«По ту сторону присяги»

Он приехал ровно в назначенный час. Без охраны, без оружия — только телефон, только надежда, только вопросы, которые не давали спать всю ночь. Дом старика стоял на отшибе, такой же тихий как и накануне. Дым из трубы поднимался тонкой струйкой, уходя в серое утреннее небо.Чонгук постучал. Дверь открылась сразу, будто его ждали. Старик стоял на пороге — седой, со шрамом через всё лицо, с глазами, которые видели слишком многое. — Проходи, Чон Чонгук, — сказал он. — Я ждал тебя. Они прошли в ту же комнату, сели в те же кресла. Старик долго молчал, рассматривая его, будто сверяя с кем-то, кого знал много лет назад. — Твоя мать, — сказал он наконец. — Она была младшей дочерью главы клана ПАК, который контролировал половину портов в Пусане. И она была сестрой отца Пак Чимина. Чонгук замер. — Что? — Твой отец, Чон Минхо, работал на её брата. Был его правой рукой, лучшим другом, почти братом. А потом они встретились. Твоя мать и твой отец. Это была война. Не между кланами — между братом и сестрой. Чонгук сжал подлокотники кресла. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы ты знал, кто ты на самом деле. И кто он. Старик откинулся на спинку. — Твоя мать предала семью. Ради любви. Она ушла с твоим отцом, забрала документы, схемы поставок, коды доступа к счетам. Всё, что могло уничтожить её брата. И твой отец начал своё дело. С нуля. На костях семьи своей жены. — А Чимин? — спросил Чонгук. — Он знает? — Он был ребёнком. Но его отец — да. Он поклялся отомстить. Уничтожить твоего отца. Вернуть власть. И он сделал это. Через несколько лет, когда ты был в школе, он пришел и ….. Чонгук побледнел. — Это он убил их? — Он убил их лично. Медленно. Чтобы они поняли, за что умирают. Твоя мать умоляла пощадить тебя. И он пощадил. Сказал, что ты ещё пригодишься. Что ты станешь его трофеем. Доказательством того, что он победил.     Тишина стала абсолютной. Чонгук смотрел в одну точку. Внутри всё рушилось — привычный мир, привычная ненависть, привычное одиночество. — Из-за него я рос в детском доме, — сказал он. — Твой дядя тебя искал. Но ты исчез. Сбежал. Начал свою жизнь. А Чимин… его отец воспитал его в ненависти к тебе. Вложил в голову, что ты — враг. Что ты — зло, которое нужно уничтожить. Чонгук сжал челюсть. — Значит, мы с ним… родственники. — Двоюродные братья.    Чонгук откинулся на спинку, прикрыл глаза. В голове пульсировало одно имя. Чимин. Пак Чимин. — Зачем ты мне это рассказал? — спросил он. — Чтобы ты понял, почему он не остановится. Это не война за власть. Это личная месть. Многолетняя, выстраданная, переданная от отца к сыну. Старик наклонился вперёд. — Но теперь у тебя есть то, чего не было у твоего отца. Ты знаешь правду. И у тебя есть человек, ради которого ты готов на всё. — Юнги, — сказал Чонгук. — Да. Чимин забрал его не случайно. Он знает, кто он для тебя. Он хочет не просто убить тебя — он хочет сломать тебя. Изнутри. Через того, кого ты любишь.     Чонгук встал. Внутри всё кипело — от злости, от боли, от ненависти, которая стала ещё острее, ещё глубже. — Где он? Где Чимин держит его? — Я не знаю. Но я знаю того, кто может помочь. Он ждёт тебя в порту. Сегодня ночью. Старик написал на бумажке имя и адрес. Протянул Чонгуку. — Иди. И не повторяй ошибок своего отца. Он любил твою мать, но не уберёг её. Ты можешь уберечь своего человека. Чонгук взял бумажку. Сжал в кулаке. — Спасибо, — сказал он. — Твой отец был хорошим человеком. Не дай его убийце победить. — Я должен был сказать тебе ещё кое-что, — голос старика остановил Чонгука уже у самой двери. — О том, кого ты ищешь. Чонгук обернулся. Внутри всё сжалось. — Говори. Старик подошёл ближе. — Твой человек… Минджун. Он не тот, за кого себя выдаёт. Чонгук замер. Холод пробежал по спине. — Что ты сказал? — Я сказал то, что знаю. Он пришёл к тебе не случайно. У него была другая цель. Другая жизнь. Другое имя. — Ты врёшь. — Зачем мне