратно, изящно отрезал небольшой кусок мяса. Поднес вилку ко рту. Медленно прожевал. Рея затаила дыхание. Её побелевшие пальцы намертво вцепились в шершавые края деревянной скамьи. Бледное лицо мужчины даже не дрогнуло. Ни единый, даже самый крошечный мускул на его точеном лице не выдал никаких эмоций. Он лишь слегка, почти незаметно сузил глаза, медленно, с усилием сглотнул кусок и тут же потянулся к своей кружке с крепким черным чаем, делая очень большой, жадный глоток. — Ну как тебе? — с вызовом, за которым скрывалась явная, щенячья неуверенность в себе, спросила Рея, не отрывая от него глаз. Леви плавно отставил кружку на стол. Он посмотрел на нее долгим, абсолютно нечитаемым, темным взглядом. — Ты решила использовать соль как химический консервант, чтобы этот кусок мяса гарантированно пережил следующую зиму без погреба? — его голос был идеально ровным, сухим, напрочь лишенным интонаций. Сидящий на другом конце стола Конни громко, с кашлем подавился картошкой. Армин принялся изо всех сил хлопать его по спине, отчаянно, до слез пытаясь не рассмеяться в голос. Рея вспыхнула как спичка. Её бледные щеки мгновенно загорелись от стыда. Она резко потянулась руками к его тарелке, чтобы забрать её. — Дай сюда. Я выброшу это пересоленное дерьмо бродячим собакам в лес, а ты нормально поешь вкусный суп Хистории, пока он горячий. Но прежде чем её пальцы успели коснуться края фаянса, рука Леви — быстрая, как бросок разъяренной кобры — намертво накрыла её ладонь. — Сядь на свое место, Фолк, — очень тихо, но непререкаемо твердо произнес он. Рея замерла. Горячее тепло его мозолистых пальцев сквозь кожу обожгло её. Леви не убрал свою руку. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом тяжелом взгляде было абсолютно всё то, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не сказал бы вслух при этих зеленоротых щенках. Он видел, как сильно она старалась ради него. Он знал, что готовка еды была для нее пугающей, чуждой территорией, на которую она добровольно зашла только ради него одного. Он плавно отпустил её руку, снова невозмутимо взял вилку, отрезал еще один, пересоленный до горечи и слез кусок говядины и отправил его в рот. — Мясо получилось достаточно мягким, — абсолютно спокойно, без тени сарказма констатировал Леви, медленно жуя с невозмутимым видом. — И прожарка нормальная, без крови. Если добавить в рот немного воды, будет почти съедобно. Рея, не мигая, ошарашенно смотрела, как сильнейший воин человечества, с самыми придирчивыми, невыносимыми кулинарными вкусами во всем Разведкорпусе, методично, кусок за куском уничтожает её соленую кулинарную катастрофу. Он не кривился. Он не ругался. Он просто ел. У неё в груди внезапно, словно от крепкого вина, разлилось странное, щемящее, огромное тепло, которое было намного горячее любого супа. — Ты больной на всю голову, коротышка, — прошептала она так тихо, чтобы это услышал только он один. Уголки её губ дрогнули в нежной, искренней, скрытой от всех улыбке. — Я знаю это не хуже тебя, — так же тихо, не шевеля губами, ответил Леви, делая очередной спасительный глоток чая, чтобы смыть невыносимую соль с языка. — Но кто-то же должен съесть то, что ты приготовила. Иначе ты бы сегодня ночью со стыда перерезала горло абсолютно каждому за этим столом. Считай, что я прямо сейчас героически спасаю жизни своих подчиненных. Ханджи, сидящая прямо напротив них и с огромным удовольствием наблюдавшая за этой интимной сценой поверх своей деревянной кружки, умиленно, громко вздохнула на всю комнату. — Боги, какие же вы двое всё-таки... невыносимые милашки, — радостно пропела майор, подпирая щеку грязной рукой. — Наш Леви добровольно ест чистый, концентрированный соленый яд и даже не жалуется! Истинная любовь поистине творит чудеса с людьми! — Четырехглазая, — не отрывая взгляда от своей тарелки, мрачно и убийственно предупредил Леви. — Завтра с утра мыть грязные полы абсолютно во всей этой хижине будешь только ты. Сама. Без швабры. Ханджи громко рассмеялась, ничуть не испугавшись его страшных угроз, а кадеты, наконец-то облегченно выдохнув, с улыбками вернулись к своему вкусному ужину. Липкое напряжение исчезло, уступив место тихому, почти семейному, теплому уюту, которого этот заброшенный дом не видел много лет. Рея опустила взгляд обратно в свою тарелку с супом, физически чувствуя, как глупая, абсолютно счастливая улыбка всё-таки прорывается на её лицо, и она не может её сдержать. В этом безумном, рушащемся мире, полном кровожадных титанов, грязной политики и лживых предателей, Леви только что доказал ей свою абсолютную преданность самым нелепым, самым глупым, но самым невероятно искренним и честным способом на свете — молча доев её пересоленное мясо до самого последнего куска.

