«По ту сторону присяги»

Он забыл о боли. О том, что ноги дрожат, что спина разрывается от напряжения, что кровь всё ещё капает с пальцев, сжимающих осколок. Забыл о страхе, о том, что его могут убить в любую секунду, о том, что он сам едва держится на ногах. Он увидел Чонгука избитого, привязанного к стулу, с кровью на лице, на рубашке, на руках и внутри что-то оборвалось. А потом загорелось.Юнги не помнил себя. Не помнил, как в его глазах погас последний свет сомнения. Не помнил, как стиснул зубы так, что они заскрипели. Он стал другим. Не тем Юнги, которого знал Чимин. Не тем Минджуном, которого боялись люди Чонгука. Кем-то третьим. Тем, кто живёт на грани, когда терять нечего. Тем, кто убивает не раздумывая.Чимин смотрел на него и чувствовал, как по спине бежит холод. Он знал Юнги много лет. Думал, что изучил его. Думал, что понимает каждую эмоцию, каждый взгляд, каждое движение. Но сейчас перед ним был кто-то другой. В глазах Юнги не было ни страха, ни сомнения, ни той привычной человеческой слабости, которая заставляет сомневаться перед смертельным шагом. Только ледяная, абсолютная готовность уничтожить. И Чимин понял: этот человек убьёт его. Не задумываясь. Не колеблясь. Просто потому что посмели тронуть того, кого он любит. — Развяжите его, — повторил Юнги. Голос был тихим, спокойный. Охранники не двигались. Смотрели на Чимина, ожидая приказа. Но Чимин молчал. Он не мог отвести взгляд от лица Юнги. От того, как напряжены его скулы. От того, как пальцы сжимают осколок, готовые в любой момент вонзиться в шею. От того, как глаза… боги, эти глаза. Тёмные, глубокие, и в них такая ненависть, такая сила, что Чимин на секунду забыл, как дышать. — Я сказал — отвяжите, — голос Юнги стал тише. И от этого страшнее. Охранник сделал шаг вперёд. Потом другой. Но в этот момент дверь подвала распахнулась. На пороге стоял человек Чимина с перекошенным лицом, с пистолетом в руке. Он не видел, что происходило. Не понимал, кто здесь враг, а кто жертва. — Господин! — крикнул он, наводя оружие на Юнги. Юнги не думал. Не просчитывал. Не сомневался. Он отпустил Чимина. Метнулся в сторону. Осколок упал на пол, звякнув о бетон. Рука выхватила пистолет из кобуры Чимина быстрее, чем тот успел среагировать. Одно движение и Чимин оказался безоружен. Пистолет был в руке у Юнги. Направлен на охранника.И тут выстрел. Громкий, резкий, разрывающий тишину подвала. Охранник не успел даже вскрикнуть. Пуля вошла прямо в лоб, отбросила его назад, и он рухнул на пол, заливая бетон кровью.Юнги стоял, сжимая пистолет, дымящийся ствол смотрел туда, где только что был живой человек. Его лицо было спокойным слишком спокойным для человека, который только что убил.Чимин замер. Смотрел на Юнги, и внутри него всё оборвалось. Он знал, что Юнги может быть жестоким. Знал, что он убивал раньше. Но это было по-другому. Сейчас же он действовал по другому. Сейчас он убил, потому что захотел. Потому что кто-то посмел угрожать тому, кто был ему дороже жизни. Чонгук тоже смотрел , смотрел на Юнги. Не верил. Не мог поверить в это холодное спокойствием на лице, какого он не видел ни у кого. Даже у себя.Юнги повернулся к Чимину. Сделал шаг. Потом другой. Теперь они стояли вплотную. Пистолет упирался Чимину в грудь. Юнги смотрел и в его глазах не было ничего человеческого. — Если ты сейчас не выпустишь нас, — сказал он тихо, следующий будешь ты. И мне плевать, кто ты. Полицейский, чудовище. Ты умрёшь здесь. На этом бетоне. Рядом со своим человеком.