На больничной койке

Они встретились в маленькой кофейне недалеко от больницы. ‎ ‎Изуку только что закончил смену - глаза слипались, спина ныла, но внутри было то самое приятное опустошение, когда знаешь, что день прошёл не зря. Он заскочил сюда, чтобы выпить кофе перед дорогой домой, и уже сделал заказ, когда пришло сообщение: «Ты где?» ‎ ‎Он написал адрес. Через десять минут Бакуго уже входил в кофейню, стряхивая с куртки мелкий снег. ‎ ‎- Привет, - сказал Изуку, когда он сел напротив. - Ты чего такой хмурый? ‎ ‎Бакуго не ответил. Сидел, смотрел на стол, барабанил пальцами. Потом поднял глаза и Изуку увидел в них что-то, чего не ожидал. Взгляд алых глаз был тяжëлым, жгучим, будто блондин пытался прожечь его взглядом. ‎ ‎- Ты куришь? - спросил Бакуго. Голос ровный, слишком ровный. Будто он специально его контролировал. ‎ ‎Изуку замер с чашкой в руке. ‎ ‎- Что? ‎ ‎- Я спросил: ты куришь? ‎ ‎- Откуда ты... ‎ ‎- Я видел тебя вчера. - резко перебил Кацуки. - Мимо проезжал и увидел, как ты у чëрного входа больницы стоишь. С сигаретой. ‎ ‎Изуку медленно поставил чашку на стол и выдохнул. ‎ ‎- А. Ну да. ‎ ‎- Что «ну да»? ‎ ‎- Курю иногда. ‎ ‎Бакуго смотрел на него. Молча. Так, что у Изуку внутри всё сжалось. ‎ ‎- С каких пор? ‎ ‎- Примерно год, - Он пожал плечами. ‎ ‎- Ты же врач, - наконец сказал блондин. Голос всё ещё ровный, но пальцы на столе сжались в кулак. - Ты больше всех должен понимать, насколько это вредно. ‎ ‎- Врачи тоже люди, Каччан, - Мидория старался сохранять спокойствие, несмотря на такой резкий допрос. - У меня нет сильной тяги к курению. Когда особенно тяжёлые смены, могу разок затянуться. И то не всегда. ‎ ‎- Это всё равно гробит здоровье, - голос старшего стал тише, но не мягче. - Зачем тебе это? Ты же умный, всë знаешь. Зачем сознательно делать то, что тебе вредит? ‎ ‎- Каччан, я не ребёнок. - брюнет покачал головой. - Я знаю, что курение вредно и к чему это приводит. Мне не нужен кто-то, кто будет читать мне лекцию о здоровом образе жизни. Да я сам же эту лекцию и прочитаю, с цитатами из последних исследований. ‎ ‎- Это пока у тебя нет сильной тяги, - голос Кацуки дрогнул, в нём появилась какая-то надломленность. - А потом без пачки сигарет в день не сможешь спокойно прожить. Видел уже таких. Они тоже говорили, что «просто иногда», что «один раз можно, когда тяжело». В итоге кто-то в больнице пожизненно на таблетках, кто-то от рака помер, а кому-то жить осталось меньше, чем должно было. И это даже не всë. Зрелище не из приятных. ‎ ‎- Ну это уже перебор, - Изуку наклонился вперёд, пытаясь поймать его взгляд. - До такого доводят себя только заядлые курильщики, но я же не дурак. Если почувствую, что начинаю срываться в зависимость, то тут же брошу. У меня есть голова на плечах, и я прекрасно понимаю, где та грань, за которую нельзя заходить. ‎ ‎Бакуго смотрел на него. В красных глазах мешались недоверие и тревога. Он не хотел, чтобы веснушчатый это делал. На самом деле блондину плевать кто там, что там у курильщиков, какие у них лëгкие и сколько им осталось. Но ему не плевать на Изуку. Совсем не плевать. И его бесит то, как тот легкомысленно к себе относится, при этом отлично зная, к чему это приводит. Ему будто всë равно на себя, но не всë равно на других. И это задевало Кацуки где-то глубоко, там, куда он никого не пускал. ‎ ‎- Знаешь что ещё меня бесит, - сказал Бакуго, и голос его вдруг стал тихим, почти спокойным, но от этого ещё более напряжëнным. - То, что ты говоришь «я не дурак» и «я знаю грань», а сам делаешь глупость. Ты по-любому видел этих людей и не раз. Тех, кто тоже когда-то думал, что «просто иногда» и что «у них есть голова на плечах». А потом они оказываются в реанимации. ‎ ‎Брюнет открыл рот, чтобы возразить, но Бакуго не дал. ‎ ‎- И ты тоже думаешь, что с тобой не случится? Что ты какой-то особенный? Что у тебя железная воля, и ты вовремя остановишься? - продолжил блондин, сжимая челюсть. - Ты себя не жалеешь. Вот что меня бесит ещё больше. Тебе на себя плевать? Ты готов спасать кого угодно, работать сутками, не есть и не спать, а потом ещë и курить, чтобы успокоиться. А на себя - плевать? Как будто ты не заслуживаешь того, чтобы к тебе относились так же, как ты относишься к другим. Как будто твоё здоровье не важно. ‎ ‎Изуку замер. Такого он не ожидал. Внутри нарастало раздражение. ‎ ‎- Ты себя то слышишь? - Мидория потëр переносицу. - Ты сейчас раздуваешь из мухи слона, будто