Цена статуса «Бога»

Боль не была просто ощущением. Она была живым существом, которое вгрызалось в колено, обгладывая нервные окончания. Илья пришел в себя в машине скорой помощи, и первым, что он почувствовал, был запах рвоты и жженой резины. Его собственное тело казалось ему чужим, дефектным механизмом. Когда фельдшер попытался разрезать штанину тренировочных лосин, Илья вскрикнул — звук был хриплым, животным, совсем не похожим на голос человека. — Держите его! — крикнул врач. — У него болевой шок, он сейчас вырвет плечо из сустава! Под тканью лосин открылось зрелище, которое могло бы заставить отвернуться даже опытного хирурга. Колено раздулось, превратившись в уродливый сине-багровый шар. Сустав стоял под неестественным углом — коленная чашечка сместилась в сторону, а под кожей отчетливо проступал острый край разорванной связки. Это не была «спортивная травма». Это была анатомическая катастрофа. — Вводите морфин, — скомандовал врач. — Срочно. Вспышка боли в вене, и реальность начала плавиться. ...Следующее воспоминание — яркий, стерильный свет операционной. Илья лежал на каталке, голый под тонкой простыней, чувствуя себя освежеванной тушей в мясной лавке. Он слышал голоса за дверью. Голоса своих родителей. И в них не было слез. — Вы понимаете, что у него контракт с производителем коньков? — это был голос матери, резкий и сухой. — Если операция затянется, мы пропустим сроки восстановления. Нам нужно, чтобы он стоял на льду через три месяца. — Мадам, — голос хирурга звучал устало и брезгливо. — У вашего сына множественные разрывы передней крестообразной связки, повреждение мениска и оскольчатый перелом мыщелка. В его колене сейчас месиво из костей и сухожилий. О каком льде вы говорите? Хорошо, если он ходить будет без трости. — Нам не нужно «хорошо», нам нужно «идеально», — холодно вставил Роман. — Используйте лучшие импланты. Стяните всё титаном. Он — Илья Малинин. Он прыгает то, что другие боятся даже представить. Его тело должно это выдержать. Илья слушал это, глядя в белый потолок. Внутри него что-то окончательно лопнуло. Не связка, не кость. Что-то гораздо более важное. Он понял, что для этих людей — самых близких людей в мире — он перестал быть сыном в ту секунду, когда его колено издало этот сухой, необратимый хруст. Он стал неисправным активом. Сломанной машиной, которую нужно во что бы то ни стало починить к следующему квартальному отчету. — Мы начинаем, — сказал анестезиолог, наклоняясь над ним. — Считай от десяти до одного, парень. — Один... — прошептал Илья. Ему не хотелось считать до десяти. Ему хотелось остаться в этой пустоте навсегда. Операция длилась пять часов. Пять часов врачи буквально собирали его ногу по частям, сверля кости и вкручивая в них титановые штифты. Когда он открыл глаза в реанимации, первая мысль была о смерти. Вторая — о том, что он всё еще чувствует ногу. Вернее, чувствует раскаленный штырь, который, казалось, пронзал его насквозь. В палате было темно. Единственным источником света был экран монитора, отсчитывающий его пульс. — Очнулся, «Шумахер»? — тихий голос из угла заставил его вздрогнуть. В кресле, свернувшись калачиком и обняв свою огромную сумку, сидела Валери. Её глаза были красными от дыма или слез, а на руках виднелись пятна — кажется, она так и не смыла ту самую мазь, которую давала ему. — Как ты... здесь? — голос Ильи был едва слышен из-за пересохшего горла. — Охранники в больницах тоже любят фигурное катание, — она подошла к его кровати. — Или просто не смогли отказать девушке, которая выглядит так, будто готова сжечь это здание дотла, если её не пустят. Она посмотрела на его ногу, закованную в массивный металлический ортез, из-под которого выходили дренажные трубки, медленно наполняющиеся темной кровью. — Твои