Песнь Сорокопута:другая вселенная

Я наотрез отказалась заезжать в магазин, в котором так любила мучить меня Сильвия. Кевин довёз нас до маленького и уютного ателье у самой границы Центрального района; здесь работал его двоюродный брат. Портной по имени Томас, как две капли воды похожий на Кевина, только чуть старше, с пышной рыжей бородой и широкой тёплой улыбкой, встретил нас в дверях и с энтузиазмом закидал вопросами: «С какой целью приобретаете костюм?», «Это для премьеры “Жизель”?», «Какой предпочитаете цвет: чёрный или тёмно-синий?», «Какой формы лацкан?», «Пуговицы или запонки?», «Итальянский или английский стиль?», «Галстук или бабочка?», «Лакированная или кожаная обувь?», «Мисс Хитклиф, вы точно не хотите посмотреть себе платья?» – Эээ… – произнесла я, борясь с диким желанием спрятаться за широкой спиной Кевина. Скэриэл выглядел таким же сбитым с толку и поэтому мало чем мог мне помочь. – Том, полегче, – рассмеялся Кевин, удобно устроившись на высоком стуле у входа. – Им всего лишь нужен костюм на вечер. Точнее, только Скэриэлу. – На вечер?! – Том расстроенно посмотрел сначала на брата, затем на нас. – Но костюм шьётся не менее четырёх недель. Три недели, если всё делать в спешке. Мне нужно снять мерки, создать лекала, раскроить ткань, а крою я вручную! Это вам не бездушный автомат. А ещё всё сшить… Не меньше трёх недель. В конечном счёте мы потратили час на поиски подходящего смокинга для Скэриэла, и большую часть времени Томас мучил нас лекцией по истории создания костюма. Под конец его поучительных речей мы уже могли похвастаться тем, что понимали разницу между пикообразным и прямоугольным лацканом, были осведомлены о том, что белые смокинги лучше для летнего периода, а значит, сейчас уже неактуальны, и если руки растут из жопы, то бабочка-самовяз — это дохлый номер. Я до конца не понимала, зачем меня этими лекциями мучить? Ладно бы, если бы были лекции про платья — хотя это не лучше, — тогда я бы поняла хотя бы приблизительно, про что Том там трещит. Когда мы с облегчением сели в машину, то, глядя на Скэриэла, любой мог решить, что он истинный ценитель моды. Мы купили чёрный смокинг в итальянском стиле с шалевыми лацканами, белоснежную рубашку с запонками, чёрную бабочку-самовяз (потому что у Кевина руки растут из нужного места, и он вызвался нам помочь), лакированную обувь без лишних элементов и белый шёлковый платок-паше, показавшийся нам со Скэриэлом абсолютно бессмысленным клочком ткани. – Моя голова забита всеми этими терминами, но я уверен, к завтрашнему утру не вспомню ничего из того, о чём рассказывал Том, – поделился со мной Скэриэл, и я с ним горячо согласилась. Последние пятнадцать минут в ателье мы спорили, кто будет платить за покупки. Я считала, что должна оплатить их сама, потому что пригласила Скэриэла на выступление Леона и в ответе за эти непредвиденные расходы. Смокинг со всеми вытекающими дополнениями обошёлся в кругленькую сумму, ателье, пусть и на границе Центрального района, всё равно оказалось местом дорогим, и я была против того, чтобы Скэриэл взваливал на себя такие траты. Тем более первоначально я думала, что мы закажем смокинг по его меркам, а это как минимум утраивало стоимость покупки. Кто ж знал, что заказывать одежду в ателье нужно заблаговременно. Всем этим обычно занималась Сильвия. В свою очередь, Скэриэл парировал, что покупки для него, а следовательно, он должен оплатить их из своего кармана. По мнению Лоу, я и так много на него трачу — что, конечно же, являлось абсурдным утверждением, — и ему неудобно