врать? — старик усмехнулся. — Я слишком стар для лжи. Я просто хочу, чтобы ты знал правду, когда найдёшь его. Чонгук сжал кулаки. — Кто он? — Это не мне тебе говорить. Это он сам должен рассказать. Когда придёт время. И ты должен быть готов услышать. Даже если эта правда разрушит всё, что ты о нём думаешь. — Зачем ты мне это говоришь сейчас? — Чтобы ты не был ослеплен любовью. Чтобы, когда увидишь его, ты смотрел не только сердцем, но и глазами. И задал те вопросы, ответы на которые должен задать. Чонгук смотрел на старика. На его шрам, на его глаза, на его спокойное лицо. — Я задам, — сказал он. — Когда найду его. — Найди. И помни: правда — это не то, что нам говорят. Правда — это то, что мы видим сами. Чонгук вышел. Дверь закрылась.В машине он сидел, сжимая руль, и внутри всё кипело. Минджун— не тот, за кого себя выдаёт. Другая жизнь. Другое имя. Он знал. Знал с самого начала…… Догадывался…..Не хотел верить!Чонгук закрыл глаза. Перед ними — Минджун . В ангаре, с пистолетом в руке. В порту, закрывающий его собой. В больнице, с разбитыми костяшками. В его комнате, с запахом, который он запомнил навсегда. — Кто ты? — прошептал он. — И что же скрываешь?      Он завёл машину. Нажал на газ. И уехал в ночь, где ждал ответ. Где ждал он. Тот, кто стал для него важнее жизни. И тот, кто, возможно, был совсем не тем, кем казался.А старик стоял у окна, смотрел на огни города, которые мерцали вдали, и думал о том, что посеял зерно. Теперь оставалось только ждать, прорастёт ли оно. Или засохнет, не дождавшись тепла.     Неделя. Семь дней, которые превратились в вечность. Юнги лежал на кровати — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Он не ел. Не пил лекарства. Отказывался от всего, что предлагал Чимин. Еда остывала на подносе, таблетки лежали нетронутыми в стаканчике.Чимин входил в комнату каждый день. Сначала спокойный, почти нежный. Уговаривал. Просил. Умолял. — Ты должен есть. Ты должен пить лекарства. Твоё тело восстанавливается. — Моё тело, — Юнги смотрел в потолок, — тебя не касается.    Чимин сжимал челюсть, но молчал. Ставил поднос на тумбочку. Уходил. На следующий день всё повторялось. На третий день он попытался покормить его сам. Юнги выбил ложку из его рук. — Не трогай. — Я хочу помочь тебе, — тихо сказал Чимин. — Помоги — отпусти. — Ты знаешь, я не могу. — Значит, не помогай. Чимин сжал челюсть. Но не ответил. Встал. Вышел. Так прошла еще неделя. Рана заживала — медленно, но верно. Швы сняли, синяки побледнели, боль ушла. Но ноги молчали. Юнги пытался не думать об этом. Пытался не верить, что останется таким навсегда. Но каждый день, когда он просыпался и не чувствовал их, надежда умирала. Чимин ухаживал за ним. Приносил еду, поправлял подушку, сидел рядом, читал вслух. Юнги не разговаривал с ним. Не смотрел. Не реагировал. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — сказал он. — А ты ведёшь себя как тюремщик. — Я забочусь о тебе. — Ты держишь меня в клетке. Чимин не ответил. Вышел. Вернулся через час с подносом. — Поешь. Пожалуйста. Юнги отвернулся к стене.     В тот вечер Чимин пришёл позже обычного. В руках — бутылка вина. Уже открытая. Глаза — мутные, блестящие. Он сел на край кровати, поставил бутылку на пол. — Я думал о нас, — сказал он. — О том, как было раньше. Ты помнишь? Юнги молчал. Смотрел в потолок. — Ты был другим. Тёплым. Нежным. Ты улыбался мне. Ты говорил, что любишь меня. — Это было до того, как ты стал чудовищем. Чимин усмехнулся. Болезненно. — Я всегда был таким. Ты просто не замечал. Он наклонился. Коснулся его лица. Юнги дёрнулся, но Чимин прижал его к кровати. — Не уходи от меня. Пожалуйста. — Отпусти. — Нет.    И тут Чимин поцеловал его. В губы. Мягко, нежно, как тогда, в их первую ночь. Юнги же не ответил. Лежал неподвижно, смотрел в пустоту. Чимин целовал его щёки, веки, шею. Пальцы скользили по груди, расстёгивали пуговицы, касались кожи. — Ты чувствуешь? — шептал он. — Ты же чувствуешь? Юнги ничего не чувствовал. Только отвращение. Только ненависть. Только желание, чтобы это кончилось.