Пока горит звезда V: Возвращение света.

«Самое страшное — не потерять сердце. Самое страшное — жить без него.» ————— Они больше не спорили. Слова закончились слишком резко, словно оборвались на самой высокой ноте, и после них осталась тишина — не пустая, а тяжёлая, наполненная всем тем, что так и не было сказано, всем, что было сказано слишком поздно, и всем, что уже невозможно было исправить. Рунбора и Эннон сидели на краю обрыва. Совсем рядом. Настолько близко, что при желании могли бы коснуться друг друга плечами. И в то же время между ними будто пролегла невидимая пропасть, куда глубже той, что уходила вниз под их ногами. Ночь мягко окутала всё вокруг. Небо было почти чёрным, усыпанным звёздами, которые здесь, вдали от города, казались ярче и живее, словно каждая из них наблюдала за ними, молчаливо и безучастно. Луна поднялась достаточно высоко, заливая их холодным светом, который ложился на плечи, на волосы, на руки, делая их силуэты чуть размытыми, нереальными, как будто они находились не здесь, а где-то между мирами. Рунбора сидел, свесив ноги вниз, позволяя им свободно покачиваться над обрывом, не касаясь земли. Он смотрел вверх. На небо. Но не потому, что искал там что-то конкретное. Скорее потому что так было легче, чем смотреть на Эннона. Легче, чем снова встретиться с тем взглядом, в котором уже не было прежнего понимания. Его лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным для того, что происходило внутри. Мысли медленно, но настойчиво возвращались к тем словам. К каждой интонации. К тому, как Эннон отстранился. К тому, как сказал, что они не могут быть вместе. К тому, как в его голосе звучала не жестокость, а страх. И от этого становилось ещё больнее. Рунбора тихо выдохнул, почти незаметно, словно боялся нарушить даже эту хрупкую тишину, и едва заметно сжал пальцы, но почти сразу расслабил их, не позволяя себе зацепиться за это напряжение. Он не знал, что делать. Впервые за долгое время — действительно не знал. Эннон, сидя рядом, обнимал себя за колени, подтянув их ближе к груди, словно пытался удержать себя в каком-то одном состоянии, не развалиться окончательно, не рассыпаться под тяжестью мыслей. Он смотрел вниз. В темноту. В ту самую глубину под обрывом, где не было ничего, кроме смутных очертаний и ощущения пустоты. И, возможно, именно поэтому он не отводил взгляд. Потому что эта пустота казалась честнее, чем всё, что происходило в его голове. Мысли не давали покоя. Они возвращались снова и снова. К одному дню. К одному решению. К одному моменту, который, судя по словам Рунборы, изменил всё. Орунис. Имя отзывалось внутри неприятным холодом. Он пытался вспомнить. Поймать хоть что-то. Любую деталь. Любой намёк. Когда это было?.. Как это произошло?.. Почему я…? Память будто ускользала, оставляя после себя только ощущение, что он что-то упустил. Что-то важное. Что-то, что сейчас могло бы всё объяснить. Его пальцы чуть сильнее сжали ткань на коленях. Дыхание стало глубже. Он даже не пытался его скрыть. Потому что сил на это уже не оставалось. Самое страшное было не в том, что он, возможно, сделал. А в том, что кто-то другой знал об этом больше, чем он сам. И этим кем-то был Рунбора. От этой мысли внутри что-то неприятно сжималось. Не от недоверия. А от потери. Потери части себя, которую он даже не осознавал. Ветер мягко прошёлся по краю обрыва, зацепив их одежду, чуть растрепав волосы, принеся с собой прохладу ночи. Он коснулся лица Эннона, но тот даже не моргнул. Рунбора на секунду перевёл взгляд в сторону. На него. Задержал его чуть дольше, чем собирался. Скользнул по силуэту. По сжатым плечам. По рукам, которые держали себя слишком крепко. И в этом жесте было столько уязвимости, что что-то внутри болезненно откликнулось. Он хотел что-то сказать. Хоть что-то. Но слова не находились. Любые казались либо слишком слабыми, либо слишком тяжёлыми. И поэтому он