сидеть у меня на шее и обдирать деньги с девушки. От последней фразы я чуть было не оскорбилась. Так бы мы и спорили как два упёртых барана, ведь каждый считал своим долгом взять расходы на себя, но Кевину и Томасу, видимо, надоел наш детский спор; они взяли всё в свои руки. Кевин отвлёк Скэриэла разговорами о Запретных землях, а Томас в это время подвёл меня к кассе, где я молниеносно воспользовалась своей банковской карточкой. Конечно, Лоу негодовал, но быстро сменил гнев на милость. – Спасибо, – тихо проговорил он, когда мы подъезжали к его дому. – Но тебе не нужно было этого делать. – Это того стоило, – улыбнулась я. – Мы с Габриэллой заедем через четыре часа. Концерт будет довольно поздно. По дороге купим букет. На этих словах мы попрощались. Стоя в главном холле Малого театра, мы, как полагается, оставили верхнюю одежду в гардеробе. Скэриэл был в смокинге, а я — в платье. На мне тёмно-синее платье чуть ниже колен с открытой наполовину спиной и без рукавов, с пышным подолом, украшенным переплетёнными серебряными нитями. Талия подчеркнута тонким серебряным поясом. На шее — колье с изумрудами, на пальце — серебряное кольцо (после ссоры с братом совсем не хотелось его надевать несколько дней), на запястье — тонкий браслет. В ушах — изящные серьги с изумрудами. Волосы собраны в свободный шиньон, украшенный золотым гребнем, тонкими серебряными шпильками и маленькими жемчужными заколками. Лёгкий макияж — и всё. И всё это у меня заняло три с половиной часа: два часа — из-за причёски, час — из-за макияжа и ещё полчаса, чтобы выбрать, что надеть. Еле успела за цветами — надо было всё-таки быстрее выбирать смокинг. Габриэлла в пышном белом платье вприпрыжку наматывала пятый круг вокруг нас. Иногда она замирала и вытягивала одну ногу назад, при этом вставая опорной на полупальцы. Я знала, что это называется арабеском, потому что Габриэлла последние два дня только и делала, что говорила о «Жизели» и пыталась станцевать её партии. Все мои познания в балете сводились к трём словам, которые я была ещё в силах выговорить: арабеск, аллегро и адажио. Хоть французский я изучала, но бросаться балетными терминами не решалась. У меня в руках был увесистый букет красных роз, который я планировала послать в гримёрку Леону. – Что это? – спросил Скэриэл, держа в руках тонкий белый конверт, протянутый мной минуту назад. Он поднёс его к лицу и уловил цветочные нотки. – Ты его надушила? – Он удивлённо выгнул левую бровь. – Это открытка Леону, – ответила я, запоздало пытаясь удержать букет и проверить наши места на билетах. – В цветочном салоне намудрили. Я сказала, что букет нужен для балетной постановки, и забыла уточнить, что подарю не девушке. – Можно прочитать? – хитро улыбнулся Лоу. – Валяй. Там ничего такого, – пожала я плечами. – Надо будет букет с конвертом передать в гримёрку. – Мы не будем дарить лично? – спросил Скэриэл, доставая открытку. «Леон, Мы с радостью насладимся твоим выступлением, Готьера, Габриэлла и Скэриэл. P.S. Не знала, какие цветы ты любишь, поэтому решила по классике выбрать розы». – Я не хочу его тревожить перед выступлением. – Вспоминая панические атаки Леона в тот день, я не желала добавлять ему ещё больше стресса появлением с Лоу. – В зал цветы нельзя проносить. Наилучший вариант — передать через капельдинера. – А капельдинер — это?.. – прищурившись, спросил Скэриэл. – Работник в театре, билеты проверяет и за порядком следит. – А меня точно пропустят? – остановилась и взволнованно проговорила Габриэлла. – Мне нет десяти лет. – О чём это она? – спросил Скэриэл, с удивлением уставившись на меня. – На вечерние спектакли не допускаются дети до десяти лет, – ответила я, взглянув на настенные часы. До начала оставалось ещё полчаса. – Биби, но тебе ведь восемь! Идёшь против закона? Ай-яй-яй, – принялся дразнить её Лоу. – Готьера! – Габриэлла театрально захныкала. – У нас места в ложе, успокойтесь. Я думаю, Леон предупредил. – Прямо как в «Анне Карениной»? – радостно спросил Лоу. – Ага, – кивнула я и направилась в сторону лестницы. – Только предупреждаю, это не самые лучшие места. Пойдёмте. – Буду представлять себя офицером русской кавалерии, – восторженно продолжил Скэриэл. – Да хоть светской дамой, – усмехнулась я в ответ. – А когда начнётся «Жизель»? – спросила Габриэлла, перепрыгивая через ступеньки. – Биби, ты не знала? – Лоу изобразил глубокое удивление, я посмотрела через плечо и закатила глаза на этот цирк. – Кевин сейчас заберёт тебя домой. Тебе же нет десяти лет. Я вздохнула и продолжила свой путь наверх. – Не-е-е-ет, – проныла Габриэлла за моей спиной. – Габи, не слушай его, идём, – не оборачиваясь, проговорила я. – Тебя впустят. Скэр, перестань дурачиться. Не маленький же уже, – сделала замечание полукровке я. После того как Габриэлла победоносно уселась на своё место и показала Скэриэлу язык, я обратилась к капельдинеру с просьбой передать букет Леону. Но не прошло и десяти минут, как к нам, чуть скрываясь, вошёл сам Кагер. – Привет. – Он скромно улыбнулся мне, но при виде Лоу сделал шаг назад. – Рад, что вы пришли. Спасибо за цветы. Он предстал перед нами в белом трико, рубашке с пышными рукавами и балетных туфлях, стилизованных под охотничьи сапоги из диснеевских мультфильмов. Светлые пряди были уложены назад, а лицо светилось белизной от пудры. Голубые глаза Кагер аккуратно подвёл плотным чёрным карандашом. Я готова была поклясться, что даже его губы сейчас были ярко-алого цвета. Теперь понятно про какой грим он тогда говорил. Он выглядел так, словно решил нарядиться вампиром на вечеринку по случаю Хэллоуина. – Это такой яркий макияж, просто на сцене всё равно плохо будет видно, – принялся оправдываться Леон из-за того, что мы долго рассматривали его. – Да конечно, ты прекрасно выглядишь, Леон, – мягко улыбнулась я. Он ответил более расслабленной улыбкой, чем была несколько секунд назад. Габи подбежала к Кагеру, обняла его и восторженно проговорила: – Ты похож на принца! – А ты будешь моей принцессой? – радостно спросил он, поднимая её на руки. Мне хотелось растащить их по углам. Пришлось приложить много усилий, чтобы не затащить Габи к себе в объятия и не отпускать до конца выступления. Мой взгляд потупился, и я, слегка недовольно взирая на них, скрестила руки под грудью. – Привет, Леон, – Лоу первым влез в их сказочную идиллию. – Отлично выглядишь. Значит, ты у нас граф Альберт? – А? – Леон посмотрел на Скэриэла в замешательстве, как будто не ожидал, что полукровка умеет разговаривать. – Да, верно. Он растерянно отпустил Габи. Было видно, что его поразил Скэриэл в смокинге. – Я посмотрел постановку на «Ютьюбе» и теперь в предвкушении, – Лоу старался быть вежливым, даже руки убрал за спину. – Надеюсь, не разочарую, – смущённо проговорил Кагер. – Не принижай себя, – добавила я. – Ты прекрасно танцуешь. – Спасибо, – улыбнулся мне Леон, – и за цветы ещё раз спасибо. Я люблю розы. – Кто твой любимый танцовщик? – Скэриэл, кажется, настойчиво хотел пообщаться с Леоном. – Нижинский, Ле Риш, Нуреев, Барышников или Полунин? Я в душе не чаяла, как выговорить все эти имена и не