***

Глубокая, безлунная ночь укрыла лесную хижину плотным, непроницаемым покрывалом, отрезая её от остального, охваченного безумием мира. Кадеты 104-го, до предела вымотанные садистской тренировкой, нервными срывами и сытным, горячим ужином, уже давно спали на первом этаже вповалку. Изредка снизу доносилось приглушенное сопение Конни или бормотание Саши во сне. Они провалились в спасительное, тяжелое небытие без сновидений, оставив все свои страхи до утра. Единственным источником света во всем старом доме оставалась тусклая масляная лампа, ровно горящая в небольшой комнате Леви на втором этаже. Здесь было невероятно тихо. Уютный, согревающий душу запах свежезаваренного черного чая и горьковатого бергамота причудливо смешивался с колючей лесной прохладой, густой струей тянущейся от приоткрытого деревянного окна. Рея сидела на широком подоконнике, по-домашнему подтянув одно колено к груди. В её озябших руках мягко дымилась тонкая фарфоровая чашка. Она задумчиво, не мигая смотрела в абсолютно темный лес, слушая умиротворяющее, ритмичное стрекотание ночных цикад и шелест ветра в кронах сосен. Это было странное, почти забытое за годы службы чувство — сидеть вот так, без тяжелых доспехов УПМ на бедрах, без въевшейся привычки вслушиваться в сейсмические шаги титанов за стеной, и просто говорить вполголоса ни о чем. Они сидели так уже больше часа. Обсуждали всё подряд: от нелепого, перепуганного выражения лица Жана во время броска через бедро до того, как странно и криво растут сосны именно в этом лесу. Ни единого слова о гнилом правительстве, ни слова о Эрвине, ни слова о грядущей смерти. Это был их крошечный, незаконно украденный у жестокой войны личный оазис тишины. Леви сидел в старом, продавленном кресле прямо напротив окна. Он расслабленно, как сытый кот, откинулся на высокую спинку, закинув ногу на ногу. Его белоснежная рубашка, не скованная армейскими ремнями, была небрежно расстегнута на пару верхних пуговиц, обнажая острые ключицы и краешек старого шрама. Его взгляд, обычно ледяной, острый и режущий, как хирургическая сталь, сейчас был невероятно мягким, согревающим, почти ленивым. Он молча, не отрываясь наблюдал за тем, как бледный лунный свет путается в темных, растрепанных волосах Реи. Она сделала последний, долгий глоток, согревая пересохшее горло, и с тяжелым, неохотным вздохом поставила пустую чашку на деревянный подоконник. — Поздно уже, — очень тихо, почти шепотом произнесла Рея, медленно разминая затекшие от долгого сидения плечи. Старая, въевшаяся в подкорку привычка одиночки снова предательски давала о себе знать — ей почему-то казалось, что она слишком сильно задержалась, что она злоупотребляет его гостеприимством и что ей давно пора уходить в свою холодную, пустую комнату в самом конце скрипучего коридора, чтобы не нарушать его маниакальное личное пространство. — Щенки завтра снова будут ползать по грязи и ныть, если мы не дадим им нормально выспаться. Да и нам самим давно пора. Она легко, бесшумно спрыгнула с подоконника, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить горящие под бинтами ребра, и сделала неуверенный шаг к двери. — Стоять, — голос Леви, низкий, бархатный и властный, остановил её ровно на полпути, пригвоздив к полу. Рея медленно обернулась, вопросительно изогнув темную бровь. Леви не спеша, с грацией хищника, поставил свою недопитую чашку на стол. Он плавно поднялся с кресла. В его движениях не было ни капли прежней скованности — он двигался с той самой смертоносной, кошачьей грацией, которая всегда завораживала её на поле боя, и всего в два абсолютно беззвучных шага оказался прямо перед ней. — Куда это ты собралась на ночь глядя, Фолк? — К себе, — Рея защитным жестом скрестила руки на груди, хотя её сердце под бинтами уже предательски ускорило свой ритм от того, насколько непозволительно близко он сейчас