Цена статуса «Бога»

Четыре года — достаточный срок, чтобы дерево дало глубокие корни, а старые шрамы окончательно побелели и перестали реагировать на смену погоды. Оквилл засыпало густым январским снегом. Озеро за домом превратилось в идеальное, гладкое зеркало. Илья стоял на деревянной террасе, сжимая в руках кружку с горячим кофе, и смотрел на этот лед. Он больше не вызывал у него ни страха, ни одержимости. Лед стал просто замерзшей водой. Сзади хлопнула дверь. На террасу выкатился четырехлетний Тим — ураган в красном пуховике и шапке с помпоном. Он унаследовал светлые волосы отца и упрямый, изучающий взгляд матери. — Папа! Лед встал! — Тим подбежал к ограждению, пытаясь перелезть через него. — Мы пойдем строить снежную крепость? Илья со смехом подхватил сына на руки, легко подбрасывая его в воздух. — Пойдем, космонавт. Только дождемся маму. Строить крепости без главного архитектора — плохая примета. Рухнет при первой же осаде. Валери вышла следом. За эти четыре года она расцвела той уверенной, спокойной красотой женщины, которая знает, что её дом — её крепость. Её карьера взлетела вверх. Валери открыла собственное бюро и теперь проектировала спортивные арены нового поколения по всей Северной Америке. В её зданиях было много естественного света, живых растений и зон психологической разгрузки для спортсменов. Она строила арены, в которых хотелось жить, а не выживать. — Крепость — это отлично, — Валери подошла к ним, натягивая теплые перчатки, и поцеловала Илью в холодную щеку. — Но как главный архитектор заявляю: нам нужен надежный ров. Иначе соседский лабрадор снова возьмет нашу цитадель штурмом. Смеясь, они спустились по деревянным ступеням к замерзшему озеру. Воздух был морозным, кристально чистым, от него слегка покалывало в легких. Тим с радостным визгом носился по сугробам, лепя неровные снежки и бросая их в отца. Илья поддавался, картинно падая в снег, вызывая у сына приступы заливистого хохота. Но вдруг Тим остановился у деревянной скамейки на берегу. Там лежали две пары коньков. Одни — старые, привычные коньки Ильи, которые он теперь надевал только для таких вот домашних выходных. И вторые — крошечные, новенькие детские коньки, которые Софа, ставшая крестной, подарила Тиму на Рождество, несмотря на тяжелые взгляды родителей. Тим неуверенно потрогал блестящее лезвие варежкой. — Пап? — он обернулся к Илье. — А ты... научишь меня? Как ты делал? Смех застыл в горле Ильи. Он медленно поднялся из сугроба, отряхивая снег. Одно простое детское слово, но оно мгновенно вытащило из подсознания тени прошлого. Лед. Секундомер отца. Холодный голос: «Боль — это иллюзия». Илья перевел взгляд на Валери. Она перестала лепить снежную стену и внимательно смотрела на него. Она знала, чего он боится. Они оба договорились никогда не давить на сына, не делать из него «проект». Но они не ожидали, что Тим сам потянется к этому гладкому, опасному зеркалу. Валери подошла к Илье и мягко положила руку ему на плечо. — Он — не ты, Илья, — тихо сказала она, прочитав его мысли. — А ты — не Роман. Илья судорожно выдохнул. Он посмотрел на своего четырехлетнего сына, в чьих глазах горел неподдельный, чистый интерес. Не амбиции. Не страх наказания. Просто желание разделить с отцом его мир. — Ладно, космонавт, — Илья улыбнулся, и эта улыбка была искренней. — Давай примерим эти космические ботинки. Он сел на скамейку, посадил Тима на колени и принялся шнуровать крошечные коньки. Его пальцы, помнившие каждое движение, затягивали шнурки плотно, но бережно, постоянно спрашивая: «Не жмет? Ножке удобно?». Затем Илья переобулся сам. Его колено, с новым, идеальным биологическим суставом, работало как часы. Он ступил на лед первым. Сделал круг, вдыхая морозный воздух. Никакого гула трибун, никаких судейских оценок. Только тишина Оквилла и скрип лезвий. Илья подъехал к берегу и протянул руки сыну. Тим робко шагнул на лед. Ноги мальчика мгновенно разъехались, и он бы упал, но сильные руки отца надежно удерживали его. — Центр тяжести, Тим, — Илья опустился на корточки, придерживая сына за талию. — Чувствуешь? Лед не кусается. С ним просто нужно договориться. Они сделали первый