я сделал что-то глобально ужасное. Преувеличиваешь до такой степени... Это моя работа - спасать, лечить и следить за пациентами. ‎ ‎- И поэтому можно так похуистично к себе относится? ‎ ‎- Я не похуистично отношусь, - Изуку почувствовал, как голос становится резче. - Я просто не вижу ничего страшного в том, чтобы раз в несколько недель выкурить сигарету. И я не понимаю, почему ты ведёшь себя так, будто я тебе отчитываться должен. ‎ ‎- Потому что... - начал Кацуки, но веснушчатый перебил, не давая закончить. ‎ - Сотый раз говорю: я взрослый человек, но ты ни с того ни с сего отчитываешь меня как малолетнего ребëнка. Будто я какой-то беспомощный. Да, у меня есть вредная привычка, у всех есть. Да, я увязаю в работе и могу не уследить за питанием и сном. Мне что, теперь бросить работу, ради которой трудился столько лет из-за такой ерунды? Но тебе какое до этого дело? Как ты можешь вообще указывать мне, после... ‎ ‎- Да потому что я беспокоюсь за тебя, как ты не понимаешь! - голос блондина сорвался на крик, и в кофейне в ту же секунду наступила тишина. Все взгляды устремились на них. Кто-то узнал героя Динамита и начал шептаться, но Бакуго не обращал на них внимания. Он смотрел только на Изуку. Алые глаза, полные злости, обиды и непонимания, по-настоящему обжигали. В них было столько всего, что веснушчатый на мгновение забыл, как дышать. ‎ ‎Младший не нашёл, что сказать. Он застыл, глядя на него расширенными глазами. Они оба не отводили взгляд друг от друга. ‎ ‎Он считает это ерундой и ему всë равно на себя. Ладно, пускай. Он считает его заботу лишней. Хорошо, так уж и быть. Может, они недостаточно сблизились? Может, только Бакуго надумал себе лишнего, а на самом деле не нужен ему. Да и плевать. К чëрту. ‎ ‎Кацуки медленно выдохнул, разжимая кулаки. Напряжение ушло, оставив после себя только глухую, тяжёлую пустоту. Усталость навалилась такой волной, что захотелось просто встать и уйти. Он резко поднялся, взял куртку, перекинул через плечо и зашагал к выходу не оглядываясь. Колокольчик над дверью звякнул, оповещая, что он ушëл. ‎ ‎Изуку остался сидеть. Смотрел на пустой чëрный диван напротив, на свой остывший кофе, который он так и не допил. Внутри всё кипело. Злость на Каччана - за то, что устроил эту сцену. Злость на себя - за то, что не смог промолчать. За то, что не нашëл других слов. За этот глупый разговор и за то, что всё пошло не так. ‎ ‎В горле стоял ком, который никак не проглатывался. Веснушчатый провёл рукой по лицу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. ‎ ‎«Нет, только не здесь» - отчëтливо засело в голове, и тот подчинился, взяв себя в руки. ‎ ‎Он встал, накинул пальто и вышел на улицу, направляясь домой, сунув руки в карманы. Отойдя от здания Изуку мимолëтно услышал звон того колокольчика позади себя. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Он не хотел думать. Не хотел вспоминать лицо Каччана перед уходом. Не хотел признавать, что тот был прав. Но когда ему об этом говорят, когда на него смотрят как на неспособного о себе позаботиться, постоять за себя - внутри всё переворачивается. ‎ ‎Он не закончил мысль. Потому что где-то глубоко, под всей этой злостью и обидой, жило другое чувство. То, что говорило: он просто переживает за него. Да Мидория, скорее всего, отреагировал был так же, если узнал, что его друг не заботится о себе. И самое паршивое - Изуку не обратил на это внимание. Не подумал о том, что тот чувствует. И сам же всë испортил. ‎ ‎Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Брюнет остановился на светофоре, дожидаясь зелёного. Краем глаза он заметил тëмную крупную фигуру, которая остановилась сбоку от него, а затем подошли и остальные люди. Загорелся зелёный, толпа вместе с ним перешла дорогу и разошлась в стороны по своим делам. ‎ ‎Он же шëл один по привычному маршруту - мимо парка, мимо круглосуточного магазина, мимо знакомых высоких зданий. Улица была на удивление пустой. Фонари горели через один, и тротуар освещался холодным светом, то погружался в тень. Только однажды ему показалось, что кто-то идëт сзади, он даже обернулся, но улица была пуста. ‎ ‎Веснушчатый почти дошёл до своего дома. Он достал ключи, открыл дверь и шагнул в подъезд. Дверь за ним закрылась, отсекая холод и тишину. И чужие неторопливые шаги с улицы, которые он вполуха услышал в последний момент, перед тем, как зайти. Только тогда, на лестничной клетке, Изуку позволил себе выдохнуть.