стоял. — Спать. Я устала. Леви чуть склонил голову набок, изучая её лицо. Уголок его тонких губ внезапно дрогнул в опасной, хищной, откровенно провокационной полуулыбке. Он медленно поднял руку и плавно, но абсолютно непреклонно, мертвой хваткой обхватил её тонкое запястье, властно притягивая Рею вплотную к себе. — Ты никуда отсюда не пойдешь, — его голос упал до глубокого, вибрирующего в груди шепота, от которого по её спине мгновенно пробежал горячий табун мурашек. — Ты еще не расплатилась со мной за сегодняшний ужин. Девушка фыркнула, пытаясь сохранить лицо, хотя её дыхание уже заметно сбилось. Она уперлась свободной ладонью прямо в его грудь, физически чувствуя сквозь тонкую, чистую ткань рубашки ровный стук его сердца и обжигающий жар его тела. — Я же простым языком сказала, что это была случайность. Ребра заныли, и рука с солью дрогнула. И вообще, тебя абсолютно никто не заставлял это есть и давиться, коротышка. — Я, не моргнув глазом, съел кусок чистого, концентрированного соленого яда исключительно для того, чтобы спасти твою хрупкую командирскую гордость перед этими кадетами, — парировал Леви, не отрывая взгляда от её глаз. Его вторая, сильная рука легла ей на талию, собственнически, жестко прижимая её бедра вплотную к своим. — И за такие жертвы я требую полноценной компенсации. В его узких, серых глазах внезапно заплясало темное, тяжелое, первобытное пламя. Абсолютно все шутки мгновенно испарились из атмосферы комнаты, уступив место густому, осязаемому, искрящему напряжению, которое всегда, с самой первой встречи в Подземном городе, незримо вспыхивало между ними. Рея судорожно сглотнула, не в силах отвести взгляд от его губ. — И чего же именно ты хочешь? — выдохнула она, чувствуя, как сдается под его напором. Её дрожащие пальцы, до этого упиравшиеся в его грудь, медленно, сами собой скользнули вверх, сминая безупречно чистый воротник его рубашки. — Тебя, — просто, убийственно честно и прямо ответил Леви. Он не стал дожидаться вербального разрешения. Мужчина наклонился и властно накрыл её приоткрытые губы своими. Это совершенно точно не был тот отчаянный, полный животного страха и адреналина поцелуй в ледяной башне много лет назад. Это не была попытка слепого утешения или побега от реальности. Это было чистое, осознанное, горячее желание взрослого мужчины, который наконец-то забирал себе то, что принадлежит ему по праву. Он целовал её глубоко, жадно, доминирующе, заставляя Рею тихо, прерывисто выдохнуть прямо ему в рот. Его язык по-хозяйски скользнул по её губам, сплетаясь с её, терпкий вкус черного чая мгновенно смешался с их общим, сводящим с ума нарастающим жаром. Она инстинктивно, податливо подалась вперед, обвивая тонкими руками его крепкую шею и зарываясь пальцами в короткие темные волосы на затылке. Страх одиночества и холод её пустой комнаты мгновенно забылись, стертые его обжигающим дыханием. Леви, не прерывая поцелуя, легко подхватил её на руки — словно она вообще ничего не весила в своей рубашке, но при этом предельно, пугающе осторожно, до миллиметра контролируя каждое свое движение, памятуя о её сломанных ребрах. Он в два широких шага преодолел расстояние до своей кровати и невероятно бережно опустил Рею на чистые, пахнущие мылом простыни, тут же нависая сверху, как хищник над долгожданной добычей. — Сразу скажешь, если где-то будет больно, — хрипло, тяжело дыша, приказал он, глядя ей прямо в потемневшие от желания глаза. — Просто заткнись и иди сюда, Леви, — Рея нетерпеливо потянула его за воротник вниз. Одежда мгновенно стала лишь раздражающей, лишней помехой. Леви избавлялся от неё с пугающей, армейской эффективностью, не отрывая взгляда от её лица. Когда его обжигающе-горячие, жесткие, покрытые мозолями от клинков ладони наконец коснулись её обнаженной, бледной кожи, Рея инстинктивно выгнулась дугой, сдавленно, сладко застонав. Он жадно