неуклюжий шаг. Потом второй. Тим вдруг рассмеялся, почувствовав, как лезвия начинают скользить. Валери стояла на берегу, обхватив себя руками, и по её щекам текли теплые слезы. Она смотрела на мужчину, который прошел через ад, чтобы сейчас с такой нежностью и осторожностью передать своему сыну не боль, а чистую радость полета. В этот момент она поняла, что «Проект Икар» мертв окончательно. Проклятие Малининых было разрушено прямо здесь, на этом замерзшем озере. Тим споткнулся и шлепнулся на попу. Илья инстинктивно дернулся, но Тим даже не заплакал. Мальчишка отряхнул варежки, засмеялся и, цепляясь за штанину отца, снова встал на ноги. — Я сам, пап! Смотри! Вечер опустился на Оквилл синими бархатными сумерками. Тим, утомленный первым в жизни выходом на лед, уснул еще до того, как его голова коснулась подушки. Илья спустился в гостиную, где Валери сидела у камина с бокалом красного вина и изучала на планшете новый проект. Илья опустился на ковер рядом с ней, положив голову ей на колени. Она ласково перебирала его светлые волосы. — Ты сегодня был отличным тренером, Малинин. Ни одного сорванного голоса и ни одного разбитого бортика. — Я просто понял, что лед может быть игровой площадкой, — Илья прикрыл глаза. — Если бы ты не заставила меня переступить через этот страх сегодня... я бы, наверное, спрятал эти коньки. Внезапно идиллию нарушил звонок телефона Ильи. Экран высветил имя: Брайан Орсер. Илья нахмурился. Они часто созванивались, но обычно Брайан не звонил в девять вечера в воскресенье. — Брайан? Привет, что-то случилось? — Илья ответил на звонок, ставя телефон на громкую связь. — Илья. Прости, что поздно, — голос Орсера звучал необычно устало, даже надломленно. — Я знаю, что ты давно отошел от спорта. Я уважаю твою жизнь. Но у меня проблема. Катастрофическая. Илья и Валери переглянулись. — Выкладывай, — коротко сказал Илья. — Я ухожу на пенсию, — вздохнул Брайан. — Здоровье уже не то. Врачи настаивают на спокойном режиме. Но дело не во мне. В "Крикет Клаб" месяц назад привели нового мальчика. Ему пятнадцать. Американец. Феноменальный талант. Прыгает всё, легко, как ты когда-то. Но... Брайан замялся. — Но что? — поторопила Валери. — Его психика разрушена, — тяжело ответил тренер. — Его родители — фанатики. Они требуют от него невозможного. Они ломают его каждый день. Он перестал разговаривать. Он выходит на лед как на казнь. Вчера он пытался сброситься с лестничного пролета на арене после неудачного каскада. Я не могу до него достучаться. Мои старые методы не работают с этой травмой. В гостиной повисла тяжелая тишина. Илья чувствовал, как внутри него сжимается пружина. Он слишком хорошо знал эту историю. — Илья, — голос Орсера дрогнул. — Я не прошу тебя возвращаться в спорт. Но я прошу тебя приехать в клуб. Он смотрел твои записи. Ты для него — тот, кто выжил. Если кто-то и сможет вытащить этого мальчишку из той же бездны, в которой был ты, то это только ты. Иначе федерация его раздавит, а родители добьют. Илья посмотрел на огонь в камине, потом перевел взгляд на Валери. Её глаза были серьезными. Она не собиралась его останавливать. — Как его зовут? — спросил Илья. — Алекс. Алекс Коул. — Я буду завтра в восемь утра, Брайан. Никого не пускай к нему на лед до моего приезда. Илья сбросил вызов и положил телефон на стол. Архитектура его свободы была идеальной, но мир за её пределами продолжал ломать людей. — Похоже, у меня появился первый ученик, — тихо сказал Илья. Валери отложила планшет и обняла его за шею. — Значит, мы построим для него безопасный мост. Вместе. «Крикет Клаб» пах всё так же — озоном, свежей заливкой и затаенными амбициями. Илья припарковал машину ровно в 7:50 утра. На нем было длинное шерстяное пальто и ни намека на спортивную форму. Сегодня он пришел сюда не как атлет. Он пришел как архитектор, которого позвали оценить аварийное здание. Брайан Орсер ждал его у входа на каток. Великий тренер действительно сдал за эти четыре года: плечи ссутулились, в волосах прибавилось седины. Он молча пожал Илье руку и кивнул в сторону прозрачного пластикового бортика. — Смотри сам. Илья подошел к стеклу. На льду был только один фигурист — худой, почти прозрачный мальчишка лет пятнадцати. Алекс Коул. На нем был обтягивающий черный термокостюм, но что-то в его экипировке резало глаз. Под тканью на бедрах, плечах и спине угадывались плотные датчики. За бортиком, с другой стороны катка, стояли двое. Мужчина в дорогом пальто, держащий в руках планшет, подключенный к сложной антенне, и женщина с секундомером. Ричард и Эвелин Коул. Новая порода спортивных родителей — биохакеры. Алекс зашел на прыжок. Четверной лутц. Илья, чей глаз был откалиброван годами собственных расчетов, мгновенно увидел ошибку. Мальчик был зажат. Его плечи были подняты к ушам от страха, ось вращения сместилась еще до отрыва. Прыжок. В воздухе Алекса перекосило. Он рухнул на лед с глухим, болезненным стуком, ударившись бедром. Илья инстинктивно вздрогнул, вспомнив этот звук. Но Алекс не остался лежать. Он вскочил с такой нечеловеческой, панической скоростью, словно лед под ним был раскаленной сковородкой. Мальчишка тяжело дышал, его глаза испуганно метнулись к отцу. Голос Ричарда Коула, усиленный портативным микрофоном, эхом разнесся по пустой арене: — Скорость группировки упала на 0.4 секунды. Пульс 170 — ты не контролируешь кардиозону, Алекс! Правый датчик показывает недостаточную амортизацию колена. Ты жалеешь себя. Зайди еще раз. И пока вектор не станет зеленым, ты со льда не уйдешь. Мальчик судорожно кивнул. Он сжал кулаки, готовясь снова поехать в другой конец катка. Его трясло. Илья почувствовал, как внутри него просыпается тот самый темный, холодный гнев, который он похоронил в лаборатории Колорадо. Спорт изменился. Раньше детей ломали криком и генетикой. Теперь их ломали легальной телеметрией, превращая каждое движение в график на экране iPad. Илья толкнул калитку и вышел прямо на лед. В своих обычных ботинках он уверенно зашагал к центру арены, пересекая путь Алексу. — Эй! Лед забронирован! — крикнул Ричард Коул, вскидывая голову от планшета. — Брайан, что за посторонние на катке?! Илья не обратил на него внимания. Он подошел к Алексу. Мальчишка остановился, тяжело и со свистом втягивая воздух. Вблизи он выглядел еще хуже: синяки под глазами, искусанные в кровь губы и абсолютный, парализующий ужас в расширенных зрачках. — Привет, — Илья остановился в метре от него, засунув руки в карманы пальто. Его голос был спокойным, низким, тем самым, которым он укачивал Тима по ночам. — Я Илья. Алекс моргнул. Узнавание медленно пробилось сквозь пелену паники. — Вы... вы Малинин... Бог квадов... — Бог на пенсии, — поправил Илья с легкой улыбкой. — Алекс, у тебя сбито дыхание. Ты дышишь грудью, а не диафрагмой. Так ты не насыщаешь мышцы кислородом, ты просто разгоняешь панику. — Я... я должен сделать лутц. Вектор красный... отец сказал... — мальчик начал задыхаться, его грудная клетка ходила ходуном. Начиналась гипервентиляция. — Мистер Малинин! — Ричард Коул, цокая дорогими туфлями, подошел к бортику. Его тон изменился, став елейно-уважительным. — Большая честь. Мы изучали вашу биомеханику. Вы — эталон. Но Алексу сейчас нужно доработать элемент, его мышечная память... Илья медленно повернул голову к отцу мальчика. — Выключите микрофон, мистер Коул. И закройте свой планшет. Ричард нахмурился. Эвелин рядом с ним поджала губы. — Простите? Мы платим за этот лед... — А я платил за этот лед своими суставами, — голос Ильи упал до ледяного шепота, от которого даже Брайан у бортика поежился. — Вы видите красные векторы на экране. А я вижу, что ваш сын сейчас упадет в обморок от спазма диафрагмы. Брайан пригласил меня как консультанта. И мое первое условие: вы двое выходите с катка. На трибуны, в кафе, на улицу — мне плевать. Пока я здесь, никаких датчиков и микрофонов. — Вы не имеете права... — начал отец. — У вас пятнадцать секунд, — Илья достал из кармана телефон. — Или я прямо сейчас звоню в службу опеки и спортивный комитет Онтарио и заявляю о психологическом насилии над несовершеннолетним с использованием несертифицированной телеметрии. Поверьте, я знаю, как уничтожать спортивные карьеры амбициозных родителей. У меня богатый опыт. Взгляд Ильи был таким тяжелым, что Ричард Коул отступил на шаг. Он знал историю