Чимин молчал. Смотрел в его глаза. И знал он не врёт. Юнги убьёт его. Не потому что хочет. Потому что должен. Потому что так нужно. Потому что ради Чонгука он готов переступить через всё через присягу, через закон, через себя. — Ты не сделаешь этого, — прошептал Чимин. — Хочешь проверить? Тишина стала абсолютной. Даже охранники замерли, не дыша. Чимин смотрел в глаза Юнги и видел там только тьму. И понимал: он проиграл, когда впервые поднял руку на того, кого Юнги полюбил. — Отойдите, — сказал Чимин охранникам. — Отвяжите его. Дайте им уйти. Охранники заколебались. Чимин повторил — громче, с той сталью в голосе, которая не терпит возражений. — Я сказал — отвяжите! Юнги не опускал пистолет. Смотрел, как охранники дрожащими руками развязывают верёвки, как Чонгук поднимается, шатаясь, держась за стену. Чонгук сделал шаг. Потом другой. Подошёл к Юнги, взял его за руку. Сжал пальцы. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. — Теперь да. Они пошли к выходу.Юнги не опускал пистолет. Смотрел на Чимина, пока дверь не закрылась.Чимин остался один. Стоял посреди подвала, смотрел на тело своего человека, на кровь, на бетон, и понимал он проиграл. Не потому что был слабее. А потому что любовь, которую он пытался удержать силой, выбрала другого. И он ничего не мог с этим сделать. — Уберите это, — сказал он охранникам. Охранники замерли. — Я сказал — уберите. И пришлите уборщиков. Я не хочу здесь ничего видеть. Они засуетились, подхватили тело, вынесли. Дверь закрылась. Чимин остался один. Стоял, сжимая кулаки, смотрел на дверь, за которой скрылись они. Чимин усмехнулся. — Ты победил……— сказал он в пустоту. — Ты просто забрал то, что принадлежало мне. И даже не попросил разрешения. Он прошёлся по комнате. Каждый шаг отдавался в голове пульсирующей болью. Внутри всё кипело, от злости, от унижения, от того, что связанный, избитый Чонгук посмел смотреть на него свысока. И в итоге победил. — Ты думаешь, что я сдался? Думаешь, что я позволю вам быть счастливыми? Нет. Он остановился у стены. Ударил кулаком. Бетон не дрогнул, только костяшки заныли. Но он не чувствовал боли. — Вы пожалеете, — прошептал он. — Оба. Ты, Чонгук, за то, что посмел забрать моё. Ты, Юнги, за то, что предал меня. Что выбрал его. Чимин закрыл глаза. Перед ними лицо Юнги. Когда он приставил пистолет к его груди. В глазах не было ничего. Ни любви, ни жалости, ни знакомого тепла. Только холод. Только готовность убить. — Ты не хотел меня убивать, — сказал он, будто оправдываясь перед пустотой. — Ты хотел, чтобы я страдал. Чтобы я понял, что потерял. Чтобы я смотрел на вас и задыхался от бессилия. Он открыл глаза. Подошёл к стене, где висела фотография. Старая, ещё с их первых дней. Улыбается, смотрит куда-то в сторону, и в глазах тот свет, который погас. — Я верну тебя, — сказал он. — Не сейчас. Не завтра. Но я верну. Даже если для этого придётся уничтожить всё, что ты любишь. Даже если для этого придётся убить его на твоих глазах. Ты будешь со мной. Если не по любви то по страху. Потому что я сделаю так, что тебе больше некуда будет идти. Чимин снял фотографию. Провёл пальцем по стеклу, по его лицу. — Ты думаешь, что нашёл счастье? Думаешь, что он сможет дать тебе то, что давал я? Он бросит тебя, Юнги. Все бросают. Все предают. А я… я буду рядом. Всегда. Даже если ты меня ненавидишь. — Ты будешь на коленях просить пощады, — прошептал он. — Когда поймёшь, что он не сможет тебя защитить. Когда увидишь, что весь мир против вас. Когда у тебя не останется никого, кроме меня. Ты вернёшься. А я… я решу, простить тебя или нет. Он вышел. Дверь закрылась. А в голове всё крутилось одно имя. Юнги. Юнги. Юнги. Тот, кого он любил. Тот, кого потерял. Тот, кто посмел выбрать другого. И Чимин поклялся себе , он не простит. Никогда. Даже если для этого придётся сжечь весь мир. Он уничтожит их. Их любовь. Их надежду. Их будущее. А потом, когда они будут раздавлены, когда у них не останется ничего, он придёт и заберёт то, что принадлежит ему по праву. Не по любви. По праву сильного. Потому что только так он может победить. Только так он может выжить. А иначе зачем всё это? Зачем кровь, ложь, предательство, если в конце не будет его? С победой. Или с Юнги. Или с ним самим, который давно уже перестал быть человеком.