Чимин приподнялся, посмотрел в его глаза. Пустые, холодные, чужие. — Ты меня не любишь, — сказал он. — Нет. — Ты любишь его. Юнги промолчал….Чимин сжал кулаки. Встал. Посмотрел на свои руки — те, которые только что ласкали тело, ставшее чужим. — Ты полюбишь меня снова, — сказал он. — Я заставлю. Он вышел. Юнги остался один. Лежал, смотрел в потолок, чувствовал на губах чужой вкус, на коже — чужие прикосновения. Внутри — пустота. И холод. И одно имя, которое стучало в висках, как пульс. — Чонгук, — прошептал он. — Где ты?       Он лежал в темноте. Белые стены сливались с серым светом, который просачивался сквозь шторы, не касаясь пола. Тишина давила, тишина душила, тишина становилась громче с каждым часом. Юнги смотрел в потолок и думал о нём.  Первый раз, когда увидел Чонгука — в похоронном зале, среди цветов и тишины. Тот смотрел на фотографию Хонсока и говорил что-то тихое, почти неслышное. А потом повернулся. Их взгляды встретились. И внутри что-то щёлкнуло. Юнги закрыл глаза. Перед ними — ангар. Ржавый бетон, запах пороха и Чонгук, прижатый к стене. Секунда. Одна. Юнги мог не двигаться. Мог позволить пуле сделать своё дело. Но он бросился вперёд. Вспышка. Чонгук держит его за плечо, утягивает за контейнер. Тяжело дышит, смотрит в глаза. «Ты в порядке?» Голос низкий, хриплый. Юнги кивнул. Не мог говорить. Не мог дышать. Не мог думать. Часы. Металлические, холодные, с гравировкой. Чонгук надел их на его запястье, сжал пальцы, посмотрел так, будто видел насквозь. «Если ты врёшь — я узнаю». А Юнги врал. Каждый день, каждую секунду, каждое слово — ложь. Кроме одного.    Сад ночью. Луна, холодный воздух и Чонгук, сидящий рядом на скамейке. Он говорил о том, как убил в первый раз, как не мог спать, не мог есть, как Хонсок просто сидел рядом и молчал. Юнги слушал. И внутри всё сжималось от тепла, которое не имел права чувствовать.     Тот поцелуй. Жёсткий, злой— и такой желанный. Юнги опешил, замер, не знал, что делать. А потом закрыл глаза. На секунду. И утонул. В его губах, в его дыхании, в его руках, которые сжимали плечи, не отпускали.    Чонгук прижимает его к себе, чувствует, как кровь заливает руки, как сердце бьётся слабее. «Не смей умирать. Слышишь? Не смей». А Юнги хотел сказать, что не умрёт. Что он будет рядом. Что он выбрал его. Но слова не вышли. Только взгляд.     Юнги открыл глаза. В комнате было темно, только луна заливала пол серебром. Он поднёс руку к губам. Провёл пальцами, вспоминая их последний поцелуй — тот, когда он сорвался, когда не смог больше сдерживаться. Горячий, отчаянный. Чонгук ответил. Просто целовал. А потом смотрел так, будто хотел запомнить каждую черту, каждую морщинку, каждый миллиметр. — Чонгук, — прошептал Юнги.    Имя прозвучало тихо. Но в нём было столько всего. Боль, тоска, надежда, и осознание того, что он понял только сейчас. Он любит его. Любит так сильно, что сердце разрывается от каждого воспоминания. Любит так глубоко, что это чувство не вырвать, не забыть, не заменить. Только если вместе с сердцем. А за дверью Чимин стоял, прислонившись к стене. Слышал каждое слово, каждый шёпот, каждое имя. Внутри всё кипело — от злости, от боли, от того, что тот, кого он любил столько лет, выбрал другого. Выбрал того, кто должен был стать его могильщиком.Чимин сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но он не чувствовал. Смотрел сквозь щель в двери на Юнги, который лежал в темноте и шептал чужое имя. И внутри, где-то глубоко, умирала надежда. Та, что держала его всё это время. Та, что заставляла верить, что Юнги вернётся. Что полюбит снова. Что они будут счастливы. — Ты не будешь с ним, — прошептал Чимин. — Я не позволю.    