падения империи Малининых. Весь мир знал. Ричард зло захлопнул планшет. — У тебя час, Алекс. Если график не улучшится, завтра мы удваиваем нагрузку. Родители развернулись и вышли. Двери арены с глухим стуком закрылись за ними. Илья повернулся обратно к Алексу. Мальчик стоял, опустив голову, и по его щекам текли слезы, которые он даже не пытался вытирать. — Они удвоят... — всхлипнул Алекс. — Они не бьют меня. Они просто... они подключают меня к программе. Если я не в «зеленой зоне», меня лишают сна. Заставляют крутить педали на тренажере до утра, пока показатели не придут в норму. Илья закрыл глаза. Новые технологии, старые демоны. Он снял свое теплое шерстяное пальто и, не говоря ни слова, набросил его на худые, дрожащие плечи мальчика прямо поверх датчиков. — Поехали к бортику, Алекс. Они подошли к скамейке. Илья сел и жестом пригласил мальчика сесть рядом. — Знаешь, в чем проблема всех этих датчиков? — Илья указал на мигающий огонек под тканью костюма Алекса. — Они считывают физику. Но они не умеют считывать архитектуру. — Архитектуру? — Алекс непонимающе посмотрел на легенду спорта. — Да. Моя жена — архитектор. Она научила меня одной вещи: если фундамент здания перегружен страхом, оно рухнет, сколько бы арматуры ты в него ни впихнул. Твой фундамент сейчас — это страх перед красным вектором на планшете твоего отца. Илья наклонился ближе. — Я не буду учить тебя прыгать лутц, Алекс. Ты и так умеешь это делать. Я научу тебя, как обмануть их систему. Мальчик впервые поднял на него осмысленный, полный отчаянной надежды взгляд. — Как? — Мы снимем с тебя эти датчики, перепрошьем их и заставим показывать то, что хочет видеть твой отец. А ты в это время начнешь кататься для себя. Алекс в ужасе распахнул глаза. — Но это невозможно! Код датчиков зашифрован, он синхронизируется с облаком... Илья усмехнулся той самой, слегка дерзкой улыбкой, которую мир не видел уже четыре года. — Поверь мне, малыш. У меня есть друзья, для которых облачные шифры — это развлечение на завтрак. Илья достал телефон и набрал номер. — Софа? Ты мне нужна. Бери Харуто и приезжайте в «Крикет». Прихватите инструменты для взлома биометрии. У нас тут появилось здание, которое нужно срочно спасать от сноса. Через сорок минут парковка «Крикет Клаба» озарилась светом фар знакомого внедорожника. Из машины вышла Софа — в неизменном ярком пальто, с чемоданчиком, который теперь больше напоминал походную лабораторию спецслужб, чем сумку врача. Следом за ней, поправляя очки и прижимая к себе защищенный ноутбук, шел Харуто Танака. За четыре года Харуто сильно изменился. Он больше не был тем дерганым мальчишкой, чей мозг плавился от ультразвука. Теперь это был уверенный в себе молодой человек, ведущий инженер одной из крупнейших компаний по производству спортивных коньков. Его тело всё еще помнило лед, но разум теперь жил в мире кодов и частот. Они зашли на каток в тот момент, когда Илья как раз помогал Алексу снять тренировочную куртку, обнажая сетку проводов и датчиков на его спине. — Господи, — Софа присвистнула, подходя ближе. — Это что, тренировочный костюм или прототип электрического стула? Малинин, ты где его откопал? — Это «Проект Алекс», — мрачно ответил Илья. — Софа, Харуто, знакомьтесь. Это Алекс. Его родители уверены, что он — функция, которую нужно оптимизировать. Харуто подошел к мальчику. Его взгляд мгновенно стал профессиональным. Он коснулся одного из датчиков на плече Алекса. — Модель «Sentinel-X». Биометрический фидбэк в реальном времени с шифрованием военного уровня. Илья, это дорогая игрушка. Родители этого парня либо безумно богаты, либо связаны с разработчиками. — Они связаны с идеей совершенства, Харуто. Прямо как наши, — Илья посмотрел на трибуны. Родители Алекса сидели за стеклом в кафетерии, Ричард не отрывался от второго экрана, на котором, судя по всему, дублировались данные. — Ладно, — Харуто открыл ноутбук, присаживаясь прямо на скамейку у льда. — Софа, мне нужен прямой доступ к его порту на пояснице. Алекс, не бойся. Я делал такое сотни раз. Мы просто поставим «фильтр». Пока Харуто лихорадочно печатал код, пытаясь перехватить сигнал и создать петлю