Клетка для двоих

Свет горел. Чонгук открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя на лампочку под потолком не моргая. Он боялся моргнуть — вдруг, когда он откроет глаза снова, света уже не будет? Вдруг это просто сон? Вдруг Чимин выключит его, как только поймет, что Чонгук смотрит? Лампочка висела на скрученном проводе, тусклая, грязная, с какими-то разводами на стекле изнутри — и это было самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Потому что свет означал, что Чимин сдержал слово. Свет означал, что он не один в темноте. Свет означал, что твари в углах — там, где темнота была гуще, почти живой, пока не подойдут. Чонгук моргнул. Глаза саднило так, будто под веки насыпали песка, а потом заставили тереть наждачной бумагой. Веки опухли от вчерашних слёз до такой степени, что он с трудом мог открыть их полностью. Казалось, кто-то прошелся рашпилем по глазным яблокам, содрал верхний слой, оставив мясо открытым. Он попытался приподнять голову и зашипел от боли, прострелившей шею и затылок. Тело затекло так, что стало чужим, деревянным, не его. Каждая мышца ныла отдельной, особенной болью. Каждый сустав скрипел, когда он пытался пошевелиться. Казалось, его переехали катком, а потом сложили обратно, но криво, перепутав кости и сухожилия. Он лежал на боку, поджав колени к груди, поза эмбриона, поза защиты, поза сломанного человека, который пытается спрятаться от мира, даже если этот мир — бетонная коробка пять на пять. Вонь ударила в нос раньше, чем он успел что-то осознать. Чонгук скосил глаза и увидел лужу. Вчерашняя рвота, смешанная с кровью из разодранных губ, затекла под щёку, присохла к коже коркой. Корка была коричневой, с красными прожилками, и когда Чонгук попытался пошевелить щекой, она затрещала и посыпалась. Рядом темнело пятно мочи — большое, расплывшееся, въевшееся в бетон. Он не заметил, когда обмочился. Может, во сне. Может, когда отключался от боли. Может, когда твари подходили слишком близко и тело просто не выдержало. Я лежу в собственном дерьме, — подумал Чонгук отстранённо, будто не о себе, будто смотрел на кого-то другого со стороны, через мутное стекло. — Я лежу в луже собственной мочи и блевотины, и мне плевать. Главное — свет горит. Пока свет горит, они не подходят. Пока свет горит, я ещё жив. Мысль о том, что Чимин может его "выключить" — как телевизор, как лампочку, как ненужную вещь — была страшнее любых тварей. Он заставил себя сесть. Тело не слушалось. Мышцы свело судорогой, каждый позвонок хрустнул с мерзким влажным звуком, похожим на хруст мокрых дров в костре. Голова закружилась так сильно, что перед глазами поплыли чёрные точки, потом они слились в сплошную пелену, и Чонгук на несколько минут замер, пережидая приступ тошноты. К горлу подкатывала кислота — желудочный сок, желчь, ничего больше, но выходить было нечему. Только сухие, выматывающие позывы, от которых болел живот и сводило горло. Когда мир перестал вращаться, он открыл глаза и впервые по-настоящему осмотрелся. Клетка. Слово пришло само. Не комната, не подвал — клетка. Бетонная коробка метров пять на пять, с низким потолком, до которого можно было дотянуться рукой, если встать. Чонгук представил, как встаёт, тянется вверх, касается шершавого бетона кончиками пальцев — и его передернуло. Слишком близко. Слишком давит. Казалось, потолок с каждым часом опускается всё ниже, ниже, ниже, и скоро раздавит его, расплющит, сделает частью пола. Стены — серые, в разводах сырости, с тёмными пятнами плесени, расползшейся по углам причудливыми узорами. Плесень была разной: чёрная, зелёная, бурая. Она росла кусками, свисала сосульками в некоторых местах, пахла гнилью и смертью. В некоторых местах бетон облупился, обнажая ржавую арматуру — кривые пальцы, торчащие из стен, будто мертвецы пытались выбраться наружу, да так и застыли навечно, застряв между этим миром и тем. Чонгук перевёл взгляд на стену слева и замер. Там было пятно. Тёмное, ржаво-бурое, по форме напоминающее человеческий силуэт. Растопыренные пальцы, Чон насчитал пять, голова, запрокинутая назад, плечи, грудь, — будто кто-то стоял, прижавшись спиной к стене, и медленно сползал вниз, оставляя кровавый след. Или не кровавый. Просто ржавчина. Просто трубы за стеной. Просто совпадение. — Это просто пятно, — прошептал Чонгук вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал не ему, а кому-то другому. — Ржавчина. Трубы ржавеют. Вода течёт по трубам, ржавчина проступает сквозь бетон. Это просто пятно. Обычное пятно. Пятно молчало. Оно не собиралось никуда исчезать. Оно смотрело на него пустыми глазами, которых не было, и улыбалось ртом, которого не было. Чонгук почти видел эту улыбку — кривую, страшную, такую же, как у Чимина. Он заставил себя смотреть дальше. Пол — бетонный, в трещинах, кое-где покрытый чёрной слизью, похожей на застывшую нефть или на давно высохшую кровь. В углах валялся мусор: сломанные деревянные ящики, куски арматуры, ржавое ведро. Рядом с ведром — мятая