целовал её чувствительную шею, медленно спускаясь губами к выступающим ключицам, ювелирно обходя стороной белые медицинские бинты на грудной клетке. Каждое его прикосновение было пропитано невероятным, сумасшедшим контрастом: жесткие, безжалостные руки Сильнейшего воина, привыкшие рубить мясо титанов, сейчас ласкали её тело с невероятной, трепетной, почти благоговейной бережностью. В трущобах Подземного города они всегда тщательно прятали свои уродливые шрамы от чужих глаз. Здесь же, в тусклом, теплом свете масляной лампы, они открыто, не таясь, читали их друг на друге губами и пальцами, как древнюю карту совместно пройденных кровавых битв. Когда они наконец стали одним целым, Рея судорожно, до побеления костяшек вцепилась пальцами в его широкие плечи, запрокидывая голову на подушку. Леви двигался медленно, ритмично, намеренно растягивая удовольствие и доводя её до звенящей грани. Его темный, гипнотизирующий взгляд был неотрывно прикован к её лицу, жадно ловя каждую вспыхнувшую тень эмоции, каждую дрожь её ресниц. Он планомерно забирал её вечный, командирский контроль над собой, без остатка растворяя её ледяную, многолетнюю броню в чистом, пульсирующем, ослепляющем удовольствии. В тишине спящего дома слышалось лишь их сбитое, прерывистое дыхание, шорох сминаемых простыней и тихие, рваные, сладкие стоны, которые Рея отчаянно пыталась заглушить, до крови кусая собственные губы, чтобы ни в коем случае не разбудить чутко спящих кадетов на первом этаже. Леви, заметив эту борьбу, низко наклонился и собственнически накрыл её приоткрытый рот своим, полностью поглощая её крик и одновременно резко ускоряя темп движений. Они сгорели в этом огне вместе, одновременно, в абсолютной, изматывающей, яркой вспышке, оставляющей после себя лишь звенящую, легкую пустоту в голове и горячее, липкое тепло прижатых друг к другу тел. Спустя долгое время их сбитое дыхание, наконец, выровнялось в унисон. Леви расслабленно лежал на спине, закинув одну руку за голову и глядя в темный потолок. Рея уютно, по-кошачьи устроилась у него на широкой груди, слушая ровный стук его сердца, её растрепанные, темные волосы густым шелком рассыпались по его плечу. Он методично, успокаивающе перебирал её пряди свободными пальцами. Ночная лесная прохлада прокралась в комнату из окна, по коже пробежали мурашки, и Леви тут же, не глядя, натянул на них тяжелое, теплое шерстяное одеяло, укрывая её плечи. Рея, чьи глаза уже начали тяжело слипаться от накатившей, приятной мышечной усталости, тихо, неуверенно пробормотала ему в ключицу: — Мне всё равно придется тихонько уйти к себе до рассвета... Если щенки утром проснутся и увидят... Рука Леви в её волосах мгновенно замерла. В следующий момент он плавно перевернулся на бок, подминая её под себя, но аккуратно опираясь на локоть, чтобы ни граммом своего веса не давить на её больные ребра. Его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её. Взгляд серых глаз был абсолютно серьезным, тяжелым и совершенно не терпящим никаких возражений. — Никуда ты отсюда не пойдешь, — предельно жестко, чеканя каждое слово, как приказ, произнес он. — Ни сейчас, ни до рассвета. Ни завтра. Девушка удивленно распахнула сонные глаза, пытаясь сфокусироваться на его лице. — Леви, армейская субординация... мораль... — Да к черту эту субординацию, — грубо отрезал он. Его длинные пальцы скользнули по её бледной щеке, бережно убирая прилипшую влажную прядь волос за ухо. — Наш гребаный мир летит в бездну, Фолк. Мы оба можем сдохнуть в любой день недели. Эрвин играет в игры с властью, а за нашими головами скоро придет вся Первая Внутренняя Полиция с ножами. Я совершенно не собираюсь тратить то жалкое, короткое время, что у нас с тобой осталось, на идиотские игры в прятки по коридорам перед кучкой зеленых кадетов. Он наклонился и коротко, горячо и абсолютно собственнически поцеловал