***

   Чонгуки Юнги вышли на улицу. Ночь встретила их холодом и редкими фонарями, которые выхватывали из темноты кровавые разводы на одежде, на руках, на лицах. Юнги шёл, сжимая руку Чонгука, чувствуя, как тот шатается, как тяжело дышит, как каждое движение даётся ему с трудом. Но он не отпускал. Не мог. Потому что если отпустит Чонгук упадёт. А если упадёт может, не встанет. — Держись, — сказал Юнги. — Ещё немного. — Я нормально, — ответил Чонгук. Первый же отель, который попался на пути, оказался дешёвой гостиницей на окраине. Район, где не задают вопросов. Где за деньги можно купить молчание, а за молчание жизнь.Чонгук сунул под нос портье пачку денег. Тот посмотрел на их окровавленную одежду, на разбитые лица и кивнул. Не спросил ни о чём. — Четвёртый этаж, в конце коридора. Никто не побеспокоит. — Ещё бутылку виски и иголку с ниткой, — сказал Юнги. Портье удивлённо поднял бровь, но деньги сделали своё дело. — Через десять минут принесу. Комната была маленькой, с облупившимися обоями и запахом сырости. Но здесь было чисто. И тихо. И безопасно. По крайней мере, на одну ночь. Чонгук сел на кровать, тяжело опустившись на матрас, и сразу закрыл глаза. Юнги стоял рядом, смотрел на него, чувствуя, как внутри всё замирает. Кровь на лице Чонгука уже начала подсыхать, превращаясь в тёмные корки. Синяки расплывались, становясь багровыми, фиолетовыми, почти чёрными. Рубашка порвана, на руке глубокая рваная рана, которую нужно зашивать, иначе начнётся заражение. Юнги взял телефон Чонгука. Нашёл контакт Намджуна. Набрал. Трубку подняли после первого гудка. — Он жив, — сказал Юнги. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Мы в отеле на окраине. Я скину адрес. Приезжай. — Если с вами что-то случится, — голос Намджуна был ледяным. — Приедешь расскажем……—ответил Юнги и сбросил вызов. Отправил адрес. Через минуту пришёл ответ: «Буду через час». Юнги убрал телефон. Принесли виски и иголку с ниткой. Он протянул бутылку Чонгуку. — Выпей. — Я не пью— сказал Чонгук. — Сейчас будешь. Чонгук взял бутылку и выпил. — Ещё. Чонгук выпил еще. — Раздевайся, — сказал Юнги. — Ты меня для этого напоил?— усмехнулся Чонгук. — Я серьёзно. Чонгук стянул рубашку. В свете лампы стали видны все раны не только на руке, но и на груди, на рёбрах. Следы от ударов, от верёвок, от падений. Юнги сжал зубы. Внутри закипала злость. На весь мир, который позволил этому случиться. Он налил на рану виски. Чонгук зашипел, но не отстранился. — Терпи, — сказал Юнги. Он взял иглу и посмотрел на Чонгука. — Сейчас будет больно. Юнги вонзил иглу в кожу. Чонгук сжал зубы. Не издал ни звука. Только побелели костяшки сжатых кулаков, только вздулись вены на шее, только дыхание стало чаще. Юнги шил аккуратно, быстро, как делал это сотни раз. Профессионально. Но пальцы чуть дрожали не от страха, от того, что причиняет боль тому, кого любит. — Ты хорошо это делаешь, — сказал Чонгук, не открывая глаз. — Тренировался. — На ком? — На себе. Чонгук открыл глаза. Посмотрел на Юнги. Тот сидел рядом, склонившись над его рукой, и зашивал рану. Сосредоточенный, серьёзный, такой… красивый. В свете лампы его лицо было бледным, на скулах тени. Но глаза… глаза горели. Там было столько жизни, столько силы, что Чонгук забыл, как дышать. — Ты спас меня, — сказал он. — Это ты спас меня, — тихо сказал Юнги. — Если бы не ты, я бы давно сдох там. В той белой комнате. Он затянул последний узел. Откусил нитку. Посмотрел на Чонгука и встал. Медленно, чувствуя, как ноют мышцы, как боль в спине отдаётся в затылке, как ноги всё ещё дрожат от напряжения. Он подошёл к окну. Встал спиной к Чонгуку. Смотрел на ночной город, на редкие огни, на темноту, которая скрывала всё, что они оставили там, в особняке Чимина. — Я должен……. — начал он. Голос был тихим. — Объяснить. Почему я……. Зачем пришёл. Почему врал. Он замолчал. Слова застряли в горле, как осколки той чашки, которой он перерезал себе вены. Стыдно было. Смотреть в глаза Чонгуку стыдно. — Я не хочу слышать, — сказал Чонгук. Юнги замер. — Что? — Я не хочу слышать твои оправдания. — Но я должен… Юнги услышал, как скрипнула кровать. Как шаги —тяжёлые, неровные, но настойчивые приблизились к нему. И вдруг руки. Тёплые, сильные обхватили его за талию. Прижали к себе. Больно? Да. Сквозь ушибы, сквозь раны.