родители... они уехали, — сказала она, и в её голосе прорезалась та самая жестокая правда, которую Илья боялся произнести вслух. — Поехали договариваться с каким-то немецким реабилитологом. Обсуждали графики тренировок, пока ты был под наркозом. Они даже не зашли в палату, когда тебя привезли. Сказали, что «не хотят видеть его в таком состоянии, это демотивирует». Илья закрыл глаза. Горячая слеза скатилась по щеке, исчезая в подушке. — Я больше не Бог, Валери, — прошептал он. — Я просто мусор. Валери резко наклонилась к нему. Она схватила его за руку — ту самую, которая всё еще мелко дрожала под действием лекарств. Её ногти впились в его кожу, причиняя отрезвляющую, реальную боль. — Посмотри на меня, — прошипела она. — Посмотри, черт возьми! Ты не Бог. Ты никогда им не был. Ты — Илья. Парень, который знает физику и любит лавандовый кофе. И прямо сейчас твоя «несущая конструкция» разрушена до основания. Она приблизилась к его лицу так близко, что он почувствовал запах её волос — лаванда и больничный антисептик. — Но знаешь, что делают архитекторы, когда здание рушится? — её голос дрогнул. — Они не плачут над обломками. Они расчищают площадку и строят что-то новое. На более прочном фундаменте. Без титана и лжи. Она внезапно потянулась к тумбочке, схватила стакан с водой и заставила его сделать глоток. — Завтра начнется ад, Илья. Твои родители попытаются заставить тебя встать через боль. Они будут вкалывать тебе блокады и твердить о долге перед миром. Но если ты позволишь им это сделать... если ты выйдешь на лед ради них еще раз — ты умрешь. Не как спортсмен. Как человек. Илья смотрел на неё, и в тумане морфина и отчаяния ему впервые стало по-настоящему страшно. Не за ногу. За свою жизнь. — Что мне делать? — выдохнул он. Валери посмотрела на дверь, за которой скрывался холодный, расчетливый мир большого спорта, а затем снова на него. В её глазах вспыхнул опасный, почти безумный огонек. — Мы совершим идеальный побег, физик. Но сначала... тебе придется научиться кричать «нет» так громко, чтобы этот лед под твоими ногами наконец треснул. Она достала из кармана нож для резки картона — острый, со сменными лезвиями, который всегда носила для макетов. И одним быстрым движением срезала с его запястья браслет участника предстоящего Гран-при, который он не снимал «на удачу». — Больше никакой удачи, — сказала она, бросая пластик в мусорное ведро. — Только сопротивление. Ночь превратилась в бесконечный цикл из лихорадочного бреда и механического щелканья инфузомата. Каждый раз, когда действие препарата ослабевало, Илья чувствовал, как колено превращается в пульсирующую черную дыру, засасывающую в себя все остатки его сознания. Валери ушла перед самым рассветом, когда коридоры начали заполняться первыми звуками больничной суеты. Она ушла так же тихо, как и появилась, оставив на тумбочке свой нож для картона — тонкое, пугающе острое стальное лезвие. Символ того, что теперь он сам должен резать по живому. В восемь утра дверь палаты распахнулась с тем самым бесцеремонным грохотом, который Илья знал слишком хорошо. Роман и Татьяна вошли вместе. На них были безупречные костюмы, в руках — папки с документами. От них пахло дорогим парфюмом и утренним кофе, который теперь вызывал у Ильи лишь приступ тошноты. — Проснулся? — Татьяна даже не подошла к кровати. Она остановилась у окна, брезгливо глядя на серый больничный двор. — Мы говорили с хирургом. Он мямлит что-то про «длительный покой», но мы нашли клинику в Мюнхене. У них есть методика экспресс-регенерации. Илья попытался приподняться на локтях. Каждое движение отдавалось в колене так, словно туда забивали гвозди. — Я... я не чувствую стопу, — хрипло произнес он. — Мам, врач сказал, что там поврежден нерв. — Глупости, — отрезал