её в губы, закрепляя сказанное. — Хватит бегать от меня в свою пустую, холодную комнату. Хватит постоянно делать вид, что между нами ничего нет. Ты остаешься здесь. Со мной. В этой кровати. И пусть только кто-нибудь из них попробует сказать хоть слово. Рея смотрела в его непреклонные глаза, и последние, острые осколки её старой, независимой и одинокой жизни прямо сейчас с хрустальным звоном осыпались на деревянный пол. Он силой снимал с неё тяжелую, многолетнюю необходимость быть сильной одиночкой. Он просто, по-мужски заявлял свои абсолютные права на неё, прямо и безапелляционно, как и абсолютно всё, что этот человек делал в своей жизни. В её груди разлилось огромное, щемящее тепло, окончательно и безвозвратно вытесняя липкие остатки страха перед будущим. Она медленно подняла слабую руку, кончиками пальцев ласково касаясь его колючей щеки, и уголки её губ изогнулись в очень мягкой, искренней, по-настоящему счастливой улыбке. — Хорошо, Капитан, — прошептала она, сдаваясь ему окончательно и безоговорочно. — Но я тебя предупреждаю: если Кирштейн завтра утром упадет в обморок прямо на лестнице, увидев, как я в одной рубашке выхожу из твоей комнаты, приводить его в чувства и откачивать будешь ты сам. Леви тихо, хрипло усмехнулся в темноте, уютно утыкаясь носом в её теплый висок и еще крепче прижимая её хрупкое тело к себе. — Я просто заставлю этого придурка бежать лишние пятьдесят кругов по лесу, чтобы не пялился. Спи, моя дикарка. Завтра у нас будет очень долгий день. Они заснули в одной постели, переплетя руки, больше не скрываясь ни от себя, ни от чужих глаз, ни от кровожадных призраков своего мрачного прошлого.

***

Раннее утро в лесной хижине началось совершенно неромантично — с густого запаха безнадежно подгоревшей овсяной каши и приглушенной, панической ругани на первом этаже. Браус и Спрингер, чья очередь была сегодня дежурить по кухне, отчаянно, гремя крышками и кашляя от дыма, пытались хоть как-то спасти испорченный завтрак до того, как проснутся их страшные капитаны. Кирштейн сидел за длинным деревянным столом, хмуро подпирая щеку рукой и мучительно пытаясь проснуться; Армин по привычке скрупулезно чистил стальные лезвия своего УПМ промасленной тряпкой. Майор Ханджи, которая всё еще гостила у них в лесу, прежде чем тайно вернуться в столицу с отчетами, бодро хлебала из кружки что-то подозрительно напоминающее вчерашний, остывший чай, с головой уткнувшись в свои бесконечные научные записи. Внезапный скрип старых деревянных половиц на втором этаже заставил всех кадетов мгновенно замолчать и напрячься. Жан нервно сглотнул, инстинктивно выпрямив спину. Тяжелые шаги на лестнице в такое время всегда означали только одно: адские, изматывающие тренировки вот-вот начнутся, и пощады не будет никому. Но то, что кадеты 104-го увидели в следующее мгновение, заставило их мозги просто остановиться, наглухо перестав обрабатывать реальность. На верхней площадке лестницы появился Леви. На нем были простые, темные брюки и наспех накинутая, не до конца застегнутая на груди белая рубашка. Его волосы, обычно идеально и строго уложенные, сейчас слегка, по-домашнему топорщились на затылке. Но главным потрясением для новобранцев был совершенно не внешний вид их непобедимого капитана. В полушаге позади него, неспешно спускаясь по тем же самым скрипучим ступенькам, шла Рея Фолк. И она совершенно точно выходила не из своей спальни. Она выходила прямо из его комнаты. И судя по её растрепанным после сна темным волосам, расслабленным, опущенным плечам и тому, как она прямо на ходу, не глядя, застегивала пряжки ремней своей куртки поверх простой майки, она явно не заходила туда пять минут назад, чтобы обсудить с ним тактику боя. Более того, Леви, остановившись на нижней ступеньке, абсолютно будничным, привычным и собственническим жестом мягко положил свою ладонь ей на