Но Юнги не двинулся. Замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Чонгук… — начал он. — Молчи…прошу молчи… Губы коснулись его шеи. Легко, почти невесомо там, где бился пульс. Юнги выдохнул, непроизвольно запрокинув голову. Чонгук целовал медленно, будто изучая каждый сантиметр его кожи. Ниже. Ещё ниже. По позвоночнику, где сквозь тонкую ткань футболки чувствовалось тепло. — Ты… что ты делаешь? — прошептал Юнги. Чонгук не ответил. Взял в рот мочку его уха. Чуть прикусил. Провёл языком. Юнги зажмурился, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Как по телу разливается жар, как руки хотят сжать что-то ,его плечи, его спину, его самого. Голова откинулась на плечо Чонгука. Дыхание сбилось. — Чонгук, — выдохнул он. Тот не сказал ни слова. Просто развернул его. Резко, не спрашивая, не давая опомниться. И впился в его губы. Болезненно, жарко, так, что перехватило дыхание. Поцелуй был жёстким, требовательным и таким желанным. Чонгук целовал так, будто хотел выпить его до дна. Будто боялся, что если отпустит то потеряет навсегда. Руки скользили по спине, сжимали плечи, притягивали ближе, не давая ни миллиметра свободы.Юнги ответил. Сначала робко, боясь сделать больно, боясь, что это сон. А потом сдался. Позволил этому пожару сжечь себя. Позволил этим рукам держать его, этим губам целовать, этому человеку быть рядом. Он обхватил его лицо ладонями, провёл пальцами по разбитым скулам, по губам, которые стали его единственным спасением. Чонгук замер на секунду. Открыл глаза. Посмотрел на Юнги снизу вверх, из темноты, с такой болью и любовью, что у того перехватило дыхание. — Никогда, — прошептал Чонгук. — Никогда больше не уходи.     Чонгук снова поцеловал. Медленно, глубоко, проводя языком по нижней губе, заставляя Юнги выгнуться навстречу. Их дыхание смешалось, стало одним, горячим, рваным, необходимым как воздух. Чонгук прижал Юнги к себе, чувствуя, как бьётся его сердце так же громко, как своё. — Ты мой, — сказал он. И больше не было слов. Только поцелуй, который длился вечность. Только руки, которые не отпускали. Только тепло, которое согревало даже там, где, казалось, уже ничего не могло согреть.Огонь в комнате догорал, отбрасывая последние блики на их лица. Юнги стоял, прижавшись лбом к его лбу, чувствуя, как мир замирает. Всё, что было боль, страх, предательство, осталось там, за стенами этой маленькой комнаты. Здесь был только он. И Чонгук. И то, что нельзя назвать, но можно чувствовать каждой клеткой. Любовь. Не та, что в книгах или фильмах,но от этого не менее сильная.      Они сидели на полу. Спиной к кровати, плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга сквозь тонкую ткань одежды. Бутылка виски наполовину опустела, но пить уже не хотелось. Хотелось говорить. Юнги смотрел на свои руки. На шрамы, на ссадины, на кровь, которая уже начала засыхать.