***

‎Следующий день выдался как в тумане. ‎ ‎Изуку проснулся с тяжёлой головой и чувством, что в горле застрял ком, который никак не проглатывался. Он лежал, смотрел в потолок и перебирал в памяти вчерашний разговор. Слово за словом. Взгляд за взглядом. То, как Каччан смотрел на него перед уходом. ‎ ‎Брюнет закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он глянул в телефон, который лежал на тумбочке рядом. Ни сообщений, ни звонка. Вчера вечером он несколько раз открывал чат перед сном, но никак не решался написать. Не знал, с чего начать, как подобрать слова, поэтому отложил это дело на потом. ‎ ‎На работу он шёл медленно, надеясь, что день загрузит его так, что не останется времени на мысли. Так и вышло. С утра привезли троих пострадавших после аварии, потом экстренный вызов, потом плановая операция, потом консультация. Изуку носился по отделению, забыв про обед и про то, что телефон так и лежит в кармане без единого уведомления. ‎ ‎К вечеру он был выжат как лимон. Сел в ординаторской, прикрыл глаза, чувствуя, как ноют спина и руки. Телефон все так же молчал. ‎ После работы он решил заехать к маме. Не писать, не звонить, а просто прийти, отвлечься, проветрить голову. Собрался быстро, накинул пальто, сунул руки в карманы и вышел на улицу. Было уже затемно. ‎ ‎«Напишу ему, когда приду от мамы», - решил он. ‎ ‎Февральский воздух был холодным, сухим, сегодня без снега. До матери идти далеко и было уже поздно, поэтому он свернул в переулок, чтобы сократить путь. Узкий, плохо освещённый, с грязными стенами и редкими фонарями. Мысли занимал Каччан. Он совсем не хочет, чтобы их дружба, которая так недавно стала возможной и стала для него важной, рассыпалась из-за какой-то глупой ссоры. ‎ ‎Переулок встретил его тишиной. Он бывал здесь пару раз, но никогда не задерживался. Фонари горели через один, оставляя длинные тёмные провалы. Где-то вдалеке лаяла собака, слышался приглушённый шум машин с основной улицы. Изуку ускорил шаг, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он поправил шарф, плотнее закутался в пальто. ‎ ‎Шаги. Где-то сзади. Ритмичные, тяжёлые. Изуку оглянулся, но никого не увидел. Наверное показалось. Только тени и мокрый асфальт, отражающий тусклый свет фонарей. Он поправил шарф и пошёл дальше, ускоряя шаг. ‎ ‎Шаги за спиной тоже ускорились. ‎ ‎Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Изуку почти побежал, но ноги вдруг стали ватными, тяжёлыми, будто налились свинцом. Дыхание сбилось. Он споткнулся о собственные ноги, но успел схватиться за шершавую стену, пытаясь отдышаться. Тело не слушалось. В голове шумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. ‎ ‎«Что... Почему я еле двигаюсь?» - мысль метнулась почти паническая, но он не успел её додумать. ‎ ‎- Куда это ты так спешишь? - голос хриплый, пьяный, прозвучал прямо над ухом, и мир рухнул. ‎ ‎Рывок. Удар о стену. Затылок врезался в кирпичи, мир на секунду потерял очертания. Большая, грубая ладонь зажала рот, вдавливая голову обратно в стену так сильно, что зубы скрипнули. Вонь перегара ударила в нос, смешиваясь с металлическим привкусом крови на разбитой губе. ‎ ‎- Тихо-тихо, - прошептал в ухо с каким-то мерзким удовольствием. - Не дёргайся, если хочешь жить. ‎ ‎Сквозь пелену в глазах Изуку разглядел того, кто его держал. Крупный мужчина, намного выше и шире его, с мощными плечами, которые обтягивала чёрная толстовка с натянутым капюшоном, скрывающим лоб и глаза. Нижнюю половину лица закрывала чёрная маска. Он