поясницу, галантно пропуская Рею вперед себя. В хижине мгновенно повисла мертвая, звенящая, гробовая тишина. Деревянная ложка, которой Конни в этот момент мешал пригоревшую кашу, с глухим стуком выпала из его ослабевших рук прямо в кипящий котелок. Саша громко, со свистом поперхнулась огромным куском хлеба, который тайно жевала в углу, и начала задыхаться. Жан медленно, очень медленно моргнул. Его челюсть буквально отвисла. Он ошарашенно переводил круглые глаза с Реи на капитана Леви, чья рука всё еще по-хозяйски, твердо лежала на талии капитана Фолк. Невероятный, невозможный пазл в голове Жана складывался прямо сейчас с громким, болезненным скрипом ломающихся шаблонов. — Доброе утро всем, — ровно, не скрывая легкой, довольной кошачьей хрипотцы в голосе, произнесла Рея, спокойно проходя мимо застывших кадетов к столу. — К-капитаны... — Жан издал какой-то странный, сдавленный звук, больше похожий на писк придушенной мыши. Его вытянутое лицо начало стремительно, пятнами заливаться густой, багровой краской смущения. Он в ужасе посмотрел на Леви, потом на спокойную Рею, потом снова на Леви, словно отчаянно ожидая, что всё это — просто какая-то хитрая, изощренная психологическая проверка на стрессоустойчивость перед боем. Ханджи, наконец оторвавшись от своих важных записей, медленно подняла взгляд от бумаг. Её карие глаза за стеклами очков радостно, абсолютно безумно и понимающе сверкнули. Майор расплылась в широчайшей, самой ехидной и довольной улыбке, на которую только была способна её физиономия. — О-о-о! — громко, на всю хижину протянула Зое, многозначительно поигрывая бровями. — Я посмотрю, кто-то у нас наконец-то перестал по-детски бегать по ночам из комнаты в комнату и скрипеть старыми половицами? Леви, Рея, вы двое сегодня выглядите такими... поразительно отдохнувшими и свежими. Брюнет холодно, не мигая, посмотрел на сияющего майора своим фирменным взглядом серийного убийцы. — Четырехглазая. Если ты сейчас издашь еще один звук на эту тему, я клянусь, ты будешь оттирать этот котел от пригоревшей каши своими собственными очками. Затем он медленно перевел свой тяжелый, свинцовый, ледяной взгляд на застывших соляными столбами кадетов. Его рука неспешно, плавно соскользнула с талии Реи. — Чего уставились, рты разинули? — рявкнул он так резко, что Конни с перепугу подпрыгнул на месте. — Вы что, в своих тупых головах думаете, что у нас есть лишнее время на ваши глупые, вытянутые физиономии? Кирштейн, рот закрой, муха залетит. Завтрак ровно через пять минут. Кто не успеет поесть — побежит кросс по лесу до самого заката без воды. А лично ты, Кирштейн, сразу после завтрака бежишь пятьдесят штрафных кругов вокруг хижины с камнями в рюкзаке. — З-за что, капитан?! — в искренней панике, хватаясь за голову, пискнул Жан. — За то, что слишком громко думаешь о том, что тебя не касается, — жестко, как топором, отрезал Леви, проходя к своему законному месту во главе стола. Рея, плавно садясь на скамью прямо рядом с ним, тихо, но абсолютно искренне рассмеялась. Она не стала смущенно прятать глаза или делать глупый вид, что ничего не произошло. Наоборот, в её открытом взгляде сейчас читалось абсолютное, непоколебимое спокойствие взрослого человека, который наконец-то сбросил тяжелый, давящий панцирь многолетних тайн. Она перехватила прямой взгляд Микасы, которая едва заметно, одобряюще кивнула ей, и смущенного Армина, чьи уши тоже густо покраснели, но он тактично, с вежливой улыбкой уткнулся в свою тарелку. Леви оказался абсолютно прав вчера ночью. Скрывать это от своего же отряда было глупо и бессмысленно. В этом доме, где абсолютно каждый из них мог просто не пережить следующий месяц или неделю, абсолютная честность была единственной валютой, имевшей настоящую, непреходящую ценность. Сразу после горелого завтрака изматывающие тренировки возобновились с удвоенной, садистской