Внутри всё ещё болело не только тело, но и то, что глубже. То, что не зашить иглой, не залить виски, не залечить временем. — Я расскажу тебе всё, — сказал он. — С самого начала. — Пол года назад меня вызвали в главный офис без объяснений, — начал Юнги. Голос был тихим, ровным, но в нём чувствовалась та тяжесть, которую он нёс всё это время. — Сказали, что нужен человек внутри твоей организации. Что ты угроза. Что тебя нужно уничтожить. — Я согласился. Я видел, что творят наркотики. Видел детей, которые умирали от передоза. И мне сказали, что ты главный. Что ты заливаешь город дурью. — А потом? — спросил Чонгук. — А потом я пришёл в тот похоронный зал. Увидел тебя. Ты стоял у фотографии Хонсока и говорил так, будто прощался с братом. — Я тогда подумал: «Этот человек не может быть чудовищем». —Но я ошибался. Ты — чудовище. Просто не в том смысле, в котором я думал. Он повернул голову. Посмотрел на Чонгука. Тот смотрел прямо перед собой. — Я следил за тобой. Искал слабые места. Думал, что найду доказательства. А нашёл… тебя. — Что значит — нашёл меня? — голос Чонгука был тихим, почти неслышным. — Я полюбил тебя. Не знаю, когда это случилось. Может, в тот день, когда ты надел мне на запястье часы. Может, в саду, когда рассказал о своём первом убийстве. Может, в зале. Я не знаю. Я просто понял, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, внутри что-то переворачивается. Каждый раз, когда я вру тебе, мне хочется выть от боли. Каждый раз, когда ты рядом, я забываю, зачем пришёл. Он замолчал. В комнате было тихо, только где-то за окном шумел город. — Я даже благодарен Чимину, что он рассказал правду, — сказал Юнги. Чонгук резко повернулся. Схватил его за плечо, притянул к себе. — Не смей, — сказал он. Голос дрожал, срывался. — Не смей благодарить его. Он чуть не отнял тебя у меня. Он смотрел прямо в глаза. В его взгляде было отчаяние ,страх человека, который чуть не потерял самое дорогое. — Ты не понимаешь, — сказал он тише. — Когда я увидел тебя в той белой комнате… Когда ты лежал на кровати, бледный, с трубками… Я думал, что умру от того, что не могу тебя защитить. Юнги смотрел на него. На этого человека, который был главой клана, который убивал, чтобы выжить, который не боялся ни бога, ни чёрта. Сейчас перед ним был просто мужчина. Который любил. Который боялся потерять. Который был готов на всё, чтобы сохранить то, что у него есть. — Мне всё равно, кто ты, — сказал Чонгук. — Полицейский, Минджун, Юнги… Мне всё равно. Он притянул Юнги к себе. Обнял. Крепко, так, что затрещали кости. Но Юнги не сопротивлялся. Прижался в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Прости, — прошептал он. — Прости, что я врал. — Я прощаю. — Я не заслуживаю… — А я не заслуживаю тебя, — сказал Чонгук. — Но мы здесь. Вместе. И это главное. Они сидели так. На полу, среди кровавых бинтов. Два человека, которые прошли через ад на земеле и выжили. Потому что у них была любовь не та, что на страницах книг, а настоящая, которая не боится ни правды, ни боли, ни смерти. — Я люблю тебя, Чонгук, — сказал Юнги. — Я тоже люблю тебя — ответил Чонгук. Чонгук сидел, прислонившись спиной к кровати,Юнги чувствовал, как тот напряжён не телом, чем-то другим. Тем, что внутри, где живут тайны, которые не рассказывают даже самым близким. — Я тоже должен кое-что сказать тебе, — начал Чонгук. — О Чимине. — Да. Юнги повернул голову. Смотрел на его профиль, на скулы, на тени под глазами, которые стали глубже за эти дни. — Он — мой двоюродный брат. Тишина стала плотной. Юнги замер. — Что? — Его отец и моя мать были братом и сестрой. Моя мать предала семью, ушла с моим отцом. Её брат поклялся отомстить. Убил их. А меня оставил как трофей, как напоминание о том, что победил. Чонгук говорил спокойно, как будто рассказывал чужую историю. Но Юнги видел, как побелели его пальцы, сжимающие колено. — Он знал всё это время? — спросил Юнги. — Знал. С детства его отец воспитывал его в ненависти ко мне. Я враг. Я цель. Я тот, кого нужно уничтожить, чтобы доказать, что их род сильнее. — А мафия? — Юнги сглотнул. — Да. — Чонгук повернулся к нему. — Он волк в овечьей шкуре. Оборотень в погонах. Он контролирует половину чёрного рынка в Сеуле. Наркотики, оружие, люди всё через него. Он пришёл в полицию много лет назад, чтобы расчистить путь. Чтобы его никто не тронул. А теперь хочет уничтожить меня и стать единственным. Юнги смотрел на Чонгука и внутри всё кипело от злости, от боли, от понимания, которое приходило слишком поздно. — Я не знал, — прошептал он. — Я столько лет был рядом. Спал с ним в одной постели. Делил еду, мысли, планы. И не знал. Он замолчал. В голове всплывали картины, которые раньше казались неважными, а теперь складывались в одну страшную мозаику.