Пока горит звезда V: Возвращение света.

«Иногда, чтобы вернуть жизнь, нужно сначала стать тем, кто её отнимает.» ————— Картер спускался всё ниже. Пещера была ему знакома до боли, до отвращения, до того тихого ужаса, который не кричит, а оседает где-то под рёбрами. Каменные ступени уходили вглубь, туда, где когда-то должно было быть сердце мира. Там, где люди верили в огонь, в раскалённое ядро, в жизнь, скрытую под толщей земли. Но здесь не было жизни. Белые полы его божественных одежд медленно колыхались от холодного ветра, поднимающегося снизу, словно сама бездна дышала ему навстречу. Этот ветер не был живым, он не нёс ни запаха, ни звука. Только пустоту. Золотые глаза Картера не отражали света. Они горели, но не теплом, а чем-то чужим, отрешённым, почти мёртвым. Решение, которое уже невозможно изменить, сидело в нём глубже, чем страх. Крылья за его спиной дрогнули, едва заметно, словно сами не хотели быть здесь. Проклятая Канга на его шее отбрасывала тусклый, белёсый свет, и этот свет не освещал путь — он только подчёркивал, насколько вокруг темно. Пещера наконец раскрылась. Огромное пространство — пустое, вычищенное до мёртвого безмолвия. Ни лавы. Ни жара. Ни жизни. Только холод. Такой холод, будто сюда пришёл не просто мороз, а будто здесь когда-то прошёлся сам дух зимы и выжег всё, что могло чувствовать. В центре засохший бутон. Когда-то он был живым. Огромным. Пульсирующим силой, которую не должны были трогать. Но его убили. Его убил Грейт — Бог Пустоты, существо, которого не должно было существовать. Не здесь. Не в этой реальности. Не в этой вселенной. И теперь бутон стоял, как памятник ошибке. Как доказательство того, что всё уже пошло не так. Но Картер не смотрел на него. Он смотрел выше. В воздухе, словно вырванная из времени, висела она. Арассель. Его мать. Лёд сковывал её тело, цепи из кристального холода обвивали руки, плечи, шею, ноги, крылья, словно удерживая не просто плоть, саму ее сущность. Кожа побледнела до почти прозрачной, губы замерли в том выражении, которое невозможно назвать ни болью, ни покоем. И в её груди две искры. Они были заморожены — но не погасли. Одна — её собственная. Вторая — маленькой девочки, его младшей сестры. Картер остановился. Долгое время он просто смотрел. Без движения. Без дыхания. Без попытки приблизиться. Он сам это сделал. Сам заморозил её. Сам передал проклятие чужими руками. Сам подставил отца. Сам сломал старшего брата. Сам стал причиной слёз тех, кто когда-то называл его светом. И сейчас он не чувствовал вины. Это было самое страшное. Только пустота. И понимание, что назад пути нет. Он сделал шаг вперёд. Остановился прямо под ней. Поднял взгляд. — Мы здесь одни… — его голос прозвучал тихо, но в этой пустоте он разошёлся эхом, будто сама пещера слушала. Он чуть наклонил голову, разглядывая её лицо так, словно пытался вспомнить, какой она была раньше. — Никто не тронет вас. Ни тебя… ни его… ни брата… ни их. Он не называл имён. Потому что не имел на это права. — Даже я. Слова прозвучали ровно. Без надрыва. Без попытки оправдаться. Просто факт. Картер медленно выдохнул, и холодный воздух тут же рассыпался в лёгкую дымку. — Если выживу… Он на секунду замолчал. И впервые за всё время в его голосе появилось что-то живое. Едва заметное. Почти неуловимое. — …мне всё равно не будет места среди света. Он опустил взгляд. И в этом движении было больше признания, чем во всех словах до этого. — Я это знаю. Тишина снова сомкнулась вокруг него. И в этой тишине стало ясно: он уже сделал свой выбор. И этот выбор не простят ему. Но его рука уже двигалась. Медленно. Уверенно. В воздухе, прямо под его ногами, начали проявляться линии — сначала едва заметные, как трещины в стекле, затем всё ярче, сложнее. Магия вытекала из него не вспышкой, а тяжёлым, вязким светом, будто сама реальность сопротивлялась её появлению. Пентаграмма рождалась. Символы, вплетённые в неё, не принадлежали ни людям, ни даже этому миру. Они изгибались под невозможными углами, ломали взгляд, заставляли пространство дрожать. Свет под ногами начал пульсировать. Картер шагнул в центр. Он приподнял полы своих белых, когда-то чистых одежд, теперь словно потускневших под тяжестью происходящего, и резко топнул ногой. Удар разошёлся не звуком. Силой. Пентаграмма вспыхнула. Свет загорелся, разлился, вырвался за пределы линий, заполняя всё пространство, поднимаясь по стенам, впитываясь в камень, в воздух, в саму ткань мира. Он поднимался вверх. Выходил наружу. Картер поднял руки. Пальцы дрогнули от напряжения. Он сложил ладони в молитвенном жесте, но это не была молитва. Это было принуждение. Его губы зашевелились. Шёпот, тихий, почти неслышный, потёк в пространство. Язык, на котором он говорил, не существовал для людей. Он был старше слов, старше времени, старше самой веры. Но боги… боги услышали. Где-то далеко, за пределами этого места, Храм Картера, стоящий рядом с храмом его деда Арнира, содрогнулся. Сначала одна трещина. Тонкая. Почти незаметная. Затем ещё одна. И ещё несколько. Камень начал раскалываться, словно внутри него билось что-то чужое, слишком большое, чтобы оставаться запертым. Свет, неестественный, болезненно яркий, вырывался наружу сквозь разломы. Храм Жизни