Он развернулся. Пошёл по коридору, оставляя за собой тишину, темноту и любовь, которая стала ненавистью. А Юнги лежал, смотрел в потолок и думал о Чонгуке. О его глазах, о его руках, о его голосе, который он, возможно, больше никогда не услышит. Чонкуг же в течении этих двух недель, не спал, не ел. Он не существовал — только искал. За две недели Чонгук перевернул весь Сеул. Каждый склад, каждый порт, каждый подвал, каждый дом, где можно было спрятать человека. Люди устали, машины ломались, телефоны разрывались от звонков. Но Чонгук не останавливался. Не мог. Потому что где-то там, он ждал его. Потому что каждую ночь он видел лицо Юнги — бледное, с закрытыми глазами, и просыпался с криком. — Ты себя убьёшь, — сказал Намджун, входя в кабинет. — Посмотри на себя. Ты не спал трое суток. Ты не ел. Ты… — Я не могу остановиться, — перебил Чонгук. — Каждый час, который я трачу на отдых, он проводит в  аду. — Ты не поможешь ему, если свалишься. — Я не помогу ему, если буду сидеть здесь. Намджун сжал челюсть. Хотел сказать что-то ещё, но не стал. Он знал, что это бесполезно. Еще с детства, он помнил, каким был Чонгук, когда хотел добиться своего. А сейчас он хотел больше, чем когда-либо.Человек, о котором говорил старик, давал информацию. Но каждый раз след был ложным. Пустой склад в Инчхоне, заброшенная ферма за городом, подвал в старом районе — нигде не было Юнги. Чонгук рвал и метал, крушил стены, бил посуду, кричал на людей. И только Намджун мог его остановить. Только Намджун мог зайти в комнату, сесть рядом и молчать. — Он жив, — сказал Намджун в тот вечер. — Откуда ты знаешь? — спросил Чонгук, не поднимая головы. — Если бы он умер, Чимин объявил бы об этом. Чтобы сломать тебя окончательно. Чонгук усмехнулся. Криво, безрадостно. — Ты думаешь, он не сломает меня? — Я думаю, что ты сильнее, чем кажешься. Чонгук не ответил. Смотрел в одну точку и думал о Юнги. О его глазах, о его голосе, о его руках.В этот момент телефон завибрировал. Чонгук схватил его, не глядя на экран. Сообщение:«Через двадцать минут. На нашем месте. Есть новые данные». Чонгук вскочил. Схватил куртку, пистолет, ключи. — Я с тобой, — сказал Намджун. — Нет. Ты остаёшься здесь. — Чонгук… — Я сказал — остаёшься.     Он выбежал. Через секунду во дворе взревел двигатель. Намджун смотрел в окно, как машина друга скрывается за воротами. Внутри всё кричало: это ловушка. Но он знал — Чонгук не послушает. Он никогда никого не слушал, когда речь шла о тех, кого он любил. Путь занял пятнадцать минут. Чонгук приехал раньше. Место было пустым — заброшенный склад на окраине, где они встречались раньше. Старые контейнеры, ржавые краны, запах гнили и времени. Чонгук вышел из машины. Огляделся. Никого. — Я здесь, — сказал он в темноту. — Выходи.   Тишина и потом шаги. Не один — много. Чонгук напрягся, рука легла на пистолет. Из тени вышел человек, с которым он встречался последние две недели. Нервный, бледный, с глазами, которые бегали. — Прости, — сказал он. — У меня не было выбора. — Что?    Из темноты вышли другие. Двое, трое, пятеро. С оружием. И в центре — он. Пак Чимин. В идеальном костюме, с холодной улыбкой, с глазами, полными ненависти. — Ну здравствуй— сказал он. Чонгук замер. Слова ударили, как пощёчина. — Ты… — Я всё знаю о том, что ты ищешь своего любовничка. Чонгук сжал пистолет. — Где он? — В безопасности. — Если ты тронул его… — Что? — Чимин усмехнулся. — Ты убьёшь меня? Он подошёл ближе. Люди сомкнули кольцо. — Ты думал, что сможешь найти его? Думал, что я оставлю улики? Я готовился к этому много лет. Ты даже не представляешь, сколько. Чонгук выхватил пистолет. Направил на Чимина. — Отпусти его. — Или что? Застрелишь меня? — Чимин развёл руки в стороны. — Давай. Стреляй. Но тогда ты никогда не узнаешь, где он. Чонгук сжал спусковой крючок. Палец замер. — Я убью тебя, — сказал Чимин. — Но не сегодня. Чимин кивнул. Люди бросились на Чонгука. Он успел выстрелить — один раз, второй — но их было слишком много. Кто-то ударил по руке, пистолет вылетел, кто-то повалил на землю. Чонгук бился, как зверь, но силы были неравны. Чимин стоял, смотрел, как самого опасного человека в городе связывают, как грубый тряпкой, как тащат к машине. — Не рыпайся, — сказал он. — Скоро вы встретитесь. Чонгука загрузили в машину. Дверь закрылась. Двигатель завёлся.