жестокостью. У них было время на подготовку. Командующий Эрвин Смит, его тяжелое физическое состояние калеки и колоссальный масштаб задуманного им военного переворота требовали предельной осторожности. Главнокомандующий находился там, в столице Митре, втайне плетя тонкую, сложную, смертоносную политическую паутину вокруг Королевского Совета и Военной Полиции. Ему нужно было кровь из носу перетянуть на свою сторону командующего гарнизоном Дота Пиксиса и главу премьер-министра Закклая. Такая тонкая игра не делалась за пару дней. Рея прекрасно понимала это. Они получили прямой приказ: затаиться в лесу и ждать сигнала минимум две недели. Две недели, за которые они с Леви должны были кровью и потом превратить этих испуганных, сломанных двойным предательством подростков в настоящую элитную гвардию. Днем густой лес непрерывно звенел от звуков глухих ударов о дерево, звона тренировочных клинков и криков. Поскольку сломанные ребра Реи всё еще находились в процессе срастания, Леви категорически, под угрозой связывания и карцера, запретил ей лично участвовать в жестких, контактных рукопашных спаррингах. Вместо этого она полностью взяла на себя тактику, маскировку и выносливость отряда. Она безжалостно гоняла их по густому лесу до кровавых мозолей на ногах, заставляла вслепую ориентироваться по солнцу и мху, лично учила ставить скрытые, бесшумные ловушки на периметре из тросов УПМ и безошибочно вычислять чужую слежку по сломанным веткам. — Первая Внутренняя Полиция — это вам не тупые титаны! — кричала она, мерным, чеканным шагом прохаживаясь перед тяжело дышащим, грязным строем кадетов. — Они не будут с ревом бежать на вас по прямой с открытой пастью! Они ударят исподтишка, в самую спину. Они купят ваших соседей за серебро, отравят вашу питьевую воду или хладнокровно перережут вам горло во сне. Вы должны подозревать абсолютно каждую тень вокруг себя! Леви молча, скрестив руки на груди, наблюдал за ней со стороны. Он видел, как она постепенно, день за днем оттаивает, как в её жестких приказах звучит не только холодная, мертвая сталь Подземного города, но и искренняя, обжигающая забота настоящего командира о своих людях. Кадеты тоже кожей чувствовали эту перемену. Слепой, животный страх перед «Тенью Разведкорпуса» сменялся глубоким, непоколебимым, фанатичным солдатским уважением. Но вечерами, когда измотанные до предела щенки замертво падали на свои кровати, не в силах даже пошевелиться или разговаривать, для Леви и Реи наконец-то наступало их личное, украденное время. Эти две недели вынужденного ожидания стали для них самым спокойным, почти мирным периодом за всю их тяжелую жизнь. Они больше не прятались по разным углам. Они сидели вдвоем на скрипучем крыльце хижины в темноте, когда Ханджи уже спала, и в умиротворяющей тишине чистили свое оружие. Однажды вечером Леви сидел на деревянных ступенях, методично, до зеркального блеска протирая свои стальные лезвия промасленной тряпкой. Рея сидела на одну ступеньку выше. Она устало вытянула гудящие ноги, опершись спиной о деревянный столб крыльца, и её руки машинально, по привычке заплетали небольшую, тугую косичку из длинных темных прядей, чтобы волосы не мешали ей завтра в лесу. Леви с тихим щелчком закончил с одним клинком и плавно вложил его в ножны. Он расслабленно откинулся назад, опираясь локтями о ступени, и его голова оказалась совсем рядом с её бедром. — Как ребра? — коротко, тихо спросил он, не глядя на нее, но по его напряженной интонации Рея сразу поняла: он всё видел днем. Он своим орлиным зрением заметил, как она слегка поморщилась и побледнела, когда показывала Армину, как правильно и безопасно группироваться при жестком падении на спину. — Ноют на смену погоды, — абсолютно спокойно, не скрывая правды, ответила Рея. Она опустила руку, и её тонкие пальцы сами собой, словно магнитом, зарылись в темные, жесткие