Чимин, который говорил, что задержится на работе. А возвращался через три часа со странным блеском в глазах. Чимин, который просыпался среди ночи и уходил на кухню пить воду,а потом Юнги слышал тихие разговоры по телефону. Чимин, который знал о делах Чонгука больше, чем должен был знать обычный полицейский. — Он часто пропадал, — сказал Юнги. — На несколько часов. Говорил — оперативная работа. Я не спрашивал. Доверял. Он провёл рукой по лицу. — Боже, как я мог быть таким слепым? — Ты любил его, — сказал Чонгук. — Любовь делает слепым. Я тоже был слеп. — И я тоже врал. — Но ты не предавал, — сказал Чонгук. — Есть разница. Ты врал, потому что должен был. Он врал, потому что хотел. Он выбирал быть чудовищем. Юнги молчал. Смотрел на свои руки. На шрамы, которые останутся навсегда. Как и память о том, кто спал рядом с ним, кто шептал слова любви, кто целовал его перед сном. — Он не остановится. Теперь он хочет уничтожить нас обоих. Юнги поднял взгляд. — Тогда мы его уничтожим первыми. Чонгук усмехнулся. — Теперь ты говоришь как я. — Я учился у лучших. — Что будем делать? — спросил Юнги. — Сначала подлечимся, — сказал Чонгук. — Потом покажем ему, что значит связываться с нами.

***

    Юнги уснул первым. Голова упала на плечо Чонгука, дыхание стало ровным, . Во сне он выглядел спокойным , без напряжения, которое держало его всё это время. Просто человек. Который устал. Который заслужил отдых.Но Чонгук не спал. Смотрел, на свои руки разбитые, в крови, в ссадинах. Внутри всё кипело. Не от боли. От того, что он не смог простить. С самого первого дня, когда Юнги переступил порог его дома. Намджун говорил ему не раз, не два, не десять. «Он не тот, за кого себя выдаёт. Проверь его. Не доверяй ему». А он не слушал. Не хотел слушать.Чонгук закрыл глаза. Перед ними всплыли картины , которые он игнорировал, отмахивался, забывал.    Первый день. Юнги в похоронном зале. Слишком спокойный для человека, который потерял единственного родственника. Ни слез, ни того отчаяния, которое бывает у людей, когда умирает близкий. Только холод.    Вопросы о Хонсоке. Он знал всё. Каждую деталь, каждую мелочь. Даже те, которые нельзя было знать. Чонгук тогда подумал может, братья были ближе, чем казалось. А теперь понимал: это была подготовка. Легенда, выстроенная до мелочей.    Тот день, когда Юнги спас его от пули. Чонгук тогда подумал это преданность. А сейчас… сейчас он понимал. Это была часть игры. Если бы Чонгук погиб, Юнги потерял бы доступ к информации.     Ангар. Пистолет в руке. Убийство без колебаний. Чонгук тогда восхищался его хладнокровием. А сейчас… сейчас он понимал: Юнги убивал не в первый раз. И не в последний. Он был полицейским. Убийство было частью его работы.   И самое главное тот разговор. Когда Юнги сказал: «Я люблю тебя». Чонгук тогда поверил. А сейчас… сейчас он не знал, чему верить. Потому что любовь и ложь шли рука об руку. И он не мог их разделить.    Чонгук открыл глаза. Посмотрел на Юнги. На его спокойное лицо, на тени под глазами, на губы, которые шептали что-то во сне. И внутри всё разрывалось от любви, от ненависти, от того, что он не мог выбрать. Не мог решить, что важнее правда или чувства. «Ты предал меня. Ты врал мне каждый день. Каждую минуту. А я… я ничего не замечал. Не хотел замечать.» Он провёл рукой по лицу. — Те-ря-ешь хват-ку, Чон Чонгук, — прошептал он, разделяя каждое слово, будто пробуя его на вкус.    