А Чимин стоял, смотрел вслед и улыбался. — Начинается охота, — прошептал он. — Только теперь ты будешь дичью. Машина скрылась за поворотом. Чимин сел в свою. Достал телефон. Написал сообщение: «Гость будет сегодня». Отправил. Откинулся на сиденье. — Скоро, Юнги, — сказал он. — Скоро ты увидишь кто действительно тебя достоин.     Он уехал. Оставив за собой пустой склад, ржавые контейнеры и тишину. А в особняке Намджун смотрел на часы и ждал. И знал: что-то пошло не так. Но ничего не мог сделать. Только ждать. И надеяться, что его друг вернётся.    Особняк Чимина встретил Чонгука тишиной как в могиле. Его привели через чёрный вход, провели по длинным коридорам, где на стенах висели картины, и остановились перед дверью в гостиную. — Заходи, — сказал один из людей Чимина. Чонгук шагнул внутрь. Комната была большой, с панорамными окнами, с дорогой мебелью, с камином, в котором горел огонь. В кресле у окна сидел Чимин. Рядом — столик с чаем, с фруктами, с чем-то ещё. — Проходи, садись, — сказал Чимин, не поднимая головы. —Ты, наверное, устал с дороги. Чонгук не сел. Стоял, сжимая кулаки, смотрел на человека,  стал его врагом,его проклятием. — Хватит ломать комедию, — сказал он. — Говори, что ты хочешь, и разойдёмся. Что тебе дать? Чимин поднял взгляд. В его глазах — холод, интерес, и что-то ещё, чему нет названия. — Я ничего не хочу от тебя, Чонгук. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел. — Что? — Пойдём. Я покажу. Он встал. Достал пистолет. Направил на Чонгука. — Не делай глупостей. У меня люди на каждом этаже. И стреляют они лучше твоих. Чонгук усмехнулся. — Ты боишься меня? Они вышли. Пошли по коридору. Чимин шёл сзади, держа пистолет на уровне спины Чонгука. Охранники замыкали шествие. Лестница, второй этаж, длинный коридор, и дверь в конце. — Он здесь, — сказал Чимин. — Твой любовничек. Чонгук замер на секунду. Внутри всё оборвалось. — Открой. Чимин кивнул. Охранник отпер дверь. Комната была белой. Слишком белой — стены, потолок, мебель. Только кровать в центре, и на ней — он. Юнги. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. Он лежал на спине, смотрел в потолок, и его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который потерял всё. — Юнги, — сказал Чонгук. Тот повернул голову и их взгляды встретились.Мир исчез. Комната, стены, люди, пистолеты — всё ушло на фон. Остались только они. Чонгук, который искал его две недели, который не спал, не ел, не жил. И Юнги, который лежал здесь, в этой белой клетке, и понимал, что не может встать, не может обнять, не может даже дотронуться. — Ты пришёл, — прошептал Юнги. — Да. Чонгук сделал шаг вперёд. И замер. Пистолет Чимина упёрся ему в затылок. — Ни с места, — тихо сказал Чимин. — Я не для того привёл тебя сюда, чтобы вы обнимались. Юнги рванулся. Попытался встать — и не смог. Ноги не слушались, руки дрожали, боль пронзила спину. — Не трогай его! — крикнул он. — Не смей! — Тише, тише, — Чимин усмехнулся. — Не нервничай. Тебе нельзя волноваться. — Я убью тебя, — сказал Чонгук, глядя на Чимина. — Не сегодня мой хороший не сегодня…. Чимин опустил пистолет. Отошёл к окну. Посмотрел на них которые смотрели друг на друга, не имея права подойти. — Знаешь, о чём мы говорили, пока ты был в отключке? — спросил Чимин. — О тебе. О вашей великой любви. — Не слушай его, — сказал Юнги. — Он лжёт. — Я не лгу. Я просто показываю правду. Чимин подошёл к кровати. Сел на край. Юнги отшатнулся, но не мог уйти далеко. — Твой любовник — полицейский, Чонгук. — Чимин говорил медленно, смакуя каждое слово, будто бросал в огонь поленья. — Он не брат Хонсока. Он не Ким Минджун. Его зовут Мин Юнги. Старший инспектор. Он внедрился в твою организацию, чтобы уничтожить тебя. Он спал с тобой, чтобы ты доверял ему. Он лгал тебе каждый день, каждую минуту, каждый вздох. И ты… ты поверил.     