данных, Софа взяла Алекса за руку. Она не смотрела на датчики. Она щупала его пульс по старинке — пальцами на запястье. — У него кортизол через край, — прошептала она Илье. — Надпочечники на пределе. Если мы не снимем это давление сейчас, у него начнется дистрофия миокарда через пару месяцев. Илья, он не просто устал. Он выгорает на клеточном уровне. — Есть! — Харуто негромко щелкнул пальцами. — Перехватил. Теперь я транслирую в облако его «эталонную тренировку». Ричард Коул сейчас видит на своем iPad идеальные показатели: пульс 120, оксигенация 98%, углы вращения — в золотом стандарте. Харуто поднял глаза на Алекса и улыбнулся — грустно и понимающе. — Теперь ты невидим для них, Алекс. На этом льду сейчас только ты и Малинин. Никаких красных векторов. Понял? Алекс недоверчиво посмотрел на свою руку, где только что мигал красный светодиод, а теперь горел спокойным зеленым. Он медленно выдохнул. Его плечи, до этого прижатые к ушам, впервые за долгое время опустились. — Спасибо... — прошептал он. — Не благодари, — Илья встал и сбросил свое пальто на скамейку, оставшись в простом черном лонгсливе. — Теперь начинается настоящая работа. Харуто, Софа — на трибуны. Прикрывайте нас. Илья вышел на лед. Он не надевал коньки — он хотел чувствовать устойчивость пола под ногами, чтобы передать её Алексу. — Алекс, забудь про прыжки. На сегодня — всё. Слышишь? — Илья подъехал к центру. — Встань в базовую позицию. Просто закрой глаза. — Но отец... — Алекс по привычке дернулся. — Твой отец видит, что ты сейчас делаешь идеальный каскад в своем воображении, — отрезал Илья. — Закрой глаза. Слушай лед. Не датчики. Лед. Слышишь, как он дышит под тобой? Он холодный, он честный. Он не выставляет оценки. Он просто дает тебе опору. Алекс зажмурился. Его всё еще потряхивало. — А теперь — «Симфония Тишины», — тихо произнес Илья. — Начинай движение. Медленно. Представь, что ты — архитектор. Ты не прыгаешь через пропасть, ты строишь мост. Каждое твое скольжение — это несущая балка. Мальчик начал двигаться. Сначала неуверенно, постоянно прислушиваясь к тишине, ожидая резкого звука ошибки в наушниках. Но звука не было. Была только тишина катка и спокойный голос Ильи, который корректировал его не цифрами, а ощущениями. — Чувствуй ребро... переноси массу... медленнее... гаси инерцию дыханием... Спустя пятнадцать минут Алекс преобразился. Его катание стало тягучим, глубоким, лишенным той механической дерганности, которая так пугала Орсера. Он впервые за долгое время не боролся с гравитацией — он с ней договаривался. За стеклом кафетерия Ричард Коул восторженно ткнул жену в бок, показывая экран планшета. — Смотри, Эвелин! График стабилизировался! Малинин — гений. Алекс наконец-то вошел в поток. Посмотри на эту кривую сердечного ритма — идеальный синус! Он не знал, что «идеальный синус» был всего лишь записью, которую Харуто запустил по кругу, пока на льду живой подросток впервые за пять лет просто наслаждался холодом. Илья наблюдал за Алексом, и в его груди росло странное чувство. Это было лучше, чем его собственные мировые рекорды. Он видел, как здание, которое вот-вот должно было рухнуть, начинает обретать новые, гибкие опоры. Внезапно Алекс остановился. Он посмотрел на Илью, и в его глазах больше не было пустоты. — Илья... — голос мальчика дрогнул. — Я впервые... не боюсь упасть. — Это и есть настоящий Квинт, Алекс, — Илья подошел и положил руку ему на плечо. — Прыжок веры в самого себя. Но в этот момент двери кафетерия наверху открылись. Ричард Коул, сияя от удовлетворения, начал спускаться к бортику. — Отлично, Алекс! Потрясающие данные! — закричал он еще издалека. — Харуто, Софа и Илья мгновенно напряглись. — Илья, это невероятно! Я хочу увидеть этот каскад в реальности. Алекс, покажи мне то, что сейчас показал монитор. Четверной лутц — тройной тулуп. Сейчас! Алекс мгновенно побелел. Иллюзия свободы разбилась. Его тело снова сковало судорогой страха. — Нет, — Илья заслонил собой мальчика, поворачиваясь к Ричарду. — Он не будет этого делать. — Почему? — Ричард остановился, нахмурившись. — Датчики показывают, что он в идеальной форме. Ресурсы организма восстановлены на 92%. Это