Он смотрел на Юнги и не знал, что делать. Убить? Не мог. Отпустить? Тоже не мог. Простить? Может быть. Но не сейчас. Слишком свежа рана. Слишком много лжи. Слишком много боли.Чонгук осторожно, чтобы не разбудить, убрал голову Юнги со своего плеча. Положил на подушку. Встал. Подошёл к окну. Город внизу спал, миллионы огней, миллионы жизней, миллионы тайн. А он стоял и думал о том, что его жизнь теперь разделилась на «до» и «после». До того, как он узнал правду. И после. И он не знал, как жить в этом «после». Я люблю тебя, Юнги или кто ты там, но я не знаю, смогу ли простить.    Он повернулся и еще раз посмотрел на Юнги. Тот спал и Чонгук понял: он не сможет убить его. Не сможет отпустить. Сможет только… любить. Даже если это будет стоить ему всего. Даже если это разрушит его. Даже если это неправильно. «Чудовище, — сказал он себе. — Ты — чудовище. Но даже чудовища любят.» Но Чонгук не видела главного Юнги не спал.Годы подготовки сделали своё дело. Юнги научился оставаться в сознании даже когда тело требовало отдыха. Даже когда мышцы расслаблялись, а сердце билось ровнее, его мозг продолжал работать.Он слышал всё. Каждое слово, каждый шёпот, каждый вздох. То, как Чонгук произнёс его имя. То, как его голос дрожал, когда он говорил о предательстве. То, как он назвал себя чудовищем.И то, самое главное , тишину, которая наступила после. Юнги лежал с закрытыми глазами и понимал , что Чонгук не простит. Потому что предательство это не та рана, которая заживает со временем. Она рубцуется, ноёт, напоминает о себе в самые неожиданные моменты.А Юнги предал. И самое страшное, что даже не Чонгука а себя. Свою присягу. Свой долг. Всё, во что верил.А теперь у него был выбор. Два пути. И ни один не вёл к счастью. Путь первый: подыграть. Делать вид, что не знает. Строить из себя влюблённого, который ничего не понял. Ждать, когда Чонгук примет решение. И, возможно, умереть. От его рук. Путь второй: закончить то, ради чего он сюда пришёл. Выполнить приказ. Отдать честь присяге. Уничтожить Чон Чонгука. И навсегда потерять того, кто стал для него важнее жизни.     Юнги сжал зубы. Глаза защипало, но он не позволил себе сломаться. Не здесь. Не сейчас. «Я не могу сделать этот выбор.Решать должен он.» И это было самым страшным. Оставить свою судьбу в руках человека, которому он доверял, которого любил, которого предал. Потому что только так было правильно. Потому что он не имел права решать за двоих.Юнги лежал, чувствуя, как бьётся сердце Чонгука рядом, под его пальцами, и понимал: ничего уже не будет как раньше. Ни их совместных расветов, когда Чонгук ворчал, что кофе слишком горячий. Ни их споров в кабинете, когда Юнги бросал вызов, а Чонгук улыбался краем губ. Ни тех ночей в саду. Всё это осталось там, в другой жизни. Которую они уже не вернут.

***

    А в это время в особняке Чимина горел свет. Он стоял у карты, размечал точки, куда наносить удары. Вокруг суетились люди, докладывали, получали приказы. Но он их не слышал. Думал о своём. «Он проиграл битву, но не войну.» Чимин провёл пальцем по карте, остановился на точке, где была отмечена гостиница. Та самая, где сейчас были Юнги и Чонгук. Он знал. Знал всё. И ждал. Потому что время работало на него. — Они думают, что выйграли, — сказал он в пустоту. — Глупцы…. Он усмехнулся с тем безумством, которое появляется, когда человек теряет последние тормоза. — Я уничтожу тебя, Чонгук. Но сначала заберу всё, что тебе дорого. Клан. Деньги. Власть. А потом и его. Он повернулся к карте. Провёл пальцем по лицу Юнги, которое было приколото к стене. — Ты вернёшься ко мне, Юнги. Чимин вышел из кабинета. Оставив за собой тишину, которую нарушало лишь тиканье часов. Они отсчитывали время до того момента, когда его план должен был осуществиться.