Он замолчал. Ждал. Ждал взрыва. Ждал, когда Чонгук сорвётся, когда в его глазах появится ненависть, когда он отшатнётся от Юнги, как от прокажённого. Но Чонгук молчал. Стоял, смотрел на Юнги, и в его глазах было что-то, чего Чимин не мог прочитать. — Ты слышишь? — спросил Чимин, шагнув ближе. — Он предал тебя. Он... — Я знаю, — сказал Чонгук. Чимин замер. — Что? — Я знаю, кто он. — Голос Чонгука был ровным, холодным, чужим.     «Я знаю, кто он».     Юнги замер. Не мог дышать. Не мог думать. Только смотрел в глаза Чонгука. В эти глаза, которые он запомнил навсегда. В тот первый день, в похоронном зале. Сейчас в этих глазах не было ничего. Только боль такая глубокая, как океан. Такая, что если бы Чонгук мог упасть под её грузом, он бы упал. Но он стоял. Стоял и смотрел на Юнги, и в его взгляде было столько всего:любовь, которую он не успел сказать. Доверие, которое разбилось вдребезги. И вопрос, на который не было ответа: «Почему?»   Юнги хотел сказать что-то. Открыл рот, но слова не вышли. Застряли в горле, . Он видел, как Чонгук сжимает кулаки, как его челюсть напряжена, как дышит — тяжело, рвано, будто после боя. И понимал: он теряет его. Сейчас. В эту самую минуту. Прямо здесь, в этой белой комнате, с этим белым потолком и белыми стенами. — Чонгук… — Уведите его, — сказал Чимин.      Охранники схватили Чонгука за плечи. Повели к двери. Он не сопротивлялся. Юнги смотрел на дверь и понимал: это конец. То, что было между ними, умерло здесь, в этой комнате. Юнги остался один. Сидел на кровати, смотрел на дверь, за которой скрылся Чонгук, и не мог дышать. Внутри всё кричало, рвалось, билось в агонии. Но снаружи — тишина. Только руки дрожали. Только губы шептали что-то неслышное. Только слёзы текли по щекам, падали на подушку, на простыни, на его руки, которые ничего не могли удержать. — Прости, — прошептал он. — Прости меня. —Я люблю тебя     Чимин подошёл к кровати. Посмотрел на Юнги. Хотел сказать что-то — не сказал. Потому что слова были бесполезны. Потому что он увидел в его глазах то, чего не видел никогда. Пустоту. Там, где раньше был свет, теперь зияла дыра. — Я сделаю так, чтобы ты забыл его, — сказал Чимин. — Даже если для этого придётся убить его на твоих глазах. Юнги не ответил.Чимин вышел оставив Юнги одного в этой белой тишине, с этим взглядом, который разорвал его на части. И с именем, которое он не переставал шептать: — Чонгук…    Подвал пах сыростью, железом и старой кровью — это было тем местом, где чужую боль давно перестали считать чем-то важным. Голые бетонные стены впитывали крики лучше любой звукоизоляции. Под потолком мерцала одна лампа, раскачиваясь на проводе, будто сама нервничала от того, что сейчас увидит. Серый свет выхватывал из темноты фигуру Чонгука, привязанного к металлическому стулу посреди комнаты. Руки стянуты за спиной стяжкой которая впивалась в кожу, пальцы побелели от напряжения. Рубашка порвана на вороте, на скуле — свежий синяк от того, как его забирали. Он держался прямо с упрямством, которое бывает только у людей, привыкших командовать, а не подчиняться. Даже связанный, он выглядел опасным. Хищник, просто попавший в чужие зубы.Дверь открылась медленно. Чимин вошёл без спешки , в чёрной рубашке с закатанными рукавами и лицом человека, который давно уже перешёл ту грань, где ревность становится болезнью. Он снял перчатки по одному пальцу, аккуратно. Пистолет сунул в кобуру на поясе. Затем подошёл ближе. Остановился в метре, рассматривая пленника. — Значит ты….знал— тихо сказал он. Чонгук усмехнулся.