снова посмотрел вверх. Потому что так было проще. Потому что так не нужно было выбирать слова, которые могли всё разрушить ещё сильнее. Они сидели рядом. Так близко, что между ними было всего несколько сантиметров. И в то же время — так далеко, что ни один из них не решался сделать это маленькое движение, чтобы сократить это расстояние. Тишина между ними не была пустой. Она была наполнена: чувствами, которые не находили выхода. Словами, которые застряли где-то внутри. И страхом. Общим для них обоих. Потому что каждый из них понимал одно и то же. Тишина вокруг оставалась прежней, но внутри Эннона она больше не была спокойной, потому что что-то в его сознании медленно сдвигалось, словно старая, застрявшая дверь наконец начала поддаваться, пропуская сквозь узкую щель обрывки того, что должно было оставаться забытым. Сначала это было почти неуловимо лёгкое ощущение, будто он уже когда-то видел это место, слышал эти звуки, чувствовал этот холод, но затем ощущение стало плотнее, тяжелее, и в сознании вспыхнул первый образ, резкий и чужой, как удар. Перед глазами возникло отражение в зеркале, тёмном, словно покрытом тонкой плёнкой пыли или копоти, и в этом отражении стоял он сам, но при этом это был не он, по крайней мере не тот, каким он себя знал. Черты лица казались более жёсткими, взгляд — холоднее и глубже, а глаза горели насыщенным рубиновым светом, от которого по коже пробегал неприятный холод, словно этот взгляд принадлежал существу, давно переставшему быть человеком. За его спиной что-то двигалось, и это не были ни крылья, ни тени в привычном смысле — это были странные, живые отростки, медленно извивающиеся, нарушающие форму его силуэта и делая его фигуру чем-то неправильным, пугающе искажённым. Эннон едва заметно дёрнулся, но образ не исчез, наоборот, стал ещё ярче, словно память пыталась дожать его, заставить увидеть больше. В следующую секунду всё сменилось слишком резко, без перехода, без подготовки, и он уже не смотрел в зеркало, а будто находился внутри самого момента, ощущая происходящее не как наблюдатель, а как участник. Чьи-то руки потянулись к его груди, холодные и уверенные, и прежде чем он успел осознать, что происходит, последовала резкая боль, всепоглощающая, настолько сильная, что она не оставляла места ни для крика, ни для мысли. Он видел это ясно, до невозможности отчётливо, как из его груди вырывают сердце, ещё живое, с кровью и теплом, и в тот момент, когда оно покидает тело, внутри не становится пусто так, как должно было бы. Потому что что-то остаётся. Душа не уходит. Она остаётся внутри тела, лишённого сердца, и это ощущение неправильности, невозможности происходящего бьёт сильнее, чем сама боль, потому что так не должно быть, потому что это нарушает всё, что он когда-либо знал о жизни и смерти. Эннон резко вдохнул, словно вынырнул из воды, и реальность вернулась не сразу, а волной, накрывая его постепенно: холод ночного воздуха, запах леса, шорох ветра и, поверх всего этого, резкий, оглушающий звук, который разорвал тишину так неожиданно, что он даже вздрогнул. Рёв мотора. Громкий, тяжёлый, слишком быстрый для этого места. Рунбора тоже поднял голову почти одновременно с ним, и их взгляды синхронно повернулись в сторону дороги, где на огромной скорости пронёсся чёрный мотоцикл, оставляя за собой лишь размытый след и короткое ощущение движения. На нём было двое — водитель и пассажир, и даже за это короткое мгновение в их силуэтах было что-то до боли знакомое, что не дало Эннону остаться на месте. Рунбора нахмурился, провожая их взглядом, в котором уже появилось напряжение и настороженность, и тихо, почти недовольно произнёс, что в такое время и в таком месте вряд ли кто-то стал бы просто так гонять на такой скорости, но он не успел договорить, потому что рядом с ним уже изменилось всё. Эннон резко поднялся на ноги, словно внутри него щёлкнуло что-то важное, связав