лишиться языка — что уж говорить, знаю ли я их? Конечно, нет. Я сделала непринуждённое лицо и больше сосредоточилась на Габи, которая опять начала кружить вокруг нас. Казалось, меня сейчас стошнит от бесконечных кругов. В пол-уха я всё ещё слушала двух парней. – Вацлав Нижинский, – тихо ответил Кагер и с недоумением посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Это шутка такая?» Меня позабавил его взгляд. – Он прекрасный танцовщик. Жаль, что с ним не сохранились видеозаписи, которые показали бы его невероятный талант в полной мере. – Да, верно, – невпопад согласился Леон. – Дягилев запрещал съёмки. – Потому что считал, что балет — слишком сложный вид искусства, чтобы смотреть с экрана, – ответил Скэриэл с такой интонацией, что я почувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Я с силой закусила губу и подхватила Габи на руки, чтобы скрыться от этого ощущения. Габи радостно теребила моё колье и тыкала маленьким пальчиком мне в щёку. Внизу партер уже был полон. Я подумала о том, что Леону пора уходить, ведь скоро начало представления. Ещё чуть-чуть — и Леон найдёт в Скэриэле потерянную родственную душу, что, конечно же, будет самой большой бессмыслицей в мире. Да у ворона с письменным столом больше общего, чем у Скэриэла с Леоном! – Кажется, тебе нужно идти, – сказала я, привлекая их внимание. Леон как будто очнулся ото сна и огляделся по сторонам. Я покосилась на парней. Создавалось впечатление, будто Леона приворожили парой фраз о балете. – Да, точно, – сказал Кагер. – Был рад с вами повидаться до начала. Пожалуйста, не ждите меня после окончания. Меня домой заберёт дядя. – Мистер Кагер? – спросила я, разглядывая огромный зал. – Он здесь? – Обещал скоро приехать. До встречи. Леон помахал рукой и внезапно испарился так же неожиданно, как и появился. Нахмурившись, я посмотрела на Скэриэла. – Что? – спросил он, кося под дурачка, как будто это я сейчас чуть не довела Леона до экстаза парочкой фраз о балете. – Ты не говорил, что разбираешься в балете. – Ночью немного подготовился, – пожал он плечами. Мы уселись на свои места. Музыканты в полном составе ждали дирижёра в оркестровой яме: с левой стороны — группа первых скрипок, справа — вторых. Виолончели и альты — в середине ямы. – Есть какие-нибудь негласные правила, которые я могу здесь не знать? – шёпотом спросил Лоу. – Не хлопать до конца второго действия, – тихо ответила я, а про себя подумала, что уже не уверена в познаниях Скэриэла. Быть может, он больше моего разбирается в театральном этикете и только водит меня за нос. Я сжала подол платья от этой мысли. Вскоре на сцене появился Леон в образе молодого графа Альберта. Он танцевал, притягивая восхищённые взгляды публики. Когда на сцене появилась хрупкая Жизель, Габриэлла восторженно выдохнула. Леон парил по сцене, заигрывая со своей партнёршей. Он лучезарно улыбался, отвлекал её от попыток уйти домой, и вскоре они слились в танце. К концу первого действия произошло непоправимое: Жизель умерла, не в силах вынести предательства графа Альберта. Когда начался антракт, мы спустились в буфет за водой. Скэриэл убедился, что Габриэлла отошла на достаточно безопасное расстояние, и, взяв меня под руку, отвёл в сторону. – Это… это было потрясно, – на эмоциях проговорил он. – Как у него это выходит? Он плюнул на законы физики. Гравитация в пролёте. – Леон учился с детства. – Я сделала пару глотков из бутылки с минеральной водой. – Это всё годы тренировок. – Он хороший актёр, – чуть тише добавил Скэриэл. – И это меня немного беспокоит. – Ты о