И удар последовал мгновенно. Голова Чонгука дёрнулась в сторону, на бетон упала тонкая дуга крови. Но он снова поднял взгляд — тяжёлый, злой. Это бесило сильнее всего. Чимин наклонился к нему так близко, что между ними остался один вдох. — Я терпеть не могу твою смелость, — прошептал он. — Ты ничего не выиграл. Ты просто вовремя подвернулся. Он слаб. Он запутался. Но он мой. И с каждым часом, проведённым с тобой, он приближается к тому, чтобы это понять. Чонгук молчал. Только смотрел прямо с таким спокойствием, от которого было страшно.Чимин выпрямился. Начал ходить вокруг стула медленно, как хищник вокруг клетки, хотя клеткой сейчас был весь подвал. Кончиками пальцев касался его плеча, спинки стула, волос — будто изучал вещь, которую собирается сломать. — Знаешь, что самое мерзкое? — продолжил он почти спокойно. — Что он смотрит на тебя так… как когда-то смотрел на меня. Лампа качнулась сильнее. Тени по стенам рванулись, будто ожили.Чонгук сплюнул кровь ему под ноги. — Значит, ты даже не понимаешь, почему он перестал на тебя смотреть. Всё это время ты думал, что он твой. А он просто никогда тебе не принадлежал.    На секунду в комнате стало по-настоящему тихо. Это была ошибка — или подвиг. Лицо Чимина не изменилось, только глаза потемнели так, будто в них появилась бездонная дыра. Он ударил снова. Потом ещё. С ледяным самоконтролем человека, который мучает не тело, а своё собственное унижение через чужие кости.Стул скрипел по бетону. Чонгук сжимал зубы, не издавая ни звука. С каждым ударом его голова падала на грудь, но он снова поднимал её. Губы разбиты, бровь рассечена, кровь текла по лицу, капала на порванную рубашку. Но не просил пощады. Даже когда Чимин взял его за волосы, заставил смотреть в глаза. — Он… всё равно… никогда не будет больше твоим — выдохнул Чонгук с последним ударом.    Чимин замер. Смотрел на свои руки которые только что касались чужого тела, чужой боли. Потом посмотрел в лицо Чонгуку. Внутри всё кипело — от злости, от отчаяния, от того, что он всё ещё смотрел свысока. Побеждённый, но непокорённый. — Почему? — спросил Чимин. — Потому что я знаю — ты боишься меня даже сейчас. — Я не боюсь тебя. Чонгук усмехнулся сквозь разбитые губы. — Ты думаешь, я боюсь умереть? — сказал он. — Ты думаешь, что боль меня сломает? Ты ошибаешься Чимин. Он поднял глаза. В них не было страха. Было что-то другое — то, что заставило Чимина замереть. Презрение. Чистое, абсолютное презрение человека, который видит перед собой не врага, а жалкое подобие того, кем тот хочет казаться. — Ты боишься не меня. Не моих людей— Чонгук говорил тихо, почти шепотом. — Ты боишься, что он никогда снова не посмотрит на тебя так, как смотрит на меня. Ты боишься, что проиграл. Чимин сжал кулаки. — Заткнись. — Он любил тебя, — продолжал Чонгук. — По-настоящему. Искренне. Ты был для него всем. А теперь ты смотришь в его глаза и видишь там пустоту. Он не ненавидит тебя. Он даже не злится. Ему просто всё равно. И ты не можешь этого вынести. — Я сказал — заткнись! — Ты думал, что сможешь контролировать его. Как людей. Как всё. Но любовь не подчиняется приказам. Её нельзя запретить, нельзя купить, нельзя вырвать с корнем. Она либо есть, либо её нет. И у тебя ее больше нет. И тут Чимин ударил , но Чонгук не упал. Только голову откинул, сплюнул кровь на бетон. И снова посмотрел прямо. — Даже его ненависть была бы наградой для тебя, да? Потому что это были бы хоть какие-то чувства. А он просто вычеркнул тебя. Ты для него пустое место. Как и любой, кто пытается завладеть им силой. — Ты ничего не знаешь! — Я знаю главное. Ты слаб. Не потому что проигрываешь в войне. А потому что боишься проиграть в любви. И этот страх разъедает тебя изнутри. Ты уже не босс, не лидер, не тот, кто строит империю. Ты просто истеричка, которая не может смириться, что её бросили.    Чимин замер. Смотрел на Чонгука. Внутри всё кипело от злости, от боли, от того, что Чонгук оказался прав. Он боится. Не Чонгука. Не его силы. А того, что даже любовь, которая когда-то принадлежала только ему, больше не подвластна. Он потерял Юнги. Не тогда, когда тот ушёл. А тогда, когда впервые посмотрел на него не как на человека, а как на вещь. Когда решил, что любовь можно контролировать, подчинять, приказывать.