Роман. Он подошел к кровати и, не спрашивая разрешения, откинул край простыни, обнажая изуродованную ногу. — Это просто отек. Чем больше ты будешь лежать и жалеть себя, тем сильнее атрофируются мышцы. Мы не можем ждать, пока ты «почувствуешь». Отец протянул руку и с силой нажал на край металлического ортеза, проверяя плотность фиксации. Илья взвыл, вцепившись пальцами в простыни так, что захрустели суставы. Перед глазами поплыли кровавые пятна. — Больно? — Роман посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было сочувствия, только холодная яростная досада. — Боль — это информационный шум, Илья. Ты физик, ты должен понимать. Это просто электрические импульсы. Игнорируй их. Мы уже подписали согласие на перевод. Через два дня вылетаем. — Нет, — выдохнул Илья. В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как капает конденсат на окне. — Что ты сказал? — Татьяна медленно повернулась от окна. Её лицо превратилось в маску из застывшего фарфора. — Я. Никуда. Не полечу, — Илья заговорил громче, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Я не буду прыгать через два месяца. И через три тоже. Я хочу... я хочу просто вылечить ногу. Чтобы ходить. Татьяна издала короткий, сухой смешок, который был страшнее любого крика. Она подошла к кровати вплотную. — Чтобы ходить? — она наклонилась к самому его лицу, и Илья почувствовал холод её дыхания. — Ты думаешь, мы вложили двадцать лет жизни, миллионы долларов и всё наше имя в парня, который просто хочет «ходить»? Ты — проект, Илья. Ты — результат высшей математики и биологического отбора. У проекта нет желания ходить. У проекта есть цель — золото. И если для этого нужно заменить твоё колено титановым шарниром полностью, мы это сделаем. Она схватила его за подбородок, заставляя смотреть на неё. — Ты не понимаешь, в чем твоя ценность. Без льда под ногами ты — никто. Обычный калека с неоконченным физфаком. Ты хочешь такой жизни? Жизни обычного мяса? — Отойди от него, Тань, — спокойно сказал Роман. — Он просто в шоке. Он посмотрел на часы. — Илья, через час придет медсестра, чтобы начать пассивную разработку сустава. Ты будешь делать всё, что она скажет. Через боль, через крик — мне плевать. Если ты не начнешь двигаться сегодня, завтра ты уже не встанешь. Они вышли, оставив после себя запах железа и безнадеги. Илья лежал неподвижно, глядя на нож Валери, лежащий на тумбочке. В голове пульсировала фраза матери: «Без льда под ногами ты — никто». Через час пришла медсестра — молодая девушка с усталыми глазами. Она принесла аппарат для механической разработки сустава. — Будет очень больно, — честно сказала она, подкатывая машину к кровати. — Твой отец сказал увеличить угол сгиба на пять градусов больше нормы. Когда машина начала медленно, неумолимо сгибать его ногу, Илья понял, что всё, что он чувствовал до этого, было лишь прелюдией. Это была настоящая пытка. Металлическая конструкция тянула разорванные, свежезашитые ткани. Швы на коже начали натягиваться, и Илья увидел, как на белых бинтах проступают свежие, ярко-алые пятна крови. Он закричал, но медсестра лишь отвела взгляд. — Еще немного, Илья. Терпи. Так велели родители. В этот момент в нем что-то окончательно сгорело. Та часть его, которая была послушным сыном, которая верила в «физику успеха», превратилась в пепел. Он резко вытянул руку, схватил с тумбочки нож и одним точным, яростным движением перерезал резиновый приводной ремень аппарата, который тянул его ногу. Машина захлебнулась и остановилась. Медсестра вскрикнула, отпрянув назад. Илья тяжело дышал, сжимая в руке окровавленное лезвие. Кровь из разошедшихся швов на колене уже пропитала простыню, превращая кровать в подобие операционного стола в полевом госпитале. — Уходи, — прохрипел он, глядя на девушку безумными глазами. — Скажи им... скажи им, что Бог сдох. Остался только я. Когда она выбежала из палаты, Илья откинулся на подушки. Боль в колене была невыносимой, но впервые за много лет он чувствовал странное, пугающее опьянение. Он посмотрел на свои дрожащие руки. «Сопротивление материалов завершено», — подумал он. — «Здание рухнуло. Теперь посмотрим, что вырастет на его месте». Кровь была повсюду. Она пропитала белоснежные простыни, стекала по металлическому каркасу кровати и капала на линолеум с тихим, размеренным звуком: кап... кап... кап... Илья смотрел на свою ногу. Из-за того, что он резко дернулся, один из свежих швов лопнул, и теперь в разрезе была видна багровая, живая плоть и тусклый блеск титанового зажима. Боль была такой силы, что сознание начало расслаиваться. Одна его часть — та, что была студентом-физиком — бесстрастно отмечала: «Обширная кровопотеря, падение артериального давления, риск септического шока». Другая часть — человеческая — просто хотела кричать, пока не закончатся легкие. Дверь распахнулась. На пороге стоял отец. Роман замер, глядя на окровавленную постель, на разрезанный ремень тренажера и на сына, который сжимал в руке испачканный нож. В его глазах не было ужаса за жизнь ребенка. Там была ярость из-за испорченного оборудования и сорванного графика. — Ты что натворил? — голос отца был опасно тихим. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит этот аппарат? Сколько стоит час работы этого отделения? — Мне плевать, — выдохнул Илья. Его лицо было серым, губы посинели. — Убирайтесь. Оба. В палату влетела Татьяна. Увидев кровь, она на секунду побледнела, но тут же взяла себя в руки. Она не бросилась к нему, чтобы обнять. Она схватила его за запястье, в котором он держал нож, и с силой выкрутила руку. Илья вскрикнул от боли, нож со звоном упал на пол. — Ты ведешь себя как истеричка, Илья! — прошипела она, придавливая его плечо к подушке. — Мы строили эту карьеру по кирпичику! Ты не имеешь права всё разрушить из-за минутного слабоволия! Ты — Малинин! В нашем роду не было слабаков! — Тогда я... первый, — прохрипел он, чувствуя, как сознание начинает меркнуть. — Поздравляю. — Вызовите реанимационную бригаду и психиатра! — скомандовала Татьяна в коридор, даже не оборачиваясь к сыну. — Скажите, что у пациента острый психоз на фоне послеоперационного стресса. Его нужно зафиксировать и ввести нейролептики. Мы вылетаем в Мюнхен сегодня вечером. Частный борт уже ждет. Если он не хочет лететь добровольно — полетит в медикаментозной коме. Илья слушал это и понимал: это конец. Они не остановятся. Они действительно готовы превратить его в овощ, лишь бы доставить его тело к лучшим хирургам мира и снова поставить на коньки. Для них он не человек. Он — знамя. Он — доказательство их превосходства. В палату вбежали люди в белых халатах. Началась суета. Кто-то зажимал рану на его колене, кто-то готовил шприц. Илья чувствовал, как его руки пристегивают к кровати кожаными ремнями. Жестко. Намертво. — Нет... пожалуйста... — прошептал он, но его голос утонул в шуме приборов. Перед тем как игла вошла в вену, он успел бросить последний взгляд на тумбочку. Там, под слоем окровавленных салфеток, лежал его телефон. И на заблокированном экране горело одно непрочитанное сообщение от «Архитектора»: «В три часа ночи у черного входа. Я знаю, как обмануть датчики. Не сдохни там до этого времени, физик». Тьма, вызванная препаратом, была тяжелой и липкой. Она навалилась сверху, стирая лица родителей, свет ламп и невыносимую боль в колене. Последнее, что он запомнил — это холодный, металлический голос матери, который шептал кому-то по телефону: — Проверьте страховку. Если он не сможет прыгать, нам нужно знать сумму выплаты за полную инвалидность.