газета, пожелтевшая от времени, рассыпающаяся по краям. Чонгук не мог разобрать дату: буквы расплылись, стёрлись, но понял, что газета старая. Очень старая. Год? Два? Пять? Десять? Здесь были люди до меня, — подумал он. — Им тоже давали ведро. И газеты. Они тоже сидели здесь и смотрели на стены. И на пятно. И на тени в углах. И ждали. Ждали, когда Чимин придёт. Или когда всё кончится. Интересно, они тоже слышали тварей? Тоже видели лица в темноте? Тоже молились? Тоже плакали? Раковина в углу — ржавая, прикрученная к стене на толстые болты. Крана не было — просто дыра, из которой когда-то текла вода. Теперь оттуда только капало. Медленно, равномерно, бесконечно. Кап. Кап. Кап. Счётчик времени в аду. Над раковиной висело зеркало. Мутное, в разводах, с отколотым углом. Чонгук вздрогнул, увидев своё отражение. Оттуда на него смотрел чужой человек. Лицо в грязи и засохшей крови, щёки ввалились так, что стали похожи на ямы, глазницы провалились, глаза красные, опухшие, с тёмными кругами до скул. Губы потрескались до крови, в уголках рта запеклась коричневая корка. Волосы слиплись, торчали в разные стороны, в них застряли куски какой-то дряни — может, рвоты, может, грязи, может, ещё чего-то. — Это я, — прошептал он. — Это просто я. Я так выгляжу. Это моё лицо. Я ещё человек. Я ещё жив. Зеркало молчало. Оно просто отражало то, что осталось от человека по имени Чонгук. И это отражение не было обнадёживающим. Дверь. Чонгук перевёл взгляд на дверь и смотрел на неё долго, очень долго. Минуту. Пять. Десять. Пятнадцать. Железная, тяжёлая, без ручки с этой стороны. Только маленькое окошко на уровне лица — закрытое снаружи задвижкой. Металл холодный, серый, в потёках ржавчины. Внизу, у порога, щель сантиметра два. Оттуда тянуло холодом и запахом сырости. Запахом другого мира. Запахом свободы. Запахом смерти. Чонгук попытался встать. Ноги не слушались. Они были ватными, чужими, набитыми опилками. Он упал, ударившись коленом о бетон, и зашипел от боли, пронзившей сустав. На глазах выступили слёзы от боли, от унижения, от бессилия. Со второй попытки получилось — он поднялся, держась за стену, и, шатаясь, сделал несколько шагов к двери. Верёвки на лодыжках мешали, впивались в кожу при каждом движении, раздирая раны заново. Кровь сочилась из-под пеньки, капала на пол, оставляла тёмный след. Но он дошёл. Прижался лицом к холодному металлу, заглянул в окошко. Коридор. Тусклый, длинный, с такими же бетонными стенами. В конце — лестница наверх. Свет там, наверху. Желтоватый, тёплый, настоящий свет. Жизнь. Свобода. Всё, что у него отняли. Чонгук дёрнул дверь — бесполезно. Она даже не шелохнулась. Он бил по ней кулаками, пока костяшки не разбились в кровь, пока боль не стала невыносимой, пока руки не онемели. Он пинал её связанными ногами, бился плечом, даже пробовал грызть металл зубами. Бесполезно. Дверь была глухой. Мёртвой. Непроницаемой. Он сполз по стене на пол и заплакал. Слёз почти не было. Только всхлипы, сотрясающие грудную клетку, и сухие спазмы в горле. Он плакал навзрыд, но из глаз текло всего несколько капель — организм экономил воду. Готовился к смерти. Я никогда отсюда не выйду. Никогда. Никогда. Никогда. Он не знал, сколько просидел так, прижимаясь щекой к холодному металлу. Может, минуту. Может, час. Время снова начало терять очертания, расплываться, как акварель под дождём. Вернуться на место заставил холод. Пол был ледяным, бетон вытягивал тепло быстрее, чем тело могло его производить. Чонгук пополз обратно, к матрасу (куску поролона, брошенному в углу), и кое-как забрался на него, поджав ноги. Запястья горели. Он посмотрел на свои руки и впервые увидел, во что они превратились. Верёвки впились глубоко, почти до кости. Кожа вокруг них почернела, вздулась волдырями, лопнула, сочилась сукровицей, смешанной с гноем. Раны не просто болели — они жили своей жизнью, пульсировали в такт сердцу, отдаваясь тупой болью в локтях и плечах. Боль текла по венам вместе с кровью, разносилась по всему телу, заполняла каждую клетку. Казалось, даже волосы болят. Чонгук осторожно пошевелил пальцами. Они слушались, но плохо — немели, покалывали тысячами иголок, отзывались противной тянущей болью в запястьях. Ногти посинели. Надо перетереть верёвки, — подумал он. — Найти что-то острое и перетереть. Если получится освободить руки, может быть... Что "может быть", он не знал. Плана не было. Но мысль о действии, о попытке, о борьбе согревала лучше любого одеяла. Она была единственным, что у него осталось. Он огляделся. В пределах досягаемости — только бетонный пол и ржавый болт, торчащий из стены рядом с матрасом. Кто-то вбил его сюда давно, может, для верёвок, может, для цепей, может, просто так. Болт был ржавым, острым на конце — настоящая находка. Чонгук подполз ближе, прижался спиной к стене, вытянул руки и начал тереть верёвки о болт. Боль была адской. Каждое движение сдирало новый слой кожи, верёвки врезались глубже в мясо, превращая его в кровавое месиво. Чонгук стиснул зубы так, что они заскрипели, и продолжал. Он тёр, тёр, тёр, не обращая внимания на крик своего тела. Кровь заливала запястья, капала на пол, смешивалась с грязью, но он не останавливался. Я должен выбраться. Должен. Не могу здесь сдохнуть. Не здесь. Не так. Не сейчас. Не от него. Сколько он так просидел — час, два, три? — когда вдруг услышал звук. Стук. Чонгук замер, прислушиваясь. Сначала подумал — показалось. Галлюцинация. Твари в углах снова начали шуршать. Сердце колотилось так громко, что заглушало всё. Но стук повторился. Глухой, ритмичный. Доносился откуда-то из-за стены — той, где было кровавое пятно. Тук. Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук. Кто-то стучал. Нарочно. Подавал сигнал. Чонгук замер, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить и покатиться по полу. Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Три удара. SOS. Он знал это. Три коротких, три длинных, три коротких. Сигнал бедствия. Сигнал надежды. Сигнал того, что он не один. Чонгук забил пяткой в ответ — раз, два, три. Пауза. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три. Тишина. Такая долгая, что он уже начал думать — не показалось ли. Потом — ответ. Три удара. Чётких, ясных, уверенных. Чонгук заплакал. В голос, навзрыд, не сдерживаясь. Он не один. Там, за стеной, кто-то есть. Живой человек. Такой же, как он. Может, такой же сломанный. Может, такой же испуганный. Но живой. Они попытались «говорить». Простые сигналы — один удар «да», два «нет». Другой азбуки Чонгук не знал. Чонгук начал с самого главного. Он ударил один раз. Ты человек? Пауза. Потом — один удар в ответ. Да. Чонгук зажмурился от облегчения. Второй вопрос. Два удара. Ты мужчина? Один удар. Да. Третий. Один удар. Ты здесь давно? Тишина. Потом — много ударов. Чонгук пытался сосчитать, но сбился. Десять? Двадцать? Сто? Потом стук прекратился, и он понял — тот человек не знает, как ответить. Или не может сосчитать дни. Или их было слишком много, чтобы считать. Четвёртый вопрос. Два удара. Ты пытался бежать? Пауза. Долгая, тягучая. Потом — один удар. Да. Пятый. Два удара. Получилось? Тишина. Потом — два удара. Нет. Шестой. Самый страшный. Чонгук не знал, как спросить. Просто ударил два раза — вопрос без слов. Он... Чимин... что он с тобой делает? Ответ пришёл не сразу. Сначала тишина. Потом — один удар. И следом — серия ударов, быстрых, хаотичных, похожих на крик. Человек за стеной стучал, стучал, стучал, не останавливаясь, и Чонгук вдруг понял: это не сигналы. Это просто стук. Безумный, бессвязный стук человека, который сошёл с ума в темноте. Который потерял себя. Который стал никем. — Прекрати, — зашептал Чонгук. — Прекрати, пожалуйста. Он услышит. Не надо. Тише. Стук не прекращался. Чон бил пяткой по полу, пытаясь перекрыть этот безумный ритм, но тщетно. Тот человек уже не контролировал себя. Он просто стучал, выстукивал свою боль, свой страх, своё безумие, свою смерть. А потом свет погас. Чонгук закричал, тьма обрушилась на него внезапно, без предупреждения. Только что горела лампочка, и вот её нет. Абсолютная, беспросветная, живая чернота. Стук за стеной оборвался. Тишина. Шаги в коридоре. Чонгук слышал их отчётливо. Мягкие, спокойные, неторопливые. Кто-то шёл к той стене. К тому человеку. — Ну что ты, глупый? — донеслось из-за бетона. Голос Чимина, приглушённый, но узнаваемый. Мягкий, ласковый, с нотками веселья. — Зачем стучишь? Мешаешь другим спать. Я же тебя учил. Я же тебе объяснял правила. Ты забыл? Пауза. Потом — звук удара. Глухой, мокрый, страшный. И крик. Человек за стеной закричал. Не слова — просто крик, полный боли и ужаса. Длинный, захлёбывающийся, переходящий в вой, в визг, в хрип. Крик, от которого кровь стынет в жилах. Чонгук зажал уши, вжался в матрас, зажмурился в темноте, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь стены, сквозь череп. Он заполнял собой всё пространство, всю голову, весь мир. — Пожалуйста, — шептал Чонгук. — Пожалуйста, прекрати. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Крик не прекращался. Чонгук слышал, как Чимин что-то говорит между ударами, но слов было не разобрать. Только интонации. Ласковые. Успокаивающие. Будто он не пытал человека, а лечил его. Утешал. Баюкал. — Тише-тише, — донеслось сквозь бетон. — Тише, маленький. Сейчас пройдёт. Сейчас всё пройдёт. Ты просто потерпи немного. Потерпи для меня. Для меня, слышишь? Сделай это для меня. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Тишина. Шаги. Удаляющиеся. И голос Чимина, напевающий детскую песенку про зайку, который вышел погулять, про серого волка, который его съест. Чонгук лежал, вжавшись в матрас, и трясся. Мелко, противно, неудержимо. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, вечность. Тот человек за стеной больше не стучал. Вообще. Ни разу. Чонгук ждал. Стучал сам — сначала робко, потом отчаянно, пока пятка не разбилась в кровь окончательно. Ответа не было. Только тишина. И тени в углах, которые зашевелились громче.

***

Шаги в коридоре. Чонгук услышал их задолго до того, как лязгнул засов. Он лежал, вжавшись в стену, и смотрел на дверь не отрываясь. Внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. Страх и что-то ещё, чему он боялся дать имя — облегчение. Он снова не один. Кто-то пришёл. Даже если этот кто-то — чудовище. Дверь открылась. Чимин стоял на пороге с подносом в руках. Улыбался своей широкой, неестественной, застывшей улыбкой. Свет из коридора падал сзади, создавая нимб вокруг его головы, и от этого он казался ангелом. Падшим ангелом. Демоном в человеческом обличье, пришедшим за своей добычей. — Доброе утро, Чонгук-и, — пропел он, входя. — Или добрый вечер? Я уже и сам запутался. Как спалось? Снились ли кошмары? Чонгук молчал. Губы не слушались, язык прилип к нёбу. Чимин поставил поднос на пол. Присел на корточки рядом с матрасом. Протянул руку, коснулся щеки Чонгука — движение почти нежное, почти ласковое, почти человеческое. Чонгук дёрнулся, но стена не пустила. — Ой-ой-ой, — Чимин посмотрел на его запястья. Улыбка стала шире. Настолько широкая, что, казалось, сейчас лопнет по уголкам губ. — А кто это у нас такой непослушный? Кто портит мою вещь? Кто раздирает мою собственность в кровь? Чонгук перевёл взгляд на свои руки. Кровь, гной, развороченное мясо, чёрные края ран. Верёвки почти не пострадали, он только разодрал себя сильнее. — Я... я пытался... — начал он. — Ты пытался перетереть верёвки, — закончил за него Чимин. — Хотел сбежать от меня. Хотел уйти. Глупый, глупый, глупый мальчик. Неужели ты думал, что у тебя получится? Неужели ты думал, что я позволю? Он говорил тем же мягким, ласковым тоном, каким разговаривают с детьми или с любимыми питомцами, или с умственно отсталыми. — Ты же моя вещь, Чонгук. Моя собственность. Моя игрушка. А собственность должна быть в хорошем состоянии. Игрушка должна быть целой, ты понимаешь? Чонгук сглотнул. Во рту пересохло так, что казалось, он глотает песок. — Понимаешь? — повторил Чимин, чуть наклоняя голову. В глазах не было ничего. Абсолютная, мёртвая пустота. Как у рыбы на прилавке. Как у куклы. — Да, — выдавил Чонгук. — Умница. — Чимин погладил его по голове, как собачку. — Самый лучший мальчик. Значит, ты понимаешь, что портить себя — плохо? — Да. — И что за плохое поведение следует наказание? Чонгук молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я спросил, — голос Чимина оставался мягким, но в глазах мелькнуло что-то холодное. Что-то, от чего захотелось сжаться в комок и исчезнуть, провалиться сквозь землю. — Ты понимаешь, что за плохое поведение следует наказание? — Да, — прошептал Чонгук. — Хороший мальчик. — Чимин улыбнулся ещё шире. Невозможно шире. Казалось, сейчас кожа на щеках лопнет, обнажив мышцы и зубы. — Тогда давай лечить твои ручки. Он достал из кармана маленькую аптечку. Чонгук смотрел на бинты, на пузырьки, на иглу — и внутри всё оборвалось. Упало куда-то в бездну. — Не надо, — выдохнул он. — Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Я обещаю. Я клянусь. Я всё сделаю, только не надо. — Тише-тише-тише, — Чимин уже открывал перекись водорода. Запахло химией, больницей, смертью. — Терпи, маленький. Я же забочусь о тебе. Кто ещё о тебе позаботится? Мама? Мама далеко. Мама не знает, где ты. Мама думает, что ты на работе или с друзьями. Только я. Только я могу тебе помочь. Только я могу сделать тебе больно. И только я могу сделать так, чтобы боль прошла. Первая капля упала на открытую рану и Чонгук закричал. Перекись зашипела, запенилась, впилась в мясо тысячей раскалённых игл. Чонгук дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но Чимин держал крепко — пальцы сомкнулись на запястье стальными тисками, не оставляя шанса. — Терпи, — повторил он, продолжая лить. — Терпи, терпи, терпи. Ты же сильный, да? Ты же справишься. Ты же хочешь быть сильным для меня? Чонгук кричал. В голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью, с кровью, с потом. — Мамочка... — вырвалось у него. — Мамочка, помоги... Чимин на секунду замер. Посмотрел на него с неподдельным интересом. Улыбка стала почти нежной. — Мамочку зовёшь? — переспросил он. — Мило. Трогательно. А мама знает, где ты сейчас? А мама знает, что её мальчик лежит в подвале и плачет, как маленький? А мама знает, что её мальчик обоссался и лежит в собственной блевотине? А мама знает, что её мальчик теперь моя вещь? Чонгук захлёбывался слезами и не мог ответить. Чимин продолжил обработку. Рана за раной, слой за слоем. Когда перекись кончилась, он взял иглу. — Сейчас будет немного больно, — предупредил он всё тем же ласковым голосом. — Совсем немного. Ты потерпи. Я должен убрать гной, иначе будет заражение. Иначе ручки загноятся и придётся их отрезать. А ты ведь не хочешь без ручек, да? Ты хочешь, чтобы у тебя были ручки, чтобы ты мог трогать меня? Чтобы ты мог обнимать меня? Игла вошла в кожу — Чонгук заорал, выгибаясь дугой, забился в руках Чимина, как рыба на крючке, как птица в силках. Чимин прижал его к полу коленом, навалился всем весом, не давая двигаться, и продолжал ковыряться в ране, вычищая мёртвую ткань, выскребая гной, добираясь до живого мяса. — Тш-ш-ш, — шипел он, работая иглой. — Тш-ш-ш, маленький. Терпи. Терпи. Ты же хочешь быть красивым? Ты же хочешь, чтобы твои ручки были целыми? Чтобы я мог трогать их? Чтобы я мог гладить тебя? Чтобы я мог заботиться о тебе? Чонгук уже не кричал — он выл. По-звериному, низко, страшно. Из горла вырывались звуки, которых он никогда раньше не слышал, звуки, которые не должен издавать человек. — Ну вот, — сказал Чимин наконец, когда Чонгук уже почти потерял сознание от боли. — Почти готово. Осталось забинтовать. И ты снова будешь как новенький. Как с полки. Как только что из магазина. Он перевязал запястья Чонгука чистыми белыми бинтами. Аккуратно, ровно, почти красиво — как подарок упаковывал. Потом взял его ноги и проделал то же самое с лодыжками. Чонгук лежал, уткнувшись лицом в матрас, и тихо скулил. Тело била мелкая противная дрожь. Перед глазами всё плыло, темнело, снова светлело. — Ну вот, — Чимин убрал аптечку, довольно оглядел свою работу. — Совсем другое дело. Ты такой молодец, Чонгук. Так хорошо терпел, так красиво кричал. Я горжусь тобой. Правда горжусь. Он погладил его по голове — долго, медленно, методично, как гладят кошку, как гладят любимую вещь. Чонгук дёрнулся, но Чимин не обратил внимания. — А теперь — кушать, — сказал он. — Ты, наверное, голодный? Заслужил? После такой боли заслужил? Чонгук не ответил. Желудок свело судорогой при слове «еда». Он был голоден. Так голоден, что готов был есть что угодно. Даже с рук того, кто только что его пытал. Чимин развернул поднос. Там была тарелка с кашей — обычной рисовой кашей, без соли, без масла, без ничего — и кусок хлеба. Чёрствый, старый, но хлеб. И вода. Прозрачная, чистая вода в пластиковом стаканчике. Чонгук смотрел на еду, и слюна заполняла рот, текла по подбородку. — Руки я пока оставлю связанными, — сказал Чимин. — Ты ещё не заслужил доверия. Ты ещё портил мою вещь. Ты ещё плохой мальчик. Я покормлю тебя сам. Он взял ложку, зачерпнул кашу и поднёс к губам Чонгука. — Открой ротик. Чонгук замер. — Я сказал, открой ротик, — повторил Чимин. Голос оставался мягким, но в глазах снова мелькнул холод. — Или ты не хочешь есть? Хочешь, чтобы я убрал еду? Хочешь снова в темноту? Чонгук открыл рот. Каша попала на язык — тёплая, пресная, безвкусная, но самая вкусная еда в его жизни. Он проглотил, почти не жуя, обжигаясь. — Умница, — похвалил Чимин и зачерпнул следующую ложку. — Кушай, маленький. Кушай, набирайся сил. Ты мне нужен сильным. Сильным и здоровым, чтобы долго жить. Для меня. Он кормил медленно, методично, с той же пугающей аккуратностью, с какой обрабатывал раны. Ложка за ложкой, пока тарелка не опустела. Потом поднёс стакан с водой. — Пей. Чонгук пил, жадно глотая, проливая на подбородок, на грудь, на матрас. Чимин ждал, держа стакан, и улыбался. Когда вода кончилась, Чимин убрал посуду и снова сел напротив. Скрестил ноги, положил руки на колени — идеальная поза для беседы. — А теперь поговорим, — сказал он. — Расскажи мне о себе, Чонгук. Чонгук молчал. — Я жду. — Что... что рассказать? — Всё. Имя, возраст, где живёшь, где работаешь, кто твои друзья, кто твоя семья. Всё-всё-всё. Что ты любишь есть. Что ты любишь смотреть. Боишься ли ты темноты. Чего ты боишься больше всего. Всё. Чонгук смотрел на него и