увиденные обрывки памяти с происходящим сейчас, и, не теряя ни секунды, направился к своему мотоциклу быстрым, уверенным шагом, в котором больше не было той растерянности, что была ещё несколько минут назад. Рунбора сразу же поднялся следом и догнал его, не давая просто уйти, потому что слишком хорошо видел это состояние — резкое, опасное, когда человек цепляется за первую найденную зацепку и готов идти за ней, не думая о последствиях. — Ты куда? — спросил он, стараясь держать голос ровным, но напряжение всё равно прорезалось в интонации. — Это был он, — ответил Эннон, не останавливаясь и даже не оборачиваясь сразу, словно боялся, что если замедлится, то потеряет эту хрупкую связь с воспоминанием. Рунбора замер на долю секунды, прежде чем переспросить, уже более настороженно. — Кто? Эннон всё же повернул к нему голову, и в его взгляде теперь была чёткая, собранная решимость, перемешанная с остатками того страха, который он так и не успел до конца подавить. — Орунис, — тихо сказал он, и после короткой паузы добавил, чуть нахмурившись, — и с ним… Никита, кажется. Он почти дошёл до мотоцикла, когда Рунбора догнал его и, не раздумывая, схватил за запястье, останавливая. Хватка была крепкой, но в ней не было грубости — только попытка удержать, заставить остановиться хотя бы на секунду и объяснить. — Подожди, — сказал он, чуть сильнее сжав пальцы, — ты сейчас серьёзно собираешься просто сорваться за ними? Эннон остановился, но не вырвался, лишь повернулся к нему, и в этом взгляде было слишком много всего сразу: напряжение, решимость и что-то ещё, более глубокое, связанное с тем, что он только что увидел. — Я вспомнил кое-что, — ответил он тише, но при этом увереннее, чем раньше, — не всё, но достаточно, чтобы понять, что это не случайность. Он на секунду отвёл взгляд в сторону дороги, по которой уехал мотоцикл, словно мысленно продолжая их маршрут. — В той стороне находится штаб Красного Факела, — добавил он, и этого было достаточно, чтобы Рунбора понял, к чему всё идёт. Несколько секунд он молчал, не отпуская его руку, обдумывая услышанное, сопоставляя факты и внутренне уже принимая решение, которое было очевидным. — И ты хочешь туда поехать, — сказал он, не спрашивая, а скорее констатируя. — Я хочу убедиться, — коротко ответил Эннон, и в этом ответе не было ни сомнения, ни попытки оправдаться. Рунбора медленно выдохнул, ослабляя хватку, но не сразу отпуская его, словно давая себе ещё одну секунду, чтобы окончательно принять это. — Один ты туда не поедешь, — сказал он спокойно, но без возможности для спора. Эннон чуть наклонил голову, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то почти прежнее, знакомое. — Я и не собирался. Они разошлись каждый к своему мотоциклу, двигаясь почти синхронно, как будто это было чем-то привычным, отработанным, несмотря на всё, что произошло между ними несколькими минутами ранее. Двигатели ожили почти одновременно, разрывая ночную тишину низким, вибрирующим звуком, который на этот раз звучал уже не хаотично, а целенаправленно, как начало чего-то нового. Рунбора на мгновение повернул голову в сторону Эннона, задержав взгляд, но ничего не сказал, потому что сейчас слова были уже не нужны. ——— Тяжёлая дверь в главный зал открылась медленно, с глухим, тянущимся звуком, словно само пространство за ней не спешило впускать кого-либо внутрь, и за порогом сразу же раскрылась тьма, густая, плотная, почти осязаемая. Зал был огромным. Но при этом казался замкнутым. Стены терялись в темноте, а единственным источником света служили массивные колонны по углам, внутри которых текла лава, медленно, вязко, отбрасывая на пол и фигуры людей, дрожащие оранжевые отблески, и тусклая красная подсветка под потолком, создающая ощущение постоянного, давящего полумрака. Свет здесь не освещал. Он лишь подчёркивал тени. Их было слишком много. По залу, почти бесшумно, двигались люди. Если их вообще можно было так назвать... Учёные Красного Факела выглядели одинаково до пугающей степени: синие рубашки, идеально выглаженные, чёрные штаны, белые кроссовки, которые даже не издавали звука при движении, и маски — гладкие, белые, без каких-либо эмоций, плотно прилегающие к лицу так, будто были его частью. Они не скрывали лица. Они их стирали. Единственное, что отличало одного от другого — это цвет волос, кожа, да и то не всегда, потому что многие из них казались почти идентичными, словно были не просто людьми, а копиями, сделанными по одному и тому же шаблону. В эту тишину, в этот холодный порядок первым вошёл Давид. Он шагнул вперёд легко, уверенно, словно возвращался не в лабораторию, а на сцену, и, раскинув руки в стороны, будто обнимая весь зал, с лёгкой, почти насмешливой улыбкой произнёс, что рад снова видеть их всех, что, как оказалось, его не так просто отправить на тот свет, и что, если честно, он изначально знал, что вернётся, поэтому им не стоило так расслабляться. В его голосе не было ни тени сомнения. Только уверенность. Та самая, от которой становилось не по себе. Позади него шёл Никита. Спокойно, без лишней спешки. Его взгляд скользил по фигуре Давида, и в нём читалась лёгкая, почти привычная усмешка, в которой не было ни удивления, ни восхищения — скорее понимание. Потому что для него Давид всегда был разным. Существовало два. Первый — Орунис. Холодный, вальяжный, почти лениво жестокий, тот, кто смотрел на своих подчинённых как на инструмент, на души — как на ресурс, и вёл себя так, словно весь мир был для него лишь полем для экспериментов. И второй — просто Давид. Тот, кто позволял себе быть другим. Только рядом с теми, кого он действительно считал своими. Лукас. Его приёмный сын, к которому он относился так, словно тот был единственным настоящим сокровищем в мире, чем-то, что нельзя потерять ни при каких обстоятельствах. И Никита. Который, сам того не отрицая, занимал рядом с ним особое место. С ними Давид менялся. Становился мягче и теплее. Иногда даже живее. Но эта сторона всегда была опаснее. Потому что именно она могла превратить его из наблюдателя в того, кто способен разорвать само будущее, лишь бы защитить то, что считает своим. Учёные в зале почти не отреагировали. Лишь короткие кивки. Сдержанные и привычные. Они уже давно знали, кто перед ними. И что от него ждать. Давид прошёл дальше, не останавливаясь, словно ему не нужно было ни приветствие, ни внимание, и спустился чуть ниже, туда, где один из сотрудников как раз просматривал документы. Но этот человек отличался: чёрная одежда с резкими оранжевыми вставками. Та же маска, но уже чёрная, с яркими, почти светящимися оранжевыми глазами. И медовые волосы, собранные в хвост. Сторонник. Один из тех, кто не сидит здесь. Кто выходит наружу. Кто ходит по миру. Ищет и находит брошенные, сломанные и не упокоенные души, и приносит их сюда. Туда, где они перестают быть тем, чем были. Где Давид превращает их в мифов. И не только души. Людей тоже. Таких, как Гимад. Таких, как Эннон. Отчаявшихся. Готовых на всё. Готовых отдать себя, лишь бы получить шанс изменить будущее. Давид остановился рядом, чуть наклонился, заглядывая в бумаги, которые держал сторонник, и несколько секунд просто молча читал, скользя взглядом по строкам, словно оценивая не информацию, а её ценность. Затем он выпрямился и почти равнодушно произнёс: — Эту душу можно отпустить. Она мне больше не нужна. Он чуть наклонил голову, будто добавляя мысль, которая и без того уже была ясна. — Орден всё равно уже жив. И затем, ещё тише, почти небрежно: — Да и изначально она мне была не нужна. Никита, стоявший позади, едва заметно вскинул бровь. Ему не нужно было уточнение. Не нужно было имя. Он понял сразу. Слишком быстро и точно. Эннон. И в этой мысли было что-то неприятное. Потому что, зная Давида… Он ничего и никогда не делает просто так.