Пока горит звезда V: Возвращение света.

«Даже тот, кто видит всё… может не заметить главное.» ————— Двери главного зала ещё не успели до конца закрыться после недавнего движения, как в пространство ворвался быстрый, сбивчивый шаг. Лукас двигался почти бегом, не обращая внимания ни на учёных, ни на холодный порядок вокруг. Белые волосы были собраны в широкую, чуть растрёпанную косу, будто он делал её наспех, не заботясь о том, как выглядит, а алые глаза, слишком беспокойные, метались по залу в поиске только одного человека. И нашли. — Отец! Голос сорвался почти на крик. Он не замедлился ни на шаг, наоборот — ускорился, и уже через мгновение врезался в Давида, обхватывая его руками так крепко, будто боялся, что если отпустит — тот снова исчезнет. Давид среагировал мгновенно. Как будто и не было секунды между холодным расчётом и этим моментом. Его руки сомкнулись на Лукасе, притягивая ближе, надёжно, почти жадно, и в этом движении не было ни тени той вальяжной отстранённости, с которой он разговаривал с остальными. — Всё хорошо, — тихо, но уверенно произнёс он, чуть наклоняя голову к его плечу. — Я здесь. Короткая пауза. Пальцы едва заметно сжались сильнее. — И больше не уйду. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на него, скользя взглядом по лицу, словно проверяя, не сломалось ли что-то, не исчезло ли. — Как ты? Лукас сжал губы, отвёл взгляд всего на секунду, будто не хотел сразу отвечать, а потом всё же буркнул, стараясь звучать ровно, но в голосе всё равно проскальзывало напряжение: — Нормально… насколько это вообще возможно. Он фыркнул тихо, почти раздражённо. — Я знал, на что ты идёшь. Но это не значит, что было не больно. Его пальцы на ткани одежды Давида сжались сильнее, прежде чем он всё же отпустил, делая шаг назад, но не уходя далеко. — Слышать, что ты мёртв… — он скривился, словно само слово было неприятным на вкус. — И стоять там с твоей маской в руках. Короткий, резкий выдох. — Это… было не так, как ты, наверное, себе представлял. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то тёмное. — И это ещё не всё. Перед отмоткой времени я едва не сдох. Слова прозвучали резко, почти сухо. — Те твари, что появились у машины… они были слишком сильными. Он медленно покачал головой, словно сам не до конца верил в то, что говорит. — Я не помню, чтобы ты рассказывал о них. Их… не должно было быть, верно? Тишина в зале будто стала плотнее. Давид не ответил сразу. Его взгляд, до этого мягкий, почти тёплый, медленно изменился — стал глубже, холоднее и сосредоточеннее. Он поднял глаза. И встретился взглядом с Никитой. Они оба поняли. Восемьдесят четыре тысячи исходов. Восемьдесят четыре тысячи вариантов будущего, которые Давид уже видел, просчитывал, перебирал, ломал и собирал заново. И ни в одном из них, не было этих существ. Ни в одном. Мысль не вызвала паники. Но что-то другое. Более опасное. Интерес с примесью раздражения. И едва заметной настороженности. Потому что это означало только одно: Кто-то вмешался. Кто-то вплёл новую ветку в ткань будущего так, что её не было видно даже ему. Даже сейчас, прокручивая варианты, он не находил её следов — словно она появилась извне. Чужая. Непредсказуемая. Нарушающая правила. Взгляд Давида стал чуть уже. Улыбка исчезла. — Интересно… — тихо произнёс он, больше для себя, чем для кого-либо ещё. Кто-то умеет играть. И теперь вопрос был не в том, что произошло. А в том… — Кто, — почти неслышно, с лёгкой тенью улыбки, добавил он, — решил переписать будущее? И где-то глубоко внутри этой тишины родился второй вопрос. Более опасный. Более тихий. И как долго Он уже это делает? Никита не сразу понял, что именно изменилось. В зале по-прежнему стояла та же тишина, прерываемая лишь редкими шагами учёных и глухим, вязким шёпотом лавы в колоннах, свет всё так же лениво скользил по маскам, превращая лица в безликие отражения, и ничего, казалось бы, не выбивалось из привычного порядка. Но