был похож на тень - весь в чёрном, незаметный, сливающийся с темнотой в неосвещённых местах переулка. И при этом выглядит до боли знакомый. Будто веснушчатый уже видел его где-то. Мысль мелькнула и тут же исчезла, вытесненная животным страхом. ‎ ‎Брюнет дёрнулся, попытался вырваться, но руки, чужие, сильные, держали мёртво. Его с силой повалили на асфальт и вывернули руку за спину. Боль прострелила от плеча до лопатки, он застонал сквозь зажатую ладонью рот. Колено вдавилось в поясницу, прижимая к холодному, мокрому асфальту. Он, возможно, смог бы как-то отбиться и убежать, он не слаб, но тело по-прежнему почему-то не слушалось. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием, будто кто-то выкачивал из него всю волю. ‎ ‎«Это... Это его причуда?» - в моменте пронеслось в голове, пока он пытался вдохнуть. - «Какая-то причуда, которая замедляет? Ослабевает?» ‎ ‎Времени разбираться не было. Грузное тело навалилось сверху, тяжёлое, горячее, пахнущее потом и перегаром. Грубая рука скользнула по спине под кофту, исследуя тело - медленно, с каким-то извращённым удовольствием, ощупывая каждый позвонок, каждое ребро. Пальцы были холодными, но на коже они оставляли обжигающий след. Они спускались ниже, цепляясь за край кофты, задирая её выше, обнажая спину. Другая рука, та, что держала залом, ослабла, но только затем, чтобы скользнуть вперёд, особое внимание уделяя груди и затем животу. ‎ ‎- Я за тобой наблюдал, - голос хрипел прямо в ухо, дышал в шею, противно влажный и горячий. - Думал, не дождусь нашей встречи. Но вблизи ты выглядишь ещё лучше. ‎ ‎Веснушчатый зажмурился, чувствуя, как эти руки ползают по его телу, как пальцы сжимают, тискают, исследуют. Холодный воздух касался открытой кожи, смешиваясь с жаром чужого тела. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью из разбитой губы. Он пытался кричать, но из горла вырывался только сиплый хрип, ладонь снова зажала рот, вдавливая лицо в асфальт. ‎ ‎- Не надо, малыш, - прошептал мужик, и в голосе было что-то ласковое, от чего Изуку захотелось вывернуться наизнанку, содрать с себя эту чужую ласку, как грязную кожу. - Будешь послушным, и больно не будет. Обещаю. Пальцы скользнули ниже, к поясу джинсов. Ремень расстегнулся с металлическим щелчком, пуговица поддалась. Ширинка разошлась, и он почувствовал, как джинсы медленно стягивают вниз до бëдер. Холодный воздух коснулся кожи, но Изуку дрожал вовсе не от холода. ‎ ‎Он уже почти смирился. Ему ничего не оставалось, как просто ждать, когда этот кошмар закончится. Силы ушли, воля ушла, осталась только пустота и тупая, ноющая боль где-то в груди. Он зажмурился, пытаясь отключиться, провалиться куда-то, где нет этих рук, этого запаха, этого голоса. ‎ ‎«Скорее бы это закончилось», - билось в голове. - «Скорее бы, скорее бы, скорее бы...» ‎ ‎Сверху раздался хриплый смешок, и мужик навалился сильнее, прижимая его к асфальту всем телом. Тяжёлая рука легла на затылок, вдавливая лицо в грязь. Брюнет зажмурился ещё сильнее, чувствуя, как горячее дыхание обжигает шею, как пальцы скользят по пояснице, цепляясь за край белья... ‎ ‎И в этот момент в конце переулка что-то взорвалось. ‎ ‎Вспышка оранжевого света на мгновение ослепила, грохот ударил по ушам, и тяжёлое тело, прижимавшее Изуку к асфальту, вдруг резко исчезло. Его с силой отшвырнуло в сторону, и Изуку услышал глухой удар - чужое тело врезалось в стену и рухнуло на землю. ‎ ‎Мидория не мог пошевелиться. Он лежал, прижатый к асфальту, чувствуя, как холодