Пепел наших крыльев

Очередной вечер в лесной глуши выдался на удивление тихим и тягучим. Густой, темный лес вокруг старой, осевшей хижины больше не пугал своими длинными, изогнутыми тенями — теперь он словно служил им надежной крепостной стеной, укрывая от нарастающего безумия внешнего мира. Лес убаюкивал уставших солдат размеренным шелестом тяжелых сосновых крон, скрипом старых стволов и далеким, глухим уханьем сов, вышедших на ночную охоту. Внутри хижины, в просторной главной комнате с низким деревянным потолком, ярко и жарко пылал огонь в сложенном из дикого камня очаге. Воздух был густо пропитан теплым запахом сухих дров, плавящейся древесной смолы и чем-то совершенно невообразимым, пряным, травянистым и до рези в глазах едким. Этот странный, специфический запах исходил от небольшого, закопченного походного котелка, над которым, низко склонившись и что-то оживленно, почти маниакально бормоча себе под нос, прямо сейчас колдовала Ханджи. Майор методично, с пугающим научным фанатизмом крошила в мутную, кипящую воду какие-то сомнительные лесные коренья, перетертые в труху пучки засушенных трав и сухие грибы, которые она весь день с энтузиазмом собирала в лесу, пугая местную живность своим громким смехом. Варево зловеще булькало, выпуская на поверхность крупные пузыри. Кадеты 104-го, до предела измотанные очередной многочасовой тренировкой по скрытному передвижению и выживанию в лесу, в полном изнеможении сидели вокруг очага прямо на жестком деревянном полу, подтянув к себе колени. Свежие синяки, сбитые костяшки пальцев, мелкие кровоточащие ссадины и въевшаяся в кожу грязь на их лицах красноречиво говорили о том, что Рея и Леви днем не давали им ни малейшей пощады. Но, несмотря на ноющую, горящую физическую боль во всех перетруженных мышцах, в их глазах больше не было того парализующего, стеклянного отчаяния, с которым они приехали сюда после вскрывшегося предательства Райнера и Бертольда. Под суровым руководством двух капитанов они на глазах сбрасывали старую кожу и постепенно обрастали новой, жесткой, непробиваемой солдатской броней. — Майор Ханджи... при всем моем глубоком уважении, но это ваше варево пахнет так, будто вы пытаетесь сварить чей-то старый, грязный, пропитанный потом сапог, — осторожно, брезгливо морща нос и отодвигаясь подальше от пара, заметил Жан, подтягивая ноющие колени к груди. — Ничего ты абсолютно не понимаешь в тонкой полевой медицине и биохимии, Кирштейн! — жизнерадостно, ничуть не обидевшись на сравнение, отозвалась Ханджи, энергично помешивая зеленоватую, густую жижу длинной деревянной ложкой. — Это уникальный, авторский экстракт на основе тысячелистника, коры векового дуба и еще пары секретных ингредиентов, которые я нашла под трухлявым пнем! Он феноменально стимулирует регенерацию поврежденных клеток и мгновенно снимает глубокие мышечные спазмы. Капитаны сегодня выбили из вас всё дерьмо на полосе препятствий, так что этот чудо-отвар гарантированно поставит вас на ноги к завтрашнему утру! Саша, чревоугодие которой не знало абсолютно никаких границ или инстинкта самосохранения, на четвереньках подобралась поближе к дымящемуся котелку, активно, по-звериному принюхиваясь к едкому пару. — А туда можно добавить немного соли? Или, может, ма-а-аленький кусочек сала для навара? Пахнет... весьма питательно. Знаете, если плотно закрыть глаза и не дышать носом, то текстура похожа на густой грибной суп-пюре. — Браус, если ты посмеешь съесть хоть одну ложку этого концентрированного яда, твои кишки устроят полномасштабную кровавую революцию, и мы все будем вынуждены слушать твои предсмертные стоны всю ночь, — раздался ровный, абсолютно спокойный, но пропитанный иронией голос от окна. Рея сидела на широком деревянном подоконнике, небрежно свесив одну ногу в тяжелом сапоге вниз. Она методично точила свой длинный, матовый запасной кинжал ритмичными, успокаивающими слух скользящими движениями серого точильного камня о сталь. Вжих. Вжих. В теплом, дрожащем янтарном свете очага её обычно резкое, напряженное лицо выглядело непривычно расслабленным, а глубокие, лиловые тени хронической усталости под глазами почти исчезли, разгладившись. Леви находился в противоположном, самом темном и тихом углу комнаты, подальше от суеты. Он сидел в старом, продавленном кресле, закинув ногу на ногу, и с педантичным, абсолютно непроницаемым выражением лица аккуратно зашивал небольшую прореху на рукаве своей форменной куртки невероятно тонкой иглой. Его движения были быстрыми, точными и выверенными — так же, как и его удары клинками. Эта бытовая, домашняя идиллия была настолько абсолютной, что казалась почти нереальной, хрупкой иллюзией в их кровавом, рушащемся мире. — Капитан Фолк просто втайне завидует моему многогранному кулинарному и научному гению! — Зое торжествующе, как ценный трофей, подняла ложку с капающим зельем вверх, чтобы все могли оценить его цвет. — Между прочим, когда мы только познакомились в Корпусе много лет назад, эта бледная аристократка питалась исключительно черствыми, покрытыми зеленой плесенью сухарями и ворованным вяленым мясом непонятного происхождения. Вы бы только видели её в первый год службы! Дикий, вечно голодный, агрессивный волчонок, который злобно рычал и скалился на каждого, кто подходил к ней ближе чем на метр. Кадеты мгновенно, как по команде, навострили уши, забыв про боль в мышцах. Эрен даже перестал подкидывать сухие дрова в огонь, застыв с поленом в руках; Армин заинтригованно подался вперед, приоткрыв рот, а Хистория, тихо сидевшая рядом с Микасой, робко, но с явным, живым интересом подняла взгляд на майора. Любые личные истории о темном прошлом их непробиваемых, железных командиров всегда были самым строгим, негласным табу в Разведкорпусе. — Майор... — очень тихо, с затаенным, жадным предвкушением начал Конни, с опаской оглядываясь через плечо на офицеров. — А какими они вообще были тогда? Ну... когда только-только пришли на поверхность из Подземного города? Рея мгновенно замерла на подоконнике. Звук скользящего точильного камня резко, с неприятным металлическим скрежетом прекратился. Леви очень медленно, угрожающе поднял тяжелый взгляд от своего идеального шитья, его серые глаза опасно, по-хищному сузились, намертво фиксируясь на фигуре широко улыбающегося майора. — Четырехглазая, — голос мужчины был обманчиво тихим, бархатным, но в нем отчетливо лязгнула смертоносная сталь готового к броску клинка. — Если ты сейчас же не закроешь свой болтливый рот и начнешь травить им байки, я клянусь, я подойду и зашью его тебе этой самой иглой. Без наркоза. Самой суровой ниткой, которую только найду в этом доме. Но разошедшуюся Ханджи было уже не остановить никакими угрозами. Почувствовав благодарную, жаждущую скандальных подробностей аудиторию щенков, она радостно плюхнулась на скрипучий пол прямо рядом с кадетами, по-турецки скрестив свои длинные ноги и заговорщически наклонившись к ним. — О, поверьте мне, они вдвоем были сущим, невыносимым, каждодневным кошмаром для абсолютно всего инструкторского состава и командования! — громким театральным шепотом заговорила Ханджи, активно жестикулируя свободной рукой, пока второй придерживала очки. — Наш маниакальный чистюля Леви однажды попытался влажной белой тряпкой оттереть свежую кровь титана со своего зеленого плаща прямо во время активного, тяжелого боя в лесу! Представляете эту картину? Мы в панике кричим ему с деревьев: «Сзади пятнадцатиметровый девиант, уходи!», а он возмущенно, брызгая слюной, орет нам в ответ: «Эта грязная мразь запачкала мне форму, я вырежу ей глаза медленно!». Кадеты просто не выдержали такого откровения. Жан тихо, прыснув в сжатый кулак, фыркнул, подавившись воздухом; Армин поспешно спрятал широкую, искреннюю улыбку за ладонью, опустив голову, а Саша откровенно, заливисто захихикала, прикрывая рот двумя руками. Даже Микаса, обычно холодная и отстраненная как лед, едва заметно, мягко улыбнулась уголками губ, живо представив эту абсолютно абсурдную, но так похожую на правду картину в залитом кровью лесу. — Для справки: это была едкая кровь, которая мгновенно прожигала ткань прямо до кожи и оставляла химические ожоги, идиоты, — сухо, даже не поднимая головы от шитья и делая очередной идеальный стежок, оправдался Леви. И хотя его голос звучал максимально отстраненно, кончики его ушей в густом полумраке комнаты едва заметно порозовели от возмущения и смущения. — А капитан Фолк? Что делала она? — не удержался заинтригованный Эрен, с горящими от любопытства глазами глядя на сидящую Рею. — О, наша несравненная Тень была еще веселее и наглее! — Ханджи от полнейшего восторга звонко хлопнула себя ладонью по колену. — На самой первой, жутко холодной зимней вылазке за стены её стандартные форменные сапоги намертво, по самое колено завязли в ледяной грязи на ночном привале. И знаете, что она сделала вместо того, чтобы пойти и по уставу попросить новую пару у интенданта? Она ночью, как ни в чем не бывало, абсолютно бесшумно пробралась в личную, охраняемую палатку к Командующему Эрвину и просто нагло украла его собственные, запасные, утепленные мехом сапоги! В теплой, уютной комнате повисла секундная, ошарашенная, звенящая тишина. А затем Жан и Конни просто легли на пол, сотрясаясь от беззвучного, истерического хохота, до слез держась за животы. Нагло украсть личную обувь у самого грозного, непоколебимого главнокомандующего Смита казалось им чем-то из разряда абсолютной фантастики и верного самоубийства через повешение. — Они были идеально моего размера. И внутри был действительно очень хороший, густой и теплый мех, — абсолютно невозмутимо, с каменным, убийственно серьезным лицом отозвалась Рея с подоконника. Она философски пожала плечами, сдула пылинку с лезвия и продолжила неспешно точить кинжал. — К тому же, этот слепой ублюдок Эрвин даже не замечал своей пропажи целую неделю. Он думал, что потерял их в обозе. До тех пор, пока я сама великодушно не вернула их ему под дверь перед общим утренним построением, потому что весна началась. Громкий, искренний взрыв смеха буквально сотряс старую лесную хижину до самого основания. Смеялись абсолютно все. Искренне, громко, запрокидывая головы, до выступивших слез в глазах. Хистория, которая все эти последние тяжелые, мрачные дни ходила как бледная, напуганная, раздавленная правдой о своей королевской семье тень, уткнулась красным, горящим лицом в плечо Микасы, мелко, безостановочно вздрагивая от хохота. Этот чистый, неподдельный смех был по-настоящему исцеляющим, очищающим израненные души. Он, как свежий ливень, смывал с них липкую, черную грязь недавних предательств, животный ужас перевертышей в деревне Рагако и сковывающий, парализующий страх перед грядущей гражданской войной с правительством. Рея отложила точильный камень на подоконник и долго смотрела на этих искренне смеющихся, расслабленных детей. Её собственное, всегда напряженное и готовое к удару лицо мягко разгладилось. Уголки её бледных губ плавно изогнулись в теплой, открытой и совершенно счастливой улыбке. Она плавно перевела взгляд через всю комнату на Леви. Капитан всё так же тихо сидел в своем кресле, но он больше не шил куртку. Игла застыла в его пальцах. Он молча смотрел прямо на нее. В его темных, бездонных серых глазах отражались танцующие, золотые блики огня очага и что-то настолько глубокое, спокойное и интимное, что у Реи на одну короткую секунду перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. В этом долгом, пронзительном взгляде было абсолютное, безмолвное признание: эти когда-то чужие, шумные дети действительно стали их новой, большой семьей, а эта старая, прогнившая лесная хижина — их первым настоящим домом. Когда смех постепенно стих, оставив после себя лишь невероятно уютную, обволакивающую тишину, уютный треск сухих поленьев и мерное бульканье странного варева на огне, Ханджи медленно, с легким кряхтением поднялась на ноги. Майор отряхнула пыльные брюки, и её живое, подвижное лицо внезапно стало очень серьезным, сосредоточенным и по-военному собранным. Привычная, забавная маска безумного, рассеянного ученого мгновенно спала, обнажив уставшего, невероятно умного и проницательного старшего офицера, на плечах которого прямо сейчас лежала чудовищная ответственность за выживание всего Корпуса вместе с Эрвином. Она подошла к кипящему котелку, аккуратно, используя толстую тряпку, сняла его с открытого огня и обвела притихших, внимательно смотрящих на нее кадетов тяжелым, изучающим взглядом. — Совсем скоро мне придется оставить вас здесь и тайно, в одиночку уехать в Митру, — очень тихо, но с металлом в голосе произнесла Ханджи. — Как только Эрвин пришлет мне условный сигнал с гонцом. Там, в столице, начнется жестокая, бескомпромиссная политика, ядовитые интриги и кровавая грязь, в которой мы со Смитом будем барахтаться по уши, пытаясь всё изменить и спасти наши шеи. Но вы... вы должны остаться здесь, в безопасности леса, и тренироваться так, как никогда в жизни. Вы должны быть готовы ко всему. Майор перевела долгий, полный абсолютного доверия взгляд на Леви и Рею. — Я заранее официально передаю этих оболтусов под ваше полное командование. Сделайте из них солдат. Сделайте из них тех, кто сможет пережить то, что на нас надвигается. Тех, кто сможет изменить этот прогнивший мир и не сломаться. Леви молча, коротко, по-командирски кивнул. Он аккуратно отложил зашитую куртку на деревянный подлокотник, плавно встал и неспешно подошел к Ханджи. Сильнейший воин человечества и гениальный ученый смотрели друг другу в глаза несколько долгих, тяжелых секунд. Они оба прекрасно понимали, что когда Зое уедет, она будет ходить в столице по самому острию бритвы, и любая, даже самая крошечная политическая ошибка Эрвина будет стоить ей головы на королевской плахе. — Просто постарайся не сдохнуть там по собственной глупости, очкастая, когда переступишь порог столицы, — глухо, надежно пряча свою искреннюю, грызущую тревогу за старого друга за привычной уличной грубостью, произнес Леви. Рея подошла следом, встав плечом к плечу рядом с ним. Она протянула руку и крепко, по-мужски сжала плечо майора, глядя ей прямо в глаза. — Мы надежно прикроем ваши тылы здесь. Убедись, что Смит там не наделает глупостей и не полезет на рожон со своей одной рукой. Присматривай за ним. Ханджи мягко, с искренней теплотой улыбнулась, накрыв холодную ладонь Реи своей теплой рукой. — Берегите себя. И... берегите друг друга, вы оба. Вы — всё, что сейчас осталось у этого молодого отряда. Глубокой ночью, когда кадеты, послушно, кривясь и отплевываясь, выпив горького, вяжущего рот, но действительно потрясающе согревающего мышцы отвара Ханджи, крепко уснули на своих матрасах, Рея стояла на скрипучем крыльце хижины, зябко кутаясь в теплый форменный зеленый плащ. Она слушала, как протяжно шумит ночной, холодный ветер в кронах высоких сосен. Ханджи мирно спала внутри у камина, набираясь сил перед грядущей неизбежной разлукой, но Рея нутром знала: их украденное время стремительно истекает. Завтра или послезавтра по этому тракту прискачет связной, и их мирная, почти семейная жизнь снова превратится в кровавое поле боя на выживание. Леви вышел на холодное крыльцо абсолютно бесшумно, как тень. Он встал позади неё, его сильные руки привычно, уверенно и обжигающе горячо легли на её талию, бережно притягивая её спину к своей широкой груди. Рея расслабленно, с тихим, дрожащим выдохом откинула голову ему на плечо, полной грудью жадно вдыхая прохладный ночной воздух, пахнущий свежей хвоей, влажной землей и такой хрупкой свободой. — Она точно справится, — очень тихо, успокаивающе произнес Леви над её ухом, словно легко прочитав её тревожные мысли о Ханджи. — Эта четырехглазая идиотка хитрее, изворотливее и опаснее, чем кажется на первый взгляд. Она выживет. — Я знаю, — Рея закрыла глаза, мягко накрывая его жесткие ладони на своем животе своими, сплетая их пальцы. — Просто... это был действительно очень хороший, теплый вечер, Леви. Мне хотелось бы, чтобы он не заканчивался. Он ничего не ответил. Только еще крепче, надежнее прижал её к себе в темноте, стоя несокрушимой скалой на страже их хрупкого, лесного спокойствия. Они оба интуитивно, звериным чутьем чувствовали, как где-то там, за горизонтом, над шпилями столицы уже собирается неминуемая, страшная, черная буря, в самом центре которой их уже терпеливо, поигрывая револьверами, ждал человек в длинном черном пальто и шляпе, чье имя Леви надеялся больше никогда в своей жизни не произносить вслух.

***

Прохладный, пронзительно-свежий ночной ветер мягко перебирал темные, растрепанные пряди волос Реи. Она всё так же неподвижно стояла на старом, скрипучем крыльце лесной хижины, надежно опираясь спиной на широкую грудь Леви, и с закрытыми глазами слушала мерный, успокаивающий стук его сердца. В этой идеальной, хрупкой тишине мысли о Ханджи и Эрвине неумолимо тянули её память в далекое, болезненное прошлое. — Знаешь, — очень тихо, почти шепотом произнесла Рея, нарушая ночную тишину, — когда Ханджи сегодня рассказывала щенкам байки о наших первых годах в Корпусе... я вспомнила, какими мы были на самом деле. Сразу после той чудовищной бойни под дождем. Мы ведь целенаправленно, день за днем пытались уничтожить авторитет Смита. Мы отчаянно хотели показать всем вокруг, что он не может нас контролировать. Леви тихо, утробно усмехнулся ей в макушку, его дыхание горячо обожгло её кожу. Сильные, мозолистые руки на её талии сжались чуть крепче, даря чувство абсолютной безопасности. — Мы были двумя взрослыми, бешеными, израненными цепными собаками, которые открыто, с пеной у рта скалили зубы на хозяина. Оглядываясь назад, просто удивительно, что Военная Полиция тогда не пристрелила нас в каком-нибудь темном переулке за государственную измену. Год 844. Штаб Разведкорпуса. Жестокая, бессмысленная смерть Фарлана и Изабель сломала что-то фундаментальное, светлое внутри Леви, выжгла в нем целую вселенную, но она же стала тем самым железобетонным цементом, который намертво, навсегда скрепил их с Реей. Они больше не огрызались друг на друга в темных, холодных коридорах казарм. Осознав с леденящей ясностью, что они остались совершенно одни в этом чужом, враждебном мире жесткой армейской дисциплины, они инстинктивно сбились в крошечную, смертоносную стаю из двух человек. Для всего остального Разведкорпуса, и особенно для высшего командования, это объединение стало настоящей, неконтролируемой катастрофой. Они понимали друг друга без единого слова. Их общая, невыносимая, гноящаяся в груди боль от потерь быстро трансформировалась в холодную, расчетливую и беспощадную ярость. И главной, вожделенной мишенью этой ярости стал Эрвин Смит — человек, который силой и шантажом вытащил их на свет, и чьи приказы привели к тому, что их близкие были разорваны на куски. Леви и Рея искренне, всем своим изломанным, кровоточащим нутром хотели пробить его идеальную, гладкую, ненавистную броню непоколебимого стратега. Они хотели публично, при всех унизить его, заставить его потерять свое аристократическое лицо перед начальством, доказать, что его хваленая власть над ними — это абсолютный нуль. Их саботаж был взрослым, пугающе циничным и всегда бил по самому больному. Однажды пасмурным днем Эрвин проводил важнейшее, закрытое совещание. В его роскошном, пропахшем дорогим табаком и чернилами кабинете находились два высокопоставленных, лоснящихся чиновника из Центрального правительства и тучный, краснолицый офицер Первой Внутренней Полиции. Эрвину кровь из носу нужно было выбить дополнительное финансирование на следующую масштабную экспедицию, и он с привычным изяществом плел перед ними свою дипломатическую паутину, жонглируя цифрами и фактами. Тяжелые, резные дубовые двери кабинета распахнулись без стука, с такой первобытной силой, что с грохотом ударились о каменные стены, едва не слетев с петель. Леви и Рея вошли внутрь неспешным, вальяжным, откровенно хищным шагом, словно это был грязный, дешевый паб на самом дне Подземного города, а не ставка высшего командования. Они полностью, демонстративно проигнорировали обязательное воинское приветствие. Куртка Реи была расстегнута настежь, открывая простую, застиранную серую майку, а Леви даже не потрудился повязать свой форменный шейный платок. Его взгляд, устремленный на гостей, был тяжелым, как расплавленный свинец. Офицер Полиции возмущенно, с присвистом поперхнулся воздухом, его тучное лицо мгновенно пошло красными, некрасивыми пятнами гнева. — Командующий Смит! Что это за возмутительное, вопиющее нарушение субординации?! Кто вообще позволил этому немытому отребью врываться на секретное заседание Совета Короны?! Эрвин, неподвижно сидевший во главе длинного стола, даже не моргнул. Он медленно, не меняя выражения лица, перевел свой спокойный, ледяной взгляд на вошедших. Леви не обратил на истеричные возмущения чиновника ни малейшего внимания. Он чеканя шаг прошел через весь кабинет, брезгливо, с громким скрипом отодвинул стул прямо рядом с трясущимся полицейским и грубо рухнул на него. Закинув ноги в тяжелых, покрытых засохшей грязью полигона сапогах прямо на край полированного стола, он положил их в сантиметре от важных, белоснежных финансовых документов. Рея подошла с другой стороны. Она не стала садиться. Вместо этого она тяжело, угрожающе оперлась обеими руками о стол, по-звериному нависнув над дрожащим чиновником из Центра. От неё густо, тревожно пахло холодной сталью, ружейной смазкой, потом и опасной улицей. — Мы опоздали, Смит, — растягивая слова с нарочито издевательской, уличной интонацией, произнесла Рея, глядя Эрвину прямо в его немигающие глаза и полностью игнорируя сжавшихся гостей. — Оформляли скучные бумажные отчеты по убитым вчера новичкам. Знаешь, тем самым наивным детям, которых ты так красиво и пафосно обещаешь защищать с трибуны. Их ошметков оказалось так много, что у нас, представляешь, чернила закончились записывать их имена. Она медленно, словно хищник, выбирающий жертву, перевела тяжелый, немигающий взгляд своих серых глаз на побледневшего, покрывшегося испариной офицера Полиции. — А это еще кто такие? Спонсоры нашей следующей братской могилы? Ты бы предупредил нас, Эрвин. Мы бы хоть кровь с сапог смыли перед таким высшим, рафинированным обществом. — Смит! — истерично взвизгнул тучный чиновник, вжимаясь в спинку дорогого кресла под ледяным, мертвым взглядом Леви. Сильнейший воин в этот момент демонстративно, очень медленно достал из кармана небольшой, опасно блестящий нож и начал абсолютно невозмутимо, методично вычищать грязь из-под ногтей. — Вы вообще контролируете своих бешеных людей?! Эти... эти бандиты с улиц не знают своего места! Я немедленно, сегодня же доложу Премьеру Закклаю о том, какой неконтролируемый бардак творится в вашем Разведкорпусе! Леви и Рея внутренне замерли, жадно ожидая его реакции. Они ждали, что Эрвин сорвется. Что он начнет суетливо извиняться перед начальством, что в ярости прикажет им выйти вон, что попытается их как-то наказать — и тем самым, наконец-то, покажет свою слабость, уязвимость и зависимость от Короны. Но Эрвин Смит был абсолютно, невыносимо, пугающе железобетонным. Он очень медленно сложил большие руки в замок, облокотившись о стол. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он посмотрел на раскрасневшихся чиновников с таким вежливым, снисходительным, почти пугающим спокойствием, что Леви внутри до скрипа стиснул челюсти. — Господа, прошу простить столь резкие манеры моих офицеров, — голос Эрвина звучал ровно, глубоко и гипнотически, как у искусного проповедника. — Капитан Леви и капитан Фолк — мои самые смертоносные, передовые и эффективные бойцы. Они только что вернулись с очень тяжелой, контактной тренировки авангарда. Как вы можете видеть своими собственными глазами, они агрессивны, не знают животного страха и абсолютно безжалостны к врагам. Именно такие люди, а не вышколенные, паркетные солдаты