думал: врать или нет? Сказать правду? Придумать что-то? Спрятать хоть что-то? Чимин, будто прочитав мысли, наклонил голову. Улыбка стала шире. — Только не ври, маленький. Я всё равно узнаю правду. А за враньё — наказание. Большое наказание. Очень большое. Ты же помнишь, как это бывает? Ты же слышал крики за стеной? Чонгук вспомнил иглу. Вспомнил перекись. Вспомнил крики. — Чонгук, — сказал он. — Меня зовут Чонгук. Двадцать шесть лет. Живу в Сеуле, район Сонгпа. Работаю в офисе, в IT-компании. Живу один. Мама в Пусане, папа умер пять лет назад. Инфаркт. Друзья... есть, несколько. Хённи с работы, Тэхён со школы, Намджун... мы редко видимся. Он говорил и чувствовал, как предаёт себя. Отдаёт этому человеку кусочки своей жизни, своей души, своей свободы. Чимин слушал внимательно, иногда кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Запоминал. Складывал в папку у себя в голове. Улыбался. — Хорошо, — сказал он, когда Чонгук закончил. — Ты молодец. Честный мальчик. Я это ценю. Очень ценю. Он помолчал, потом спросил: — А что ты чувствуешь, Чонгук? Страх? Злость? Отчаяние? Ненависть? Чонгук смотрел на него и не знал, что ответить. — Я... я хочу домой, — прошептал он. — Знаю, — кивнул Чимин. — Все хотят домой. Каждый, кто сюда попадает, хочет домой. Но домой ты не вернёшься. Никогда. Никогда-никогда-никогда. Ты понимаешь это? Чонгук молчал. — Ты понимаешь это? — повторил Чимин, и в голосе впервые появились стальные нотки. Не злые — просто твёрдые, как бетон, из которого сделаны эти стены. — Да, — выдавил Чонгук. — Умница. Чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. Тем меньше боли. Тем меньше слёз. Тем быстрее ты станешь хорошим мальчиком. Моим хорошим мальчиком. Чимин поднялся, собрал посуду. Посмотрел на Чонгука сверху вниз. — Мне нужно в туалет, — вдруг сказал Чонгук. Это было правдой — от воды и каши мочевой пузырь напомнил о себе. Чимин остановился. Обернулся. Улыбнулся. — Ну так сходи. Вон ведро в углу. Чонгук посмотрел на ведро. Ржавое, грязное, с какой-то слизью на дне, с тёмными разводами по краям. — Я... я не могу... руки... — Ах да, — Чимин сделал вид, что только заметил. — Руки связаны. Проблема. Он подошел ближе, присел на корточки. — Я могу развязать тебя, но если ты попробуешь что-то глупое — накажу. Сильнее, чем сейчас. Сильнее, чем ты можешь себе представить. Обещаю. Ты же не будешь пробовать? Чонгук замотал головой. — Не буду. Клянусь. — Чем? — Чем хочешь. — Мамой. Клянись мамой, что не будешь пробовать сбежать, что не будешь делать глупостей. Чонгук замер. — Не хочешь? — ласково спросил Чимин. — Боишься? Правильно боишься. Мама — это святое. Маму нельзя подводить. — Клянусь мамой, — прошептал Чонгук. — Клянусь мамой, что не буду пробовать сбежать. — Умница, — Чимин погладил его по голове. — Самый лучший. Самый послушный. Он развязал верёвки. Кровь прилила к запястьям с такой силой, что Чонгук зашипел от боли. Руки горели, кололи иголками, пульсировали, но они были свободны. Свободны. Впервые за... сколько? Дни? Недели? Он попытался встать — и упал. Ноги не слушались, мышцы атрофировались от долгой неподвижности, отказывались держать вес. — Осторожно, глупый, — Чимин подхватил его под мышки, помог подняться. — Упадёшь — ушибёшься, а ты моя вещь, я не хочу, чтобы ты портился. Я же только что тебя починил. Столько старался. Он довёл Чонгука до ведра в углу. Отвернулся, давая «приватность». Чонгук стоял, дрожа от холода и унижения, и делал то, что нужно. Чимин стоял в двух метрах, спиной, и напевал какую-то мелодию. Детскую, кажется, про зайку, который вышел погулять, про серого волка, который его съест, про то, как зайка плакал и просил о помощи. Чонгук смотрел на его спину. На тонкую шею, открытую, беззащитную. На идеально чистую футболку. На то, как он слегка покачивается в такт песенке. Мысль мелькнула в голове молнией: ударить. Сбить с ног. Бежать. Он представил, как бросается вперёд, как Чимин падает, как он бежит к лестнице, к свету, к свободе. Как открывает дверь, как вырывается наружу, как солнце бьёт в глаза, как он бежит, бежит, бежит... А потом он вспомнил, что Чимин знает, где живёт его мама. Знает её имя. Знает, как она выглядит. Может, даже фотографии показывал? Может, уже ездил к ней? Вспомнил крики за стеной. Руки опустились. — Я закончил, — прошептал он. Чимин обернулся. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Улыбнулся. — Молодец. Хороший мальчик. Послушный. Самый лучший. Он помог Чонгуку добраться обратно до матраса. Снова связал руки — но теперь верёвки были чуть слабее. Или показалось? Или это такой приём — давать надежду, чтобы потом больнее было наказывать? Чимин собрал вещи. Подошел к двери. Остановился. — Ты сегодня хорошо себя вёл, — сказал он. — Почти хорошо. Почти. Поэтому я оставлю тебе свет. Ещё на одну ночь. Чонгук выдохнул с облегчением. — Но завтра, — продолжил Чимин, и улыбка его стала шире, ещё шире, невозможная улыбка, — завтра мы поговорим о том, что ты портил мою вещь. О верёвках. Ты же понимаешь, что это не может остаться безнаказанным? Чонгук сглотнул. Кивнул. — Умница. Ты всё понимаешь. Ты умный мальчик. Спокойной ночи, Чонгук. Сладких снов. Дверь закрылась. Лязгнул засов. Свет горел. Чонгук лежал, смотрел на лампочку и думал о том, как странно устроен человек. Час назад он мечтал убить Чимина. Мечтал сломать его тонкую шею, разбить его красивое лицо. А сейчас — боялся, что тот не вернётся. Боялся остаться один в темноте с тварями. Боялся, что свет погаснет. Что со мной не так? — подумал он. — Почему я рад, что он пришёл? Почему я жду его? Почему мне спокойнее, когда он рядом? Ответа не было. Была только лампочка под потолком. И тишина. И ожидание.

***

Свет не включили. Чонгук ждал. Сначала считал секунды — раз, два, три, четыре... сбился на тысяче. Потом минуты — раз, два, три... сбился на часе. Потом часы — сбился на... он не знал, на чём. Потом перестал считать. Тьма была абсолютной. Непроглядной. Живой. Она давила на глаза, на кожу, на мозг. Казалось, она проникает внутрь через поры, через нос, через рот, через уши, заполняет лёгкие, желудок, кровь, кости. Чонгук пробовал кричать — голос срывался в хрип, и никто не отвечал. Пробовал стучать — пятка быстро разбилась в кровь, но стук уходил в никуда, в пустоту, в молчание. Пробовал молиться — бога не было. Или он был, но ему было плевать. Твари в углах пришли сразу. Сначала шорох. Потом дыхание. Потом шёпот. — Иди к нам, Чонгук... — Здесь не больно... — Здесь нет Чимина... — Здесь темно и спокойно... — Иди к нам... — Заткнитесь, — шептал он в темноту. — Вас нет. Вы мне кажетесь. Вы плод моего больного воображения. Они не заткнулись. В какой-то момент — Чонгук не знал, день это был или ночь, утро или вечер — они показали ему лица. Он смотрел в темноту и вдруг увидел их. Бледные, размытые, с провалами вместо глаз. С чёрными дырами вместо ртов. Они смотрели на него и улыбались — той же улыбкой, что и Чимин. Широкой, неестественной, застывшей. Тянули к нему руки — длинные, костлявые, с обломанными ногтями, с чёрной кожей, с костями наружу. — Иди к нам, — шептали они. — Иди к нам, Чонгук. Здесь хорошо. Здесь тихо. Здесь нет Чимина. Здесь никто не причинит тебе боль. Чонгук зажмурился, забился в угол матраса, заскулил. — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Когда он открыл глаза, лиц было больше. Они заполнили всю темноту, смотрели на него со всех сторон. Мужчины, женщины, дети — все с пустыми глазами и одинаковой улыбкой. Улыбкой Чимина. — Ты будешь как мы, — шептали они. — Скоро. Очень скоро. Ты уже почти наш. Ещё немного — и ты с нами. Чонгук потерял сознание. Или уснул. Или умер на несколько минут. Очнулся от холода. Он лежал в луже собственной мочи — снова не заметил, когда обмочился. Воняло ужасно. Тело трясло в ознобе. Губы потрескались в кровь, язык распух, не помещался во рту, мешал дышать. Жажда. Она была сильнее голода, сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего на свете. Чонгук готов был отдать всё за глоток воды. Душу продать. Маму продать. Себя продать. — Пить, — прохрипел он в темноту. — Пить. Пожалуйста. Кто-нибудь. Пить. Воды. Хоть глоток. Никто не отвечал. Только твари шептали: "Иди к нам, иди к нам, здесь есть вода. Чистая, холодная вода. Иди к нам, и мы дадим тебе пить". Чонгук начал молиться. Впервые в жизни по-настоящему, не по привычке, не под бабушкину диктовку, не для галочки. — Господи, если ты есть, — шептал он разбитыми губами, — пожалуйста. Пожалуйста, пусть это кончится. Пусть кто-нибудь придёт. Пусть он придёт. Пусть Чимин придёт. Я обещаю, я буду хорошим. Я буду послушным. Я всё сделаю. Я буду делать всё, что он скажет. Только пусть он придёт. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Он не знал, сколько молился. Может, час. Может, день. Может, неделю. И когда шаги раздались в коридоре, Чонгук заплакал от счастья. Лязг засова. Свет зажёгся — яркий, режущий, прекрасный. Чонгук закричал от боли — свет бил по глазам, как ножом, но это была хорошая боль. Боль жизни. Боль надежды. Боль спасения. Чимин стоял в дверях. Улыбался. В руках у него была вода. И еда. И свет. И всё. — Ну как ты тут, мой хороший? — спросил он. — Соскучился? Скучал по мне? Чонгук смотрел на него и чувствовал только одно — облегчение. Бесконечное, всепоглощающее облегчение. Чимин пришёл. Чимин включил свет. Чимин здесь. Он больше не один в темноте с тварями. — Пить, — прохрипел он. — Пожалуйста, пить, воды, умоляю. Чимин подошел ближе. Присел на корточки и на лужу, на грязь, на Чонгука — и поморщился. — Ой, как некрасиво, — сказал он. — Опять испачкался. Опять наделал дел. Ну ничего, мы тебя помоем. Мы тебя почистим. Мы тебя приведём в порядок. Он протянул бутылку. Чонгук пил — жадно, давясь, проливая на себя. Вода стекала по подбородку, по шее, по груди, смешивалась с грязью, но это была жизнь. Чистая, холодная, прекрасная жизнь. Чимин смотрел, как он пьёт, и улыбался. Довольно. Сыто. Как будто кормил любимую зверушку. Как будто поливал любимый цветок. Когда бутылка опустела, Чимин убрал её. Погладил Чонгука по голове. — Хороший мальчик, — сказал он. — Ты так хорошо ждал меня. Так терпеливо. Так долго. Я горжусь тобой. Он сходил куда-то и вернулся с ведром воды и тряпкой. Начал мыть пол вокруг Чонгука. Тщательно, методично, с той же пугающей аккуратностью, с какой делал всё. Чонгук смотрел на это и чувствовал странное, неправильное, чудовищное тепло в груди. Чимин убирает его дерьмо. Чимин заботится о нём. Чимин не бросил его в темноте. Что со мной не так? — подумал он снова. — Почему я благодарен ему? Почему я рад, что он здесь? Почему я не ненавижу его достаточно сильно? Ответа не было. Был только Чимин, моющий пол, и улыбка на его лице. Чимин закончил уборку, вытер руки. Сел рядом. — Ты понял, почему был наказан? — спросил он. Чонгук кивнул. Понял. Конечно, понял. — Я... стучал. Общался с... с тем человеком. Нарушал правила. — Умница, — Чимин снова погладил его по голове. — Правильно. Ты учишься. Мне это нравится. Ты способный ученик, самый лучший ученик. Он покормил Чонгука. Снова с ложки, как ребенка, как инвалида, как птенца. Чонгук ел и смотрел на него — на это красивое лицо с пустыми глазами и застывшей улыбкой. И не мог понять — как можно одновременно так бояться и так ждать? Так ненавидеть и так нуждаться? — Ты хорошо себя вёл сегодня, — сказал Чимин, когда кормление закончилось. — В темноте. Не шумел, не стучал, никого не звал. Я оставлю тебе свет на ночь. В награду. Он встал, ушел к двери. Остановился в проходе. — И знаешь что, Чонгук? — он обернулся, улыбнулся ещё шире, ещё безумнее, ещё страшнее. — Тот человек, за стеной... он больше не будет тебе мешать. Я позаботился об этом, так что спи спокойно. Никто не потревожит твой сон. Никто не будет стучать. Дверь закрылась. Свет горел. Чонгук смотрел на стену. Теперь там была тишина. Абсолютная, мёртвая, вечная тишина. И он знал — никогда больше не услышит стук. Никогда. В углах твари затихли. При свете они не приходили. Чонгук лежал, смотрел на лампочку и думал. Думал о том, что свет — это не просто свет. Это милость. Это подарок. Это награда. Это то, что Чимин может дать или отнять. И отнимает, когда хочет. И даёт, когда захочет. Главное, чтобы свет не выключали, — подумал он. — Главное, чтобы он приходил. Главное быть хорошим. Послушным. Правильным. Делать, что он говорит. Не стучать, не общаться, не пытаться. Тогда, может быть, будет не так больно. Тогда, может быть, он будет добрее. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время — без кошмаров. Но твари всё равно ждали в углах. За пределами света.