лучший момент для закрепления успеха! — Ваши датчики врут, мистер Коул, — Илья сделал шаг к бортику, его взгляд стал опасно спокойным. — А я — нет. Жизнь в Оквилле, которая еще месяц назад казалась идеально выверенным чертежом, начала покрываться хаотичными, тревожными пометками на полях. Раньше утро в доме Малининых пахло свежемолотым кофе, сосновой хвоей и тишиной. Теперь оно пахло техническим азартом и холодным потом. Илья вставал в пять утра, но больше не шел на пробежку к озеру. Вместо этого он запирался на кухне, глушил крепкий эспрессо и часами смотрел в экран планшета, изучая ночные графики Алекса, которые Харуто пересылал по зашифрованному каналу. Валери спускалась вниз и видела одну и ту же пугающую картину: её муж, застывший в свете монитора, судорожно вбивает цифры в калькулятор. Он всё больше напоминал Романа Малинина в его худшие годы. Разница была лишь в том, что Илья пытался не сломать, а спасти. Но методы… методы затягивали его в старую бездну. — Илья, ты почти не спал, — Валери мягко положила руку на его напряженное плечо. Он вздрогнул, словно его вырвали из транса. — Рири, посмотри на это. Ричард снизил ему калораж. Пульс Алекса в покое — 48 ударов. Это брадикардия. Он истощен, а сегодня у них по плану прогон произвольной. Мне нужно перекалибровать датчики Харуто так, чтобы они симулировали… — Папа! Смотри! Я сам завязал! Громкий, восторженный крик разорвал напряженную тишину кухни. В дверях стоял четырехлетний Тим. На нем был безразмерный красный пуховик, съехавшая набок шапка с помпоном, а в руках он с гордостью сжимал свои крошечные коньки. Шнурки были запутаны в чудовищный, не поддающийся никакой логике узел, но глаза мальчика сияли ярче любого золота. — Мы идем на озеро? — Тим подбежал к столу, едва не споткнувшись о собственные ботинки. — Ты обещал, что сегодня мы будем делать «ласточку»! Я даже пингвина с собой взял, чтобы он смотрел! Илья замер. Он посмотрел на сияющее лицо сына, потом на часы (7:15 утра), а затем — на всплывающее уведомление в телефоне: «Коулы приехали на каток раньше. Ричард в бешенстве. Алекс в раздевалке, его трясет. Софа не может войти без тебя». Воздух в кухне стал тяжелым. Илья медленно опустился на одно колено перед сыном. Он попытался улыбнуться, но вышло криво и виновато. — Прости, мой космонавт… — Илья осторожно поправил шапку на светлой макушке Тима. — Сегодня не получится. Папе срочно нужно в клуб. Там у одного мальчика беда. Помнишь, я рассказывал тебе про Алекса? Улыбка Тима погасла так быстро, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Маленькие пальчики, сжимавшие коньки, разжались. Ботинки с глухим стуком упали на кедровый пол. Четырехлетние дети не понимают слов «биометрический взлом» или «психологическое насилие». Они понимают только одно: папа снова уходит к кому-то другому. — Ты всегда помогаешь тому мальчику, — тихо, без слез, буркнул Тим. Он развернулся, поднял с пола своего игрушечного пингвина и медленно пошел обратно к лестнице, даже не взглянув на брошенные коньки. Звук лезвий, скребущих по полу, прозвучал для Ильи как обвинительный приговор. Он сделал было шаг за сыном, но остановился. Валери молча подняла коньки. Её взгляд, направленный на мужа, был спокоен, но от этого спокойствия веяло арктическим холодом. — Илья, ты обещал, что лед больше не будет красть тебя у семьи. — Валери, это другое. Если я не поеду, Ричард загоняет его до остановки сердца... — он попытался взять её за руку, но она мягко увернулась. — Это не другое, Илья. Это то же самое, только теперь ты по другую сторону бортика. Ты снова живешь цифрами. Ты строишь спасательный мост для Алекса, и это благородно. Но ты не замечаешь, что строишь ты его из кирпичей нашего собственного дома, — Валери положила коньки на тумбочку. — Тим перестает спрашивать, когда ты вернешься. Он просто привыкает к тому, что тебя нет. Твоя «архитектура свободы» дала крен. Илья ничего не ответил. Он схватил ключи от машины и выбежал под ледяной утренний дождь, ненавидя себя, Ричарда Коула и всё фигурное катание вместе взятое. На катке «Крикет Клаба» атмосфера напоминала минное поле. Илья проводил там по двенадцать часов. Ему приходилось играть роль жесткого, бескомпромиссного наставника перед Ричардом, а как только родители отворачивались — шептать Алексу слова поддержки, пока Харуто удаленно подменял данные в реальном времени. Он стал для Алекса всем: тренером, щитом, единственным взрослым, которому можно доверять. Но эта двойная игра сжигала Илью изнутри. Однажды ночью, вернувшись домой во втором часу, Илья открыл дверь своим ключом и застыл в прихожей. Тим спал прямо на полу, свернувшись калачиком на мягком коврике у входной двери. Рядом с ним лежала раскрытая книжка-раскраска и толстый маркер. Илья наклонился и поднял листок. Там был нарисован человечек на льду, а рядом — огромный, закрашенный черным квадрат. Пустота. — Он ждал тебя до половины двенадцатого, — Валери бесшумно вышла из темноты гостиной. На ней была его старая рубашка, глаза воспалены от недосыпа. — Сказал, что не ляжет, пока не покажет тебе, что научился стоять на одной ноге сам. Илья почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он осторожно, чтобы не разбудить, поднял сына на руки. Тим был теплым, пах детским шампунем, но его маленькие кулачки даже во сне были напряженно сжаты. — Я завтра останусь с ним, — прошептал Илья, утыкаясь носом в макушку сына. — На весь день. Клянусь. — Ты клянешься в этом каждую среду, физик, — тихо ответила Валери ему в спину, когда он понес Тима на второй этаж. Утром Илья сдержал слово. Он отключил телефон, забросил его в ящик стола и официально объявил Тиму, что сегодня — «День Большой стройки». Они собирались возвести на заднем дворе замок из картонных коробок. Тим сиял так, что, казалось, мог осветить весь Оквилл. Время близилось к полудню. Илья как раз вырезал окно в «главной башне», а Валери готовила на кухне какао, когда в дверь позвонили. Звонок был резким, долгим, истеричным. Не отпуская кнопку. Илья нахмурился. Он стряхнул с джинсов картонную пыль и подошел к двери. Посмотрел в камеру и мгновенно похолодел. Он распахнул дверь. На крыльце стоял Алекс. Один. Мальчик был без куртки, в одной тонкой термокофте, насквозь промокшей от мокрого снега. Он не стоял — он держался за дверной косяк, чтобы не упасть. Его лицо было пепельно-серым, губы посинели. На ладонях — глубокие, кровоточащие ссадины, словно он перелезал через заборы. — Илья... — прохрипел Алекс, и его колени подогнулись. Илья успел подхватить его, втаскивая в теплый холл. — Алекс?! Боже мой, ты как здесь... — Они нашли... — мальчик вцепился в толстовку Ильи заледеневшими пальцами, его трясло от крупной дрожи. — Отец нашел в моей сумке запасную флешку Харуто... Он подключил её... Он понял, что данные поддельные. Он в бешенстве. Алекс судорожно глотнул воздух, его глаза были расширены от животного ужаса. — Илья, он вызвал какую-то медицинскую бригаду из Штатов. «Группу коррекции». Они хотят забрать меня сегодня вечером... В Колорадо. В ту лабораторию, про которую ты рассказывал. Он кричал, что мне «перепишут протоколы послушания». Я сбежал через окно в туалете катка... Илья, не отдавай меня им! Кровь застучала в висках Ильи. «Группа коррекции». Колорадо. Роман Малинин сидел в тюрьме, но его методы, его ядовитое наследие продолжало жить в таких людях, как Ричард Коул. В этот момент из гостиной выбежал Тим, держа в руках бумажный меч. — Папа, окно готово, мы можем... Тим осекся. Он увидел чужого, изможденного, плачущего подростка, висящего на плечах отца. Бумажный меч выпал из маленькой ручки. Тим смотрел, как Илья, забыв о картонном замке, о недорезанном окне и об их «Великой стройке», бережно переносит Алекса на диван. — Папа?.. — тихо позвал Тим. — А замок? Илья даже не обернулся. Его мозг уже переключился в режим выживания. Режим, в котором он был «Богом квадов», воином, защитником, но не папой четырехлетнего мальчика. — Тим, иди к маме, — бросил он через плечо. Голос был холодным и резким, как лезвие конька. — Быстро. Валери подошла к сыну, положив руки ему на плечи, и почувствовала, как мальчика мелко трясет. Она посмотрела на Илью. Тот уже был у телефона, лихорадочно набирая номер Софы. — Софа, код «ноль». Алекс у меня. Коулы вызвали «чистильщиков». Нам нужна юридическая