чём? – непонимающе спросила я. – Панические атаки, боязнь прикосновений, то, что его травят в лицее, так ещё и Нижинский. – А что не так с Нижинским? – Я не понимала, к чему клонит Скэриэл. – Я сама не жалую чрезмерные прикосновения к себе от чужих людей, и это совершенно нормально для чистокровных. – Он сказал, что его любимый танцовщик — Вацлав Нижинский. Если ты не знала, полукровка Нижинский всю жизнь страдал, находясь под давлением своего чистокровного любовника Дягилева. Он не мог пойти против человека со связями и влиянием. – Где тут связь? Я не понимаю, о чём ты, – недовольно спросила я, мельком следя за Габриэллой. Сестра рассматривала выставку фотографий в холле. – Это только мои мысли, но присмотрись повнимательнее к Кагеру. Вдруг у него где-то есть свой Дягилев, который доводит его, – по-шпионски прошептал Скэриэл. – Доводит до чего? – До шизофрении, – зловеще объявил он. – Это как-то всё притянуто за уши, Скэр. – Я скептически посмотрела на него, пытаясь уловить ехидство в голосе или мимике, признаки попытки подшутить надо мной, но Лоу только тревожно смотрел в ответ. Когда на занятиях разрешалось выбрать любую тему, Леон часто брал рефераты, эссе и проекты про искусство и балет. Из его выступлений я помнила, что у Нижинского была неустойчивая психика: ему поставили диагноз «шизофрения». – У меня был знакомый, которого в семье мучили так, что он повесился, – безэмоционально произнёс Скэриэл. – Боже, – выдохнула я. – Ты серьёзно? Да, Скэриэл был сейчас сама серьёзность. Его нахмуренные брови и губы, сжатые в тонкую линию, говорили сами за себя. Мне абсолютно не нравилось, в какое русло свернула наша беседа. Я отказывалась воспринимать слова Лоу. Да, у Леона целый ворох проблем, но он не жалуется. По крайней мере, пока не жаловался. Родители Кагера погибли во время падения Октавианской империи. Тогда в нашей стране начались смутные времена: никому нельзя было верить, и никто не знал, что сулит завтрашний день. Произошла трагедия — внезапно скончался император династии Бёрко. Страна впала в хаос в поисках следующего правителя, ведь сын — Паскаль Бёрко — был несовершеннолетним, а трон передавался только по мужской линии. Низшие, внезапно почувствовавшие свободу, напали на императорскую семью и убили всех: императрицу и двоих детей — старшую дочь Паулину и маленького сына Паскаля. Ходили слухи, что выжил ещё один ребёнок, совсем младенец, только родившийся у императрицы; её беременность держали в тайне, но слухи так и остались слухами, которые поддерживали последователи Бёрко. Спустя шестнадцать лет даже о поле ребёнка спорят. Многие утверждают, что родился мальчик, а некоторые — что девочка. Хотя будет лучше для него же, если он родился мальчиком (если он метит на престол), ведь трон передавался всегда по мужской линии, и никогда — по крайней мере, мы ещё не проходили — не было так, что на престол взошла девушка. Главные чистокровные семьи, приближённые к императору, объединились и создали Совет старейшин ради поддержания мира в стране. После этого кровавого периода, когда чистокровные семьи погибали от рук низших и примкнувших к ним полукровок, прошло шестнадцать спокойных лет. Прозвенел звонок, предупреждающий о скором начале второго действия. – Мы можем встретить мистера Кагера. Это его родной дядя. Он начальник полиции в Центральном районе Ромуса, – прошептала я Скэриэлу, спустившись на пару ступенек, и подошла к Габриэлле. – Габи, идём. Скоро начало. – Я протянула ей руку, но сестра не отреагировала. – Смотри, – она указала на