откликнулся. Не как союзник. Как рана. Волна силы прошла по всем уровням существования. И боги почувствовали. Арнир резко шагнул вперёд, инстинктивно заслоняя собой Селестину, словно даже он, первый из света, не мог до конца понять, что именно сейчас пробуждается. Нерэль не думал. Он сорвался с места. Пространство перед ним треснуло, и он рванул обратно к Земле, туда, где происходило невозможное. Скиннер последовал за ним. Но слишком поздно. Свет уже шёл. Не сверху вниз. А сквозь всё. Божественный луч — чистый, первородный, словно сама Вселенная протянула руку — прорезал пространство и ударил прямо в сердце мира. В ядро. В пещеру. В пентаграмму. В Картера. Сила прошла через него, как через проводник. Не щадя. Не спрашивая. Бутон дрогнул. Тот самый высохший, мёртвый, убитый. Он зашевелился. Трещины пошли по его поверхности, лепестки начали медленно расходиться, будто вспоминая свою жизнь. Цепи на теле Арассель задрожали. Лёд треснул, разбился на тысячи осколков. Кожа богини начала возвращать цвет. Бледность отступала, уступая место жизни, которая словно пробивалась изнутри. Искры в её груди вспыхнули. Слишком ярко для того, что считалось мёртвым миллионы лет. Картер пошатнулся. Его дыхание сбилось. Ноги задрожали, будто перестали держать вес его собственного тела. Крылья за спиной медленно опустились, касаясь камня, тяжело, бессильно, теряя свою божественную лёгкость. Свет внутри него гас. Его собственная искра тускнела. Но он стоял. Держался пока мог. Луч из Храма Возрождений пронзил тело Арассель. Не раня. Возвращая вторую маленькую жизнь. Бутон, полностью раскрывшийся, мягко подхватил её лепестками и корнями, как если бы она была чем-то хрупким, бесконечно ценным его хозяйкой. И опустил на землю. Чуть дальше от пентаграммы. Там, где ещё оставалась тень. Арассель вдохнула. Первый вдох — рваный, тяжёлый, как будто воздух был чужим. Её глаза распахнулись. Она прижала к себе маленькое тело девочки, инстинктивно укрывая её белоснежными крыльями, словно защищая от всего, что могло существовать. Она вскинула голову и увидела своего младшего сына. Но он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён вверх. Руки всё ещё подняты. Губы продолжали шептать. Ритуал не был завершён. И это было страшнее всего. Картер не остановился, даже когда снял проклятие на матери. Даже когда силы уже начали покидать его тело. Даже когда дыхание стало рваным, а мир перед глазами нестабильным, будто вот-вот треснет. Он резко ударил второй ногой по линиям ритуала. Удар не был физическим. Остатки его силы вырвались наружу, не вспышкой, а разрывом. Они разлетелись во все стороны, как осколки разрушенной звезды, пробивая пространство, игнорируя расстояния, находя тех, кому были предназначены. Крестоносцы даже не успели ничего понять, как сила ударила в них. В лбы, туда, где были вырезаны кресты. Сначала, вспышка. Потом, боль. Словно сами кресты, носившие силу Высшего, вдруг захлебнулись чужой энергией. Один за другим они падали. Без крика. Без возможности сопротивляться. Их тела не выдерживали перемены. Их разум тем более. В штабе Эпсилона, Тони, ангел и правая рука Арнира, остановился. Сила настигла и его. Он даже не успел развернуться. Его тело дёрнулось, крылья на мгновение расправились, а затем он рухнул без сознания, как и Крестоносцы. Картер опустил руки. Медленно. Слишком медленно. Крылья за его спиной повисли тяжелым грузом, безжизненно, будто больше не принадлежали ему. Свет вокруг начал гаснуть, растворяясь, как если бы его никогда и не было. Пентаграмма под ногами треснула и потухла. Тишина ударила сильнее любого звука. А затем чёрный туман. Он начал заполнять пространство, вытекать из трещин, подниматься от земли, проникать в воздух. Не дым, не магия — что-то более древнее, более холодное. Он обволакивал всё. В том числе — его. Искра Картера погасла. Без вспышки. Без звука. Просто исчезла. Его тело дрогнуло и он упал, но не без сознания, а без жизни. Чёрный туман тут же накрыл его, скрывая, стирая силуэт, будто мир сам решил больше его не видеть. — …нет… Голос Арассель сорвался. Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Слишком долгое небытие, слишком резкое возвращение. Она крепче прижала к себе девочку, укрывая её крыльями, словно это могло защитить от происходящего. — Маргорен!! Имя прозвучало надломленно, с болью, с ужасом, который приходит слишком поздно. Она шагнула вперёд, но замерла. Перед ней кто-то стоял. Не бог. Не человек. Она знала его. Видела один раз.В день, который должен был быть светлым. В день рождения Картера. Золотые глаза незнакомца впились в её голубые, всё ещё полные жизни и паники. Его взгляд был спокойным. Слишком спокойным для того, что происходило вокруг. Слишком знающим. Он не смотрел на туман. Не смотрел на место, где исчез её сын. Он смотрел только на неё. — Не возвращайся сюда. Он поднял руку. Пространство вокруг Арассель дрогнуло, как вода под ударом, и в следующую секунду она исчезла вместе с дочерью. Без света. Без следа. Просто вырвана из этого места. Пещера снова погрузилась в тишину. Чёрный туман медленно оседал. Бутон замер. Свет исчез окончательно. И только там, где упал Картер ничего не осталось видно. Будто его никогда и не было.