что-то всё равно было не так. Это не было звуком. И не движением. Это было ощущение. Тонкое, почти неуловимое, как холодный сквозняк, которого не должно быть в закрытом помещении, как тихий шёпот на границе восприятия, который ты не слышишь, но точно знаешь — он есть. Чуйка, та самая, что не раз спасала ему жизнь. Она не кричала. Она просто настойчиво тянула назад. Никита едва заметно нахмурился и, не делая резких движений, обернулся. Туда, где ещё несколько секунд назад не было никого. Теперь там стоял он. Фигура возникла так, будто не вошла в зал, а появилась, вписалась в пространство, заняла место, которое всегда было для неё предназначено. Строгий серый костюм. Белый воротник, идеально подчёркивающий линию шеи. Кожа — слишком белая, почти лишённая живого оттенка. И глаза. Чёрные, пустые, не в переносном смысле. В них действительно ничего не было — ни блика, ни отражения, ни глубины. Будто кто-то вырезал из них саму суть взгляда. Чёрно-серые волосы мягко спадали, не выбиваясь ни на прядь, словно даже ветер не имел права касаться их. Пустой Человек. Никита узнал его сразу. Даже если бы не хотел. Воспоминания не пришли резко: они поднялись медленно, вязко, как будто кто-то специально вытягивал их из глубины, заставляя прожить заново: Тот день. Штаб Эпсилона. Холод. Чужие руки. Как его вырвали из привычного мира, не оставив ни выбора, ни возможности сопротивляться. Как принесли сюда. Как Давид... нет, тогда ещё не совсем он… вплёл в его душу что-то чужое, что-то, что должно было защищать, но при этом не принадлежало ему. Мистическая копия. Отражение. Щит. И затем — сон. Тяжёлый, искусственный, навязанный заклинанием. Но даже тогда, сквозь эту вязкую тьму, сквозь навязанную тишину, он услышал голос. И сейчас этот голос стоял перед ним. Пустой Человек не двигался. Он просто смотрел. Точнее — был направлен в сторону Никиты, потому что назвать это взглядом было сложно. Иногда его голова едва заметно наклонялась, будто он прислушивался. Не к словам. К сердцебиениям каждого, кто находился в зале. Будто для него именно это было настоящей речью. Никита медленно выдохнул. Глубже, чем нужно. И всё же спросил, тихо, почти спокойно, хотя в голосе проскользнула та самая трещина, которую он обычно не позволял никому слышать: — Это правда? Ты… мой отец? В этот момент Давид резко поднял голову. Как будто только сейчас заметил присутствие ещё одного игрока в этой сцене. И это само по себе уже было странно. Лукас, стоявший рядом, чуть повернул голову, взглядом находя фигуру Пустого Человека, и почти сразу же, неосознанно, сжал Давида крепче, обнимая его, но не от страха. Будто боялся, что если ослабит хватку — тот снова исчезнет. Давид не оттолкнул его. Не отстранился. Его ладони спокойно легли на плечи Лукаса, удерживая, давая ту самую опору, в которой тот нуждался, но сам он уже полностью переключился на происходящее, наблюдая. Пустой Человек чуть выдохнул. Если это вообще можно было назвать выдохом: — Да. Одно слово. Простое. И от этого ещё тяжелее. — Всё это правда. Он сделал едва заметный шаг вперёд, не нарушая дистанцию, но обозначая своё присутствие ещё чётче. — Я наблюдал за тобой с самого твоего рождения. Его голос не менялся. Не становился мягче. Не становился теплее. Он оставался пустым. — Иногда вмешивался. Останавливал тех, кто мог тебя убить. Никита не ответил. Он просто стоял, глядя на него, и в голове, как треснувшее зеркало, начинали складываться куски того, что он считал своей жизнью. Все те моменты, где ему “повезло”. Где кто-то не успел. Где что-то пошло не так — в его пользу. Он всегда списывал это на случайность. На навыки. На удачу. А теперь… Оказалось, что за этим стоял кто-то. Кто-то, кого он знал. Кто-то, кто не имел права быть там. Горло сжалось. Но он не позволил этому выйти наружу. Потому что это было не просто открытие. Это было разрушение. Ведь все эти годы он жил с одной простой истиной: у него нет отца. Только мать. И