Песнь Сорокопута:другая вселенная

Иногда Скэриэл пропадал неделями и обеснял это тем что здаёт контрольные,проверочные в школе. Усомниться в его словах, я не видела смысла. Когда он отсутствовал я усиленно занималась всем чем можно. Шахматы, каллиграфия, рефераты,история,доклады,домашка и игра пианино, вышивка и языки а если быть точнее французский, латын,арабскийи и китайский. Вообщем,я никогда не сидела без дела. По сути половина из этого обязаны былы изучать дамы из моего сословия,как например вышивку и игра на пианино. Отец уехал в другую страну на конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжал он часто, поэтому я привыкла и не обращала на это внимания. Утопая в бесконечных рефератах, эссе, докладах, я даже не замечала смену времени суток. Если бы не Сильвия, напоминавшая мне о завтраке или ужине, я могла бы сидеть голодной в своей комнате несколько дней. Гедеон с утра и до вечера был занят чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз вставал рано, а возвращался, когда я видела десятый сон. Иногда мне казалось, что он просто не хочет сидеть со мной за одним столом. В доме оставались прислуга и мы с Габриэллой, увлечённой репетициями. Любовь к балету досталась ей от мамы. Та лично сопровождала Габи в балетную школу и после занятий мило беседовала с учителями. Мама посещала все выступления, даже если Габриэлла выходила на сцену на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Я не могла отказаться когда меня звали,поэтому я посмотрела почти все выступления Габриэллы. Я не испытывала такого, как хотелось маме, восторга от выступлений Габи. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем – двухчасовое мельтешение маленьких девочек в воздушных платьицах. Я засыпала в первые десять минут и постоянно боялась, что упаду со своего места в проход. Мама всегда тактично и незаметно будила меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползала с неудобного сиденья, когда начинала говорить во сне, во время сольного танца первой ученицы или когда на сцене появлялась сестра. Если удача была не на моей стороне, рядом присаживался Гедеон, и тогда вместо мягкого прикосновения мамы я получала болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку. Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и девочек из балетной школы, чтобы Габи могла поддерживать дружеские отношения с остальными ученицами. – Грэйс, какой чудесный вечер, – ворковали другие мамочки. Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи дочерей и восторгались платьями друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели женскую одежды. Все пили шампанское, смеялись и улыбались. Повсюду виднелись цветные воздушные шары, маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли, от которых меня воротило. Но я героически терпела и ярко улыбалась,и даже поддерживала разговор про балет.(я перерыла весь интернет и просидела над телеофном всю ночь,что бы не ударить грязь лицом. В итоге,я всё забыла на следующий день.) Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готьера, Габриэлла. Если бы я не была свидетельницы того, как отец проявляет любовь к маме, не поверила бы ни единому слову. Он всегда называл её «дорогая» или «милая»; когда возвращался домой, целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс и дальше сладко спала. Он не выносил, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался в банке; жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после командировки. «Грэйс, ты с ума сошла! Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась». Он присылал пышные букеты цветов на каждый праздник, даже если этот праздник никак не касался мамы. И он поддерживал все её затеи, вплоть до самых безумных, как, например, эти собрания после балетных выступлений. В то время как отец почти не проявлял отцовских чувств ко мне или Гедеону, он компенсировал свою сухость, балуя маму и Габриэллу. Им любви доставалось с лихвой. Отец не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб и внимательно слушать детский лепет. Обычно мы с Гедеоном, если нам случалось вместе застать эти телячьи нежности, изображали глухих и слепых, как будто не происходило перед нами что-то из разряда «необъяснимо, но факт». Если сюсюканье отца с Габи выходило из-под контроля (однажды они совсем позабыли о нас – отец поднял сестру на руки, и они принялись танцевать под мелодию, которую он фальшиво напевал), Гедеон смущённо кашлял в кулак, как бы давая понять, что ему очень не хочется присутствовать при этой сцене. В такие минуты я понимала, что чувствует брат, и где-то в глубине сердца теплилась надежда, что не такие уж мы и разные. Мама. Она заболела и умерла, когда Габи было шесть лет. За год мама из весёлой и энергичной женщины превратилась в немощную и замкнутую. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец начал проводить в её спальне всё свободное время. Габриэлла постоянно плакала, сделалась нервной и пугливой. Она могла проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли мама. Гедеон учился на втором курсе Академии Святых и Великих. До сих пор не могу понять, как он успевал горевать по маме, успокаивать отца и сестру и при этом оставаться первым по успеваемости. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить его стремление попасть в Совет старейшин. Я же просто не могла поверить в болезнь мамы и в неутешительные прогнозы врачей. Я застряла на стадии отрицания, три месяца с лишним после её смерти было частичное принятие, Гедеон, кажется, не сдвинулся со стадии злости. Отец всегда предпочитал торги. Он надеялся, что откупится от болезни мамы, – постоянно искал лучших врачей, тратил все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии нового поколения. Отец привык решать все проблемы с помощью денег. Мне было четырнадцать, когда мама умерла. В день похорон (это была большая траурная панихида) шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэйс Хитклиф. В тот день я сломала два зонта, промокла до нитки и затем полмесяца пролежала с температурой. Я всё помнила досконально. Я помню, что говорил священник, гости, что говорили отец или Гедеон. Отец оставил всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Мама наполняла наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска. Я слишком хорошо помню как мама меня умоляла за неделю до смерти, что бы я никогда не перестала быть такой яркой,добрый и энергичной(я такой была только с семьёй). Я пообещала,что никогда не изменюсь. Она подарила мне на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунула в самую бездну шкафа. Я никогда не носила этот её подарок, и однажды мама сказала под конец зимы: «Милая, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я могла хоть раз надеть этот шарф при ней! Голова б не отвалилась, а маме было бы приятно. Но теперь это всё в прошлом. Все мои сожаления так и останутся на моей совести. Мамы не было с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэлла больше не психовала из-за балета (после тяжёлой утраты она вовсе не хотела заниматься танцами), отец не закрывал на ключ спальню мамы, а Гедеон забрал её рыбок к себе в комнату. Больше не было балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество. Когда тоска по ней достигла апогея,в наш район переехал Скэриэл Лоу. Это случилось через полгода после её смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио говорили о группировке «падальщиков», или «крыс». Так их окрестили журналисты. Группировка, состоящая из низших «носителей смерти», потрясла Октавию, нашу страну, убийствами. Раскрыть их было не так-то просто на протяжении многих лет. Носители, или переносчики, смерти имели мощный иммунитет против многих заболеваний. Это давало им возможность продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Так писали в газетах, но мне слабо верилось. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке это был самый дорогой из представленных видов убийств. Отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально. Когда я впервые об этом услышала, то за ужином спросила отца о группировке, но тот хмуро окинул меня взглядом и посоветовал не забивать себе голову сомнительной информацией. В Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражались низшие (в основном на Запретных землях), реже полукровки. До чистокровных болезни доходили через контакты с заражённым. Обычно чистокровные семьи жили в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. Низших, которым удавалось забрести в наши районы, быстро отлавливали и доставляли в участки, где тем приходилось сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. Получить разрешение на проход в центр для низших – тот ещё квест. Я была уверена, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэл показал, как легко полукровки и низшие обходят законы, если это им нужно. Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков. Не хватало доказательств, прокуроры метали гром и молнии, зверели на глазах. Масла в огонь подливали журналисты, с удовольствием пишущие о носителях смерти. Конечно, они не могли упустить такой лакомый кусочек. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками. «Падальщики работают на чистокровные семьи». "К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и в политике". «Главный прокурор Ромуса просит город успокоиться и уверяет, что падальщики – раздутая опасность». Мама умерла от болезни, и журналисты стали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жену директора государственного банка, могли убить переносчики смерти. Фотографии нашей семьи не сходили с первых страниц местных газет. Перед домом сутки напролёт дежурили папарацци в надежде урвать фотографию расстроенного отца или плачущей Габи. В основном преследовали отца и старшего брата, так как они чаще меня выходили на улицу. Габриэлла не могла ответить ни на один из жестоких вопросов и всё время плакала. Отец наказал Кевину не отпускать меня никуда и всегда быть рядом (как будто я вообще куда-то могла уйти одна). Но однажды добрались и до меня. Я отправилась в Музей современного искусства, так как нужно было сдать эссе о влиянии искусства на человека. Лицей пошёл мне навстречу – очень неожиданный и щедрый подарок с их стороны – и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевин не стал со мной заходить: «Простите, Госпожа Готьера, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» Конечно, я согласилась: во‐первых, Кевин впервые что-то у меня попросил (я отмечу этот день в календаре), во‐вторых, я хотела не спеша в одиночестве пройтись по галерее. Когда на улице стемнело, я вышла из музея. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевина зайти внутрь. В ту же секунду на меня налетел незнакомец. Это был невысокий, худой мужчина. Возможно, он ждал меня с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя. Я никогда прежде не видел его. Журналист. Один из тех, кто поджидал отца или Гедеона у нашего дома. Он защёлкал фотоаппаратом со вспышкой, и меня ослепило. Встав на моём пути, мужчина торопливо заговорил, продолжая фотографировать. – Миссис Хитклиф, как вы думаете, вашу маму могли заразить? У вашего отца были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать? Я прикрыла глаза рукой, как будто это могло уберечь от вспышек (пару снимков моего удивлённого лица он всё же успел сделать), развернулась и забежала обратно в музей. Слава богу, журналиста не пустила охрана, преградив ему дорогу. Он продолжал, стоя у входа, громко кричать мне вслед: «Миссис Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!» Я была так ошарашена и испугана, что попятилась. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци. Я узнала о них из новостей о звёздах, когда наткнулась на музыкальный канал. Всё это казалось мне таким далёким. Звёзды, слежка, папарацци. Другой мир. И вот один из этих надоедливых репортёров подловил меня. Успокоилась я, только забежав за угол и скрывшись с глаз журналиста. Затем выхватила телефон и на ходу написала сообщение Кевину: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, с волнением смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось сейчас вообще с кем-либо говорить. В этой ситуации общение с Кевином по эсэмэс показалось мне подарком небес. Впервые я была рада, что мы с ним не слишком сблизились и мне не придётся пересказывать ему все детали столкновения. Я прошла вперёд и ещё раз завернула за угол, но тут услышал голос администратора музея: «Миссис Хитклиф, постойте!» – и ринулась к чёрному входу. Он располагался с другой стороны здания, и я надеялась, что Кевин знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать его гнусные вопросы и утверждения. «Моя мама заболела и умерла. Её никто не заразил», – повторяла я про себя, как мантру, пока, словно обезумевщая, бежала вперёд. Я чуть было не врезалась в железную дверь, в последний момент опомнилась и остановилась, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышала так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки. А физическими данными, я никогда не блистала. Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только наружу), я очутилась на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла моя машина и поджидал тот самый журналист. Я замерла в дверном проёме, сомневаясь, выйти мне или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге. Я получила сообщение от Кевина: «Подъезжаю» – и медленно пошла к дороге. Кажется, интуиция меня не подвела: я знала, что папарацци не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то был. – Миссис Хитклиф, меня зовут Фрэдди, я из «Дэйли Ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов. Я не успела и глазом моргнуть как он со всей силой сжал моё запястье. Я испуганно закричала,пытаясь вырваться. Журналист и глазом не моргнул на все мои безуспешные попытки вырваться. Он вытащил из кармана куртки диктофон, держа моё запястье в стальной хватке. Кажется там будет синяк. –Миссис Хитклиф,я... –Отпусти, немедленно! АААА!– я достаточно сильно закричала не оставив попытки вырваться. И тут кто-то на велосипеде врезался в Фрэдди и сбил его – я ошарашенно заткнулась. Журналист с грохотом рухнул на асфальт. Диктофон выпал из его рук. Парень, мой ровесник, отбросил велосипед и со всей силы пнул диктофон в стену. – Сукин сын! – прокричал Фрэдди и подполз к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для него вещь, раз он принялся с осторожностью собирать обломки. – Простите, мистер. Я вас не заметил. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб. – Парень действительно выглядел виноватым. Я даже на секунду поверила в его представление. Он повернулся ко мне: – Чего встала как вкопанная? Бежим. Незнакомец подтолкнул меня в сторону главной дороги, и мы вместе понеслись вперед, как будто Фрэдди мог погнаться следом. Когда мы выбежали из переулка, Кевин на машине резко затормозил прямо перед нами. Я, наверное, никогда так не была рада ему, как сейчас. Он посмотрел на уже успевшего подняться на ноги и держащего в руках обломки диктофона журналиста, затем на нас и проговорил: «Залезайте, живо». – Мой велосипед… – Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебил его Кевин. Я первая ринулась в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметила, как мой спаситель мнётся и смотрит то на свой велосипед, то на меня. – Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением произнёс парень, обращаясь к водителю. – Что? Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спас Госпожу Готьеру. Ты заслужил по меньшей мере ужин. Парень ещё раз взглянул на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить его тут и мчаться домой. Так и подмывало попросить Кевина захлопнуть дверь и гнать изо всех сил. Оглядываясь на Фрэдди, который громко ругался и пытался починить диктофон, я решила ускорить процесс. – Сядь, пожалуйста. – Голос предательски дрогнул. Я тут же залилась краской и отвернулась. Хотелось верить, что я не выглядела уж слишком жалкой. «Да что ты, Готи! Ты была как побитая кошка, которую оставили под дождём на улице. Моё сердце не могло устоять. Я же не железный!» «Заткнись. Просто замолчи». В машине, успокоившись, я радовалась, что мы покинули этот злосчастный музей. И тут до меня – не сразу – дошло: мы везём кого-то к себе домой. Я, не поворачиваясь, тихо произнесла: – Меня зовут Готьера Хитклиф, я чистокровная. – Впервые полукровка ехал со мной на заднем сиденье. – Скэриэл Лоу. Полукровка. – Он улыбнулся (я это увидел боковым зрением) и затем обратился к Кевину: – А мы точно не в полицию? Я только переехал, и мне неприятности не нужны. В этот вечер дома оставалась только прислуга. Я ужинала со Скэриэлом в большой столовой, и это был самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждый уткнулся в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов. «Конечно, было неловко. Я думал, что наложу кирпичей. Я впервые оказался в доме чистокровных и тем более ел с чистокровной, и с такой красавицей за одним столом!» «Скэриэл,молчи ради бога.» Я попросила Кевина ничего не рассказывать отцу. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Тот охотно согласился. Ему тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого он мог лишиться работы. С того дня мы сдружились. Инициатором всех наших встреч всегда был Скэриэл. Он не боялся завалиться в мою комнату через окно, стоило отцу и брату уйти из дома. В первое время я опасалась его, не знала, о чём с ним разговаривать, но вскоре оказалось, что нам комфортно вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я поняла, что такое радость от того, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать. Когда дружба со Скэриэлом стала заметна всем домочадцам, мне пришлось сказать, что я познакомилась с ним в библиотеке, когда готовилась к защите проекта в лицее. Я догадалась, что нужно придумать какую-нибудь глупую ложь,ведь до того как умерла мама,я лгать и в помине не умела. Нужно придерживаться образа,невинной госпожи которая врёт как ребёнок. Скажу,я вам у меня это получалось хорошо. Я научилась искусству обмана не сразу,но за пол года я научилась лгать как дышать. У меня всегда было в мыслях лишь три фразы:«Не переигрывай», «Говори,говори и забей на свою чёртову гомофобию.» и «Улыбка должна быть ественный,не забывай,дура.» Скэриэлу эта легенда особенно пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я мог в библиотеке только дурь толкать» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые». К счастью или нет, мои родные были вполне адекватные и поэтому, когда я рассказала легенду о знакомстве со Скэром, Габриэлла громко рассмеялась, словно я выдала остроумную шутку. Отец выглядел недовольным, когда услышал, что Скэриэл Лоу – полукровка. И, говоря «недовольный», я имею в виду, что он мог в ту же минуту вызвать всю семейку Лоу на допрос с пристрастием. А Гедеон впервые пристально посмотрел на меня. «Да ты рехнулась?» – крупными буквами читалось на его лице. Скажу только, что я бы не удивилась, узнав, что в тот день отец достал своё завещание из сейфа и переписал всё моё наследство на Гедеона и Габриэллу.