Чимин усмехнулся. А потом ударил снова. И снова. И снова ,в ярости, в отчаянии, в попытке заткнуть тот голос внутри, который говорил правду.   Чонгук же сжимал зубы, чувствовал, как кровь заливает глаза, как мир плывёт, как боль становится всё сильнее. Но внутри была уверенность,он выдержит. Ради Юнги.    Дверь распахнулась. В подвал влетел охранник — бледный, с перекошенным лицом, с глазами, полными ужаса. — Господин! — выдохнул он. — Он… там… Юнги… он перерезал себе вены! Чимин замер. Рука с кулаком застыла в воздухе. Он медленно повернулся. — Что? — Он взял осколок от разбитой чашки, пока медсестра вышла.       Юнги ждал. Чимин ушёл за ним, оставив Юнги одного в этой белой комнате, с мыслями, которые разрывали голову на части. Юнги лежал, смотрел в потолок и внутри поднималась злость такая глубокая, древняя, та, что поднималась из самой глубины, когда терять уже нечего.Ноги начали чувствовать несколько дней назад. Сначала слабое покалывание, потом тепло, потом боль — такая острая, что хотелось кричать. Но он молчал. Не показал Чимину, не выдал себя ни единым движением. Ждал. Знал, что момент придёт. И он пришёл. Когда Чонгука привели, когда Юнги увидел его с болью в глазах, которую нельзя было вынести, внутри что-то проснулось, злость, которая поднялась из глубины и разлилась по венам, заставляя мышцы напрягаться, пальцы сжиматься, ноги… ноги почувствовали…..Юнги сжал зубы. Не сейчас. Ещё не время. Он дождался, когда медсестра вышла. Разбил чашку о край тумбочки завернув ее в край простыни. Взял осколок. Провёл по вене. Не глубоко — ровно настолько, чтобы потекла кровь. Много крови. Достаточно, чтобы тот, кто войдёт, подумал худшее.И стал ждать . Сжимал осколок в руке, чувствовал, как кровь капает на пол, как сердце бьётся ровно, как внутри всё замирает в ожидании.Дверь распахнулась. Чимин влетел в комнату — бледный, с перекошенным лицом, с глазами, полными ужаса. — Юнги!    Он кинулся к кровати, схватил его за руку, пытаясь зажать рану.И тут Юнги рванул, резко, неожиданно для Чимина. — Не трогай меня, — Ты ранен, тебе нужна помощь… — Мне нужно, чтобы ты отвёл меня к нему. Чимин замер. — Ты не можешь ходить… Юнги сел. Медленно, чувствуя, как каждый сантиметр даётся с трудом, как боль пронзает спину, как ноги дрожат от напряжения. Но он сделал это. Свесил ноги с кровати и встал Он шагнул и осколок в руке блеснул в свете лампы и оказался возле сонной артерии Чимина. — Я сказал: отведи меня к нему. — Ты не сможешь… — Посмотри на меня, — перебил Юнги. — Ты знаешь, что я сейчас сделаю, если ты не согласишься? Я перережу тебе горло.И мне все равно ,что со мной будет потом. Чимин сжал кулаки. — Ты блефуешь. — А ты проверь. Чимин смотрел в глаза Юнги. И видел там то, чего никогда не видел раньше. Абсолютную решимость. Человека, которому нечего терять. Человека, который готов умереть, чтобы спасти того, кого любит. — Хорошо, — сказал Чимин. — Я отведу тебя.    Они вышли. Юнги шёл, прижимая осколок к горлу Чимина, чувствуя, как ноги дрожат, как боль разрывает спину, как каждое движение даётся с трудом. Охранники замерли, увидев их. Пистолеты наготове, но никто не решался выстрелить. — Бросьте оружие, — сказал Чимин. — Но, господин… — Бросьте, я сказал! Оружие упало на пол. Юнги подтолкнул Чимина вперёд. — Иди. И не делай резких движений.     Они спустились в подвал. Тяжёлая дверь открылась, и свет лампы ударил в глаза, выхватывая из темноты фигуру. Чонгук сидел на стуле, привязанный, избитый, с кровью на лице, на рубашке, на руках. — Ты… — прошептал он.    Юнги не ответил. Шагнул вперёд, чувствуя, как ноги подкашиваются, как боль разрывает спину, как мир плывёт перед глазами. Но он стоял, сжимая осколок. — Развяжите его, — сказал он охранникам. Юнги прижал осколок к его горлу сильнее. — Я сказал — отвяжите. Быстро.