броня и твоя лицензия. Сейчас! Через двадцать минут дом в Оквилле превратился в осажденную крепость. Илья заблокировал электронные замки и опустил защитные жалюзи на панорамных окнах первого этажа. В гостиной горел только один светильник. Алекс лежал на диване, укрытый несколькими пледами. Валери дала ему горячий чай с сахаром, пытаясь остановить озноб. Тим сидел на верхней ступеньке лестницы, глядя сквозь перила. Он не понимал, кто этот мальчик, но он видел, что из-за него папа стал «страшным». Визг шин на подъездной дорожке разорвал тишину. Две черные машины с тонированными стеклами перекрыли выезд. Из них вышли четверо мужчин в одинаковых темных куртках и Ричард Коул. Отец Алекса не кричал. Он просто подошел к двери и трижды мерно постучал. — Илья, открой дверь, — раздался его голос через домофон. — Ты совершаешь юридическую ошибку. У тебя в доме находится несовершеннолетний гражданин США, законным опекуном которого являюсь я. То, что ты делаешь — это похищение. Илья подошел к микрофону. Валери встала рядом, сжимая его руку. — Ричард, уходи. Алекс никуда не поедет. Он рассказал про «группу коррекции». Это не медицина, это преступление. — Это забота о здоровье атлета, Малинин! — голос Ричарда стал жестче. — Мы вызвали полицию. Если ты не откроешь через пять минут, они выломают дверь. Ты потеряешь всё: репутацию, контракт с Nike, свой дом. Стоит ли этот мальчишка твоей жизни? Илья обернулся и посмотрел на Алекса. Подросток сжался в комок, закрыв голову руками. А затем Илья поднял взгляд выше — на Тима, который всё еще сидел на лестнице, прижимая к себе игрушечного пингвина. — Да, — тихо сказал Илья в микрофон. — Стоит. Потому что я знаю, что за этой дверью для него — смерть. Пока Илья и Валери вели переговоры через закрытую дверь, Тим, которому стало скучно и страшно, решил спуститься. Он прокрался мимо дивана, где лежал Алекс, к брошенной у входа спортивной сумке мальчика. Она была мокрой и грязной. Из бокового кармана что-то торчало. Тим вытащил небольшой пластиковый конверт. Внутри была старая, пожелтевшая фотография-поляроид. Мальчик долго рассматривал её, а потом подошел к отцу и дернул его за штанину. — Папа, — прошептал Тим. — Посмотри. Это ты? Илья раздраженно хотел отмахнуться, но взгляд упал на фото. Он замер. Дыхание перехватило. На фото был изображен холодный каток в Колорадо. Маленький Илья, лет семи, стоял рядом с Романом. Но с другой стороны от Романа стояла женщина — Эвелин Коул, мать Алекса. Она держала на руках младенца, завернутого в голубое одеяло. На обороте фотографии неровным почерком Романа было написано: «Икар-1 и Икар-2. Резонанс крови. 2010 год». Кровь отхлынула от лица Ильи. Он посмотрел на Алекса, потом снова на фото. — Рири... — выдохнул он. — Это не просто его ученик. Валери выхватила снимок. Её глаза расширились. — «Икар-2»? Илья... Эвелин Коул работала в лаборатории твоих родителей. Она не просто мать. Она — ведущий биохимик проекта. Алекс — не случайный талант. Он был создан в той же лаборатории, в то же время, что и Илья. Роман и Эвелин использовали одну и ту же технологию. Они были «братьями по проекту». — Они приехали не за сыном, — прошептала Валери, глядя на черные машины за окном. — Они приехали за прототипом. Алекс — это усовершенствованная версия тебя, Илья. И они хотят вернуть свою интеллектуальную собственность. В этот момент за окном вспыхнули красно-синие маячки. Полиция Оквилла прибыла на вызов о похищении. Ричард Коул торжествующе посмотрел в камеру домофона. — Твоё время вышло, Илья. Отдавай то, что принадлежит нам. Тим вцепился в ногу Ильи и заплакал. В этот момент Илья Малинин понял: тихая жизнь в Оквилле закончилась. Здание, которое он строил четыре года, больше не могло защищать их просто стенами. Пришло время разрушить саму систему, которая создала и его, и Алекса. — Валери, уводи Тима в подвал, в безопасную комнату, — Илья резко повернулся к жене. — И возьми Алекса. Софа будет здесь через две минуты, она проедет через лесную тропу. — А ты? — Валери схватила его за лицо. — А я пойду поговорю с законом, — Илья горько усмехнулся. — Как «Бог», который знает, что его кости — это улика.