волосы на его затылке. — Тот гарнизонный лекарь сказал, что кость уже почти срослась. Еще одна неделя, и я смогу снова в полную силу надрать тебе твою аристократичную задницу в спарринге, коротышка. Леви тихо, утробно хмыкнул, прикрывая глаза и с явным удовольствием позволяя её пальцам мягко массировать кожу его головы. Это простое прикосновение было невероятно интимным, мгновенно снимающим всё накопившееся напряжение целого, изматывающего дня. — Мечтай дальше, дикарка. В прошлый раз, когда мы с тобой дрались всерьез на полигоне, ты оказалась намертво прижатой к стене за три минуты, — его голос был ленивым, пропитанным темной, согревающей, обволакивающей нежностью. — В тот раз я просто намеренно поддалась тебе, потому что мне стало искренне жаль твое огромное, хрупкое мужское эго, — Рея с легкой усмешкой слегка потянула его за волосы, заставив мужчину открыть глаза и запрокинуть голову назад, чтобы посмотреть на нее снизу вверх. В бледном, серебристом лунном свете её резкие черты лица казались гораздо мягче и спокойнее. Леви долго, внимательно, не отрываясь изучал её лицо. В трущобах Подземного города они оба были уверены, что умрут в грязи как безымянные крысы. За высокими стенами они каждый день ждали кровавой смерти от зубов титанов в лесу. И вот теперь они сидели здесь, в тихом лесу, хладнокровно готовясь свергнуть короля, и впервые в их жизнях им по-настоящему было что терять. Друг друга. Он плавно поднял руку и обхватил её тонкое запястье, мягко, обжигающе целуя нежную, внутреннюю сторону, там, где под кожей учащенно бился её пульс. — Когда абсолютно всё это дерьмо закончится, — очень тихо, но с пугающей, стальной серьезностью произнес Леви, глядя ей в глаза. — Когда Эрвин Смит посадит эту девчонку Райс на трон, и мы навсегда вычистим всю ту гниль из столицы... мы с тобой больше не вернемся в те холодные, казенные казармы в Тросте на разные этажи. Рея замерла. Её сердце на секунду пропустило удар, а затем забилось быстрее. — О чем ты говоришь? — Я лично выбью у Смита отдельный, нормальный дом на территории штаба для нас двоих. Или снимем что-то свое в самом городе. Мне плевать. Но я больше не собираюсь спать в разных концах коридора, — он смотрел на неё с такой абсолютной, железобетонной, мужской уверенностью, что спорить с ним сейчас было просто бесполезно. Да ей совершенно и не хотелось. Рея медленно, счастливо улыбнулась. Это совершенно точно была не привычная, кривая усмешка опасного убийцы, а искренняя, невероятно теплая улыбка взрослой женщины, которая после стольких лет крови и скитаний наконец-то нашла свой настоящий дом. И он был не в каменных стенах, а в человеке. — Значит, мне теперь придется терпеть твою клиническую одержимость чистотой и тряпками каждый божий день до конца жизни? — прошептала она, нежно наклоняясь и целуя его в прохладный лоб. — Бедный Кирштейн. Если он узнает, что мы будем жить вместе в одном доме, у него точно случится нервный срыв от зависти. — Кирштейн как-нибудь переживет это потрясение, — Леви перехватил её лицо обеими руками, притягивая к себе для настоящего, глубокого, собственнического поцелуя. Они сидели на старом крыльце, крепко сплетаясь в объятиях под мирное стрекотание лесных сверчков. Абсолютно каждый день, проведенный в этой хижине бок о бок, каждая совместная, изматывающая тренировка кадетов и каждая ночь в одной постели намертво сплавляли их в нечто единое, сильное и неразделимое. Они прикипели друг к другу так сильно, что разорвать эту духовную и физическую связь теперь могла только смерть. И они оба, как ветераны, прекрасно знали, что смерть уже активно собирает свои полицейские силы в столице, готовясь нанести им коварный удар в спину. Но пока у них было еще несколько тихих дней до начала кровавой политической бури, они просто жадно дышали друг другом, копя силы для самого важного сражения в их жизни.