фотографию. – Это Леон. Я пригляделась: Леон в образе комичной перчаточной куклы стоял на носочках, высоко подняв руки в нелепых чёрных рукавицах. Чёрно-белое фото выглядело устрашающим. Леон олицетворял собой жалкую и слабую куклу, чувства которой безжалостно растоптали. Надпись гласила: «Леон Кагер, шестнадцать лет. Балет “Петрушка” Вацлава Нижинского. Композитор: И. Ф. Стравинский». Я взяла Габи за руку, и мы вернулись на свои места. Теперь мне всё труднее было сосредоточиться на постановке «Жизель», когда я видела Леона на сцене. Он страдал, оплакивая смерть своей любимой, метался по сцене, самозабвенно упрашивал вилис пощадить его, но был уже обречён. Речи Скэриэла заронили зерно сомнения. Сначала я холодно восприняла то, чем он поделился со мной во время антракта, но теперь, обдумывая ситуацию и взглянув на Кагера с другой стороны, пришла к страшному выводу: быть может, Скэриэл прав. Может, что-то печальное происходит с Леоном, поэтому ему так удаются драматические персонажи. Он, как Винсент Ван Гог, мастерски переносил свою боль в искусство. Неужели я была так слепа? Только взглянув на Леона, Скэриэл уже дал понять, что самое время присмотреться к нему, в то время как я, учась с ним бок о бок четыре года, не видела ничего дальше своего носа. Как же тошно от самой себя. – Ты в порядке? – шёпотом спросил Скэриэл. – Да, – даже не взглянув на него, ответила я. Не могла же я сейчас сознаться в том, что была ужасной подругой. – Хочешь выйти? – не унимался Лоу. – Прогуляемся в холле. Я кивнула; повернувшись, шепнула Габриэлле, что нам нужно выйти в уборную — коллективный поход в туалет с парнем был, конечно, в новинку, — и попросила её не уходить без нас. Но увлечённая балетом Габи даже не расслышала мои слова. В холле было прохладно, пусто и тихо. Я уверенными шагами прошла вдоль коридора в сторону больших окон. Скэриэл в полном молчании последовал за мной. У окна я остановилась, осмотрелась и юркнула за плотные шторы. – Что ты делаешь? – Скэриэл отодвинул тёмную ткань и вопросительно посмотрел на меня. – Хочу от всех скрыться. – Мы можем просто уйти. – Хм… прости, – выдохнула я после недолгой паузы. – Не знаю, что на меня нашло. Иди досмотри постановку, я здесь немного посижу и вернусь. – Шутишь? – обиженно бросил Лоу и юркнул за штору следом. – Если совершать глупые поступки, то вместе. Мы помолчали. Скэриэл смотрел в окно, разглядывая вечерний город. А я уставилась на свои ботинки. – Возможно, ты прав насчёт Леона, – спустя время тихо проговорила я. – С чего ты взяла? У меня богатая фантазия, не стоит верить моим словам, – весёлым тоном ответил Скэриэл, желая разрядить гнетущую атмосферу. – Я уже не знаю, чему верить. – Я устало присела на широкий подоконник. – Послушай, Готи. – Скэриэл повернулся ко мне; волосы, уложенные назад, обнажали лицо с ярко выраженными скулами. Чёрный смокинг выгодно подчёркивал широкие плечи, тонкую талию и длинные ноги. Он наклонился и проговорил, обдав меня своим дыханием: – Ты не должна ни в чём себя винить. – Я не… – хотела было оправдаться, но Лоу меня перебил: – Последние полчаса ты только и делала, что безвольно сидела с опущенной головой, будто ждала собственной казни. Хватит, Готи. Если твоему другу правда нужна помощь, давай ему поможем. – А если ничего такого с Леоном не происходит и мы просто накрутили себя? – Мой голос дрогнул. – Тогда это будет наилучшим исходом для всех нас. – Скэриэл улыбнулся и присел рядом. – Я бы хотел, чтобы всё плохое, что я замечаю, оставалось только плодом моего больного воображения.