даже её у него забрали. Эпсилон вырезал эту часть жизни, без возможности восстановить. Обрезал все пути. Все связи. Сделал так, чтобы для неё он остался пропавшим, или даже мёртвым, девятилетним ребёнком, который однажды просто исчез. А не тем, кем он стал сейчас. Не агентом. Не бойцом. Не мифоискателем. Не тем, кто каждый день рискует собой ради мира, который даже не знает его имени. Никита медленно вдохнул. И впервые за долгое время не нашёл, что сказать. Потому что любые слова в этот момент звучали бы слишком пусто. Несколько минут после слов Пустого Человека в зале держалась странная, вязкая тишина, будто само пространство пыталось переварить сказанное, уложить его в привычную логику, но не могло — слишком многое в этой сцене шло против неё. Давид наблюдал с лёгким прищуром, в котором не было ни удивления, ни растерянности — только работа мысли, быстрая, точная, цепляющаяся за каждую деталь. Затем он медленно перевёл взгляд на Лукаса и чуть сжал пальцы на его плечах, возвращая внимание к себе. — Лукас, — спокойно произнёс он, и в голосе снова появилась та мягкость, которую он позволял себе только рядом с ним, — отведи их в комнату Айци. Лукас моргнул, словно на секунду выпал из происходящего, затем перевёл взгляд на Никиту и Пустого Человека, и в его глазах мелькнуло лёгкое замешательство. Никита тоже посмотрел на Давида вопросительным взглядом. Пустой Человек не изменился вовсе, он лишь чуть повернул голову, словно фиксируя новую задачу. Давид уловил это сразу. Едва заметная тень улыбки скользнула по его губам: не насмешливая, скорее понимающая, как у того, кто уже на несколько шагов впереди. — Это комната отдыха, — добавил он чуть мягче, отпуская плечи Лукаса, но не убирая руки полностью, словно давая ему опору ещё на мгновение. — Там спокойно и никто не потревожит. Короткая пауза. Вы сможете поговорить. И затем, уже почти между делом, но с той самой точностью, которая никогда не была случайной: — Разобраться… в том, что есть сейчас. Едва заметный наклон головы в сторону Пустого Человека. — И в том, что будет дальше. Он ответит на твои вопросы, — добавил Давид, уже глядя прямо на Никиту. — О том, почему ушёл. И… жива ли она. Взгляд Никиты дрогнул. Едва заметно. Но этого было достаточно. Он ничего не сказал. Не стал уточнять. Не стал задавать новых вопросов. Потому что понял: если сейчас откроет рот — голос может подвести. Он лишь коротко посмотрел на Давида. И в этом взгляде было больше, чем слова. Давид это заметил. Но никак не отреагировал. Только чуть отвёл взгляд, будто давая ему возможность сохранить это в пределах между ними. Лукас глубоко вдохнул, собираясь, и кивнул. — Пойдёмте, — тихо сказал он, уже более собранно, переводя взгляд с одного на другого. Он развернулся и пошёл первым. Никита задержался всего на долю секунды, затем двинулся следом. Пустой Человек пошёл последним. Их шаги постепенно растворились в глубине коридоров, оставляя за собой только ту же самую тишину. Когда дверь закрылась, зал снова стал пустым. Но теперь это была уже другая пустота. Давид остался один. Он медленно прошёлся вперёд, останавливаясь в центре зала, и на секунду прикрыл глаза, будто собирая воедино всё, что произошло за последние минуты. Неизвестные существа. Новая ветка будущего. Пустой Человек, появившийся без предупреждения. Слишком много переменных. Слишком много несостыковок. Он открыл глаза. Взгляд стал холоднее. — Значит, ты всё-таки есть… — тихо произнёс он, почти беззвучно, будто обращаясь не к кому-то конкретному, а к самой идее, к самому факту чужого вмешательства. Ему нужно было подтвердить. Проверить. Связаться с тем, кто может знать больше. С тем, кто стоит выше обычных линий будущего. Он уже собирался сделать шаг, уже почти сформировал мысль, за которую можно было зацепиться, как вдруг-... Тишина в зале изменилась. Снова. Но теперь это было резче. Как будто пространство слегка исказилось. Мимик появился не сразу