в чистых мундирах, нужны остаткам человечества, чтобы пробивать шеренги титанов за стенами. Эрвин сделал идеальную, выверенную паузу. Его голубые глаза опасно, властно и многозначительно сверкнули. Он посмотрел прямо в зрачки тучному чиновнику. — Мои люди готовы рвать врагов голыми зубами прямо сейчас. И, по правде говоря, единственное, что их сейчас сдерживает от применения силы — это банальная нехватка того самого финансирования на новые приводы и качественную сталь, которое мы с вами сегодня обсуждаем. Я полагаю, исключительно в высших интересах Короны как можно быстрее подписать эти бумаги, чтобы мои офицеры могли направить всю свою... скопившуюся энергию... в правильное русло далеко за стенами. Не так ли, господа? В просторном кабинете повисла мертвая, удушливая тишина. Намек Эрвина был предельно прозрачным и леденящим кровь: «подпишите эти документы немедленно, иначе эти двое психопатов с ножами выйдут из-под моего контроля прямо здесь, в этой комнате, и вас не найдут». Офицер Полиции судорожно, с громким звуком сглотнул, нервно покосился на острое лезвие ножа в руках расслабленного Леви, затем на холодные, мертвые глаза нависающей над ним Реи, и поспешно, трясущимися руками схватил перо с чернильницей. — Да... да, Командующий Смит. Безусловно. В ваших словах есть глубокий смысл. Мы... мы немедленно утвердим вашу смету в полном объеме. Когда чиновники, пятясь к двери, кланяясь и вытирая пот со лбов платками, поспешно покинули кабинет, Эрвин абсолютно спокойно, не меняясь в лице, собрал подписанные бумаги в ровную, идеальную стопку. Леви и Рея так и остались стоять на своих местах, физически чувствуя, как внутри закипает едкая, токсичная, бессильная злость. Их тщательно спланированный саботаж, их открытое неподчинение и попытка публично его унизить провалились с треском. Эрвин просто взял эту дикую, направленную на него агрессию и филигранно, как гениальный кукловод, использовал её как козырь в своей политической игре, чтобы выбить нужные ему деньги. — Вы можете убрать ваши грязные сапоги со стола, капитан Леви, — абсолютно будничным, ровным тоном произнес Эрвин, макая перо в чернильницу. — Ваше появление сегодня было весьма своевременным и убедительным. Благодарю за содействие Корпусу. Вы свободны. Мужчина тогда так сильно, до судороги стиснул рукоять своего маленького ножа, что побелели костяшки, а Рея с глухим, звериным рыком с силой пнула тяжелую ножку дубового стула, развернулась на каблуках и молча, хлопнув дверью, вышла из кабинета. Пробить эту стену было физически невозможно. Эрвин Смит принимал их ярость, как вековая скала принимает удары океанских волн — неподвижно, молчаливо и всегда извлекая из этого максимальную пользу. Но если Эрвин был монолитной, холодной скалой, то майор Ханджи Зое стала для них настоящим стихийным бедствием, с которым абсолютно не работали жесткие законы уличной логики. Они отчаянно пытались оттолкнуть её грубостью, ледяным холодом и открытыми угрозами. Когда майор в первый раз бесцеремонно подсела к ним за стол в полупустой столовой, Рея демонстративно, с отвращением отодвинула свою тарелку с таким громким металлическим лязгом, что стоящий за соседним столом кадет вздрогнул и выронил свой поднос. — Тебе здесь не рады, четырехглазая, — сухо, как выстрел, процедила Рея, глядя прямо сквозь неё своими серыми глазами. — Иди найди себе компанию среди тех идиотов, кто еще не понял, что ты абсолютно чокнутая. Леви даже не поднял темных глаз от своей кружки с чаем. — Убери от нас свои грязные руки. От тебя за километр воняет дешевым формалином и гниющими трупами. Если ты сейчас же не встанешь и не уйдешь, я по очереди сломаю тебе все пальцы, которыми ты держишь эту ложку. Любой нормальный офицер после таких открытых, прямых угроз расправы мгновенно вспылил бы или ушел, затаив глубокую обиду. Но Ханджи лишь жизнерадостно откусила огромный кусок свежего хлеба и с сияющей, абсолютно ненормальной, искренней улыбкой подалась вперед через стол. — Запах формалина — это священный запах науки, Леви! А наука — это наше единственное спасение в этой войне! — с набитым ртом громко заявила она, полностью, непробиваемо игнорируя их враждебность. — Я внимательно изучала ваши показатели на вчерашнем тестировании УПМ в лесу. Вы используете совершенно другой, уникальный вектор тяги! Рея, ты переносишь весь вес на левое бедро за долю секунды перед выстрелом гарпуна, а Леви вообще меняет хват лезвий прямо в воздухе! Это же просто гениально с точки зрения аэродинамики! Вы обязаны позволить мне измерить углы наклона ваших спин в полете! — Я сейчас лично измерю угол наклона твоей сломанной шеи, — рыкнул Леви, резко и угрожающе поднимаясь из-за стола. Но Ханджи было совершенно невозможно пронять угрозами. В их жестоком мире Подземного города тот, кто так навязчиво лез в душу с улыбкой, обычно пытался поглубже всадить туда нож. Но Ханджи не носила ножей. Её искренность была настолько бронебойной, нелепой и абсолютной, что их уличные инстинкты самосохранения просто давали системный сбой. Они грубили ей, могли игнорировать её неделями, запирали двери, но она всё равно приносила им в казарму новые, более крепкие и надежные кожаные ремни для приводов. Она могла без стука ворваться к ним в три часа ночи, с грохотом споткнуться о порог и радостно, светясь от счастья, сообщить, что нашла новый химический способ заточки лезвий, который идеально подойдет для «обратного хвата Леви». Они злились на неё, но постепенно, месяцы спустя, сами того не замечая, привыкли к тому, что в их холодном, озлобленном мире появился человек, который никогда, ни при каких обстоятельствах от них не отвернется и не испугается их кровожадной темноты. Настоящее время. Крыльцо лесной хижины. Рея медленно открыла глаза, с глубоким, долгим выдохом возвращаясь из воспоминаний в прохладную, умиротворяющую реальность ночного леса. Леви всё так же надежно стоял за её спиной, его колючий подбородок привычно и уютно покоился на её плече, обжигая кожу дыханием. — Мы были настоящими, дикими придурками, — с легкой, искренне теплой полуулыбкой констатировала девушка, мягко поглаживая его горячие руки, крепко обнимающие её за талию. — Мы изо всех сил пытались доказать Эрвину, что он не имеет над нами абсолютно никакой власти, а в итоге... он просто гениально встроил нашу яростную непокорность в свою собственную систему. — Он просто слишком хорошо знал, что мы никогда не ударим в спину, — очень тихо отозвался Леви. В его глубоком голосе скользнуло искреннее, выстраданное годами и кровью уважение к их искалеченному командиру. — Эрвин всегда видел на десять шагов дальше нас всех. Он позволил нам кусаться и рычать, прекрасно зная, что однажды эта слепая, дикая злость станет его самым лучшим, самым наточенным оружием. А четырехглазая... она просто клиническая идиотка с полным отсутствием инстинкта самосохранения. — И всё же, — Рея медленно повернула голову, мягко, с трепетом касаясь губами его холодной щеки. — Эти двое сумасшедших — единственные люди во всем этом проклятом мире, которых мы подпустили к себе так близко. Мужчина тихо хмыкнул, еще крепче, словно боясь отпустить, прижимая её хрупкую спину к своей груди в темноте. — Они нас не приручили, дикарка. Мы просто сами позволили им стать нашей стаей. Они тихо рассмеялись в ночной темноте, сплетая пальцы. Это были совершенно не те злые, колючие, надломленные смешки из Подземного города, полные презрения к миру и готовности убивать каждого встречного. Это был тихий, глубокий смех двух уставших людей, которые после долгих, мучительных скитаний во тьме наконец-то обрели свое место и свой дом. И прямо сейчас, стоя на скрипучем крыльце старой, осевшей хижины, они оба прекрасно знали: если ради выживания Эрвина Смита и Ханджи Зое придется вырезать абсолютно всю Первую Военную Полицию в столице и залить чистые, вымощенные улицы Митры кровью предателей Короны — они сделают это. Без единого сомнения и без капли сожаления.