заметно. Он не вошёл. Он оказался там. Как будто всегда стоял в стороне, просто теперь стал видимым. — У нас гости, — произнёс он, и его голос лёг в пространство слишком ровно, слишком спокойно для того, что он сообщал. Давид медленно повернул голову в его сторону. — Сейчас сюда придёт Эннон. Со своим путником Рунборой. И уголки губ Давида чуть дрогнули в полуулыбке, после слов мифа. Прошло около десяти минут. Зал за это время не изменился. Те же тени, тот же вязкий свет, тот же почти неощутимый гул, исходящий от колонн с лавой, но воздух стал другим — более плотным, будто само пространство знало, что сейчас сюда войдут те, кто уже устал от своей судьбы. Мимик исчез так же незаметно, как и появился. Растворился. Оставив после себя только короткое предупреждение. Давид не двигался. Он стоял в центре зала, спокойно, почти расслабленно, но в этом спокойствии не было ни одной лишней детали. Всё в нём говорило о том, что он ждёт. И знает, кого именно. Двери открылись без лишнего шума. Но сам момент их появления будто разрезал пространство. Эннон вошёл первым, в след за ним Рунбора. Их шаги отозвались в зале глухо, тяжело, словно каждый из них уже нёс за собой груз сказанных ранее слов, решений, которые не отменить, и последствий, которые только начинают проявляться. Давид посмотрел прямо на Эннона. Не на Рунбору. Не на их взаимодействие. Только на него. И не дал ни секунды на приветствие. — Я возвращаю тебе семьдесят процентов души, — произнёс он спокойно, ровно, будто речь шла о чём-то обыденном, не требующем обсуждения. — Остальное останется здесь. В твоей мистической копии. Тишина в зале сжалась. — Мне нужен помощник, — продолжил Давид, всё так же спокойно, будто объяснял очевидное. — Ты уходишь обратно в Орден. А работу кто будет выполнять, лучше чем ты? Рунбора нахмурился почти сразу. Без попытки скрыть реакцию. В его взгляде мелькнуло недоверие, почти раздражение, и он сделал шаг вперёд, словно готов был встать между ними. — Ты серьёзно сейчас? — в его голосе прозвучало напряжение, которое он уже не пытался сгладить. — Так вообще можно? Давид перевёл на него взгляд. И в этом взгляде не было ни раздражения, ни агрессии..Только лёгкое, почти ленивое любопытство. — Тот, кто создал сделку, — спокойно ответил он, — имеет право изменить её условия, при согласии второй стороны. Рунбора скривился. Его пальцы едва заметно сжались, будто он пытался удержать что-то внутри. — С каких пор вообще… — начал он, уже жёстче, — правила контрактов меняются по ходу? Он не договорил..Потому что заговорил другой. — Я согласен. Голос Эннона прозвучал тише. Но твёрже, чем можно было ожидать. Рунбора резко повернул к нему голову. Взгляд почти ошарашенный..Но Эннон не смотрел на него. Он смотрел на Давида без уклонений. Но спустя секунду пауза всё же появилась. Небольшая. Как будто он позволил себе один последний момент сомнения. — Это… повлияет на меня? — добавил он уже медленнее. — На то, кем я буду. И… на моё место в Ордене? Теперь тишина стала другой. Более точечной. Собранной вокруг этого вопроса. Давид задумался, на долю секунды задержал ответ, прокручивая варианты. Его взгляд чуть сместился, будто он смотрел не на них, а сквозь них, в те самые линии будущего, которые обычно лежали перед ним открытыми. — На тебя — да, — произнёс он наконец. — Твоя мистическая копия связана с твоей душой. И при определённых условиях… сможет занять твоё тело. Слова легли в пространство тяжело. Без украшений. Без попытки смягчить. Рунбора резко вдохнул. Но не перебил..Эннон тоже не отвёл взгляд. Только пальцы его едва заметно дрогнули. — Что касается Ордена… — продолжил Давид, чуть медленнее, — это уже не моя зона влияния. Решение будет принимать Высший Арнир. Останешься ли ты… — он сделал короткую паузу, — или будешь изгнан. Эти слова прозвучали почти мягко. Но в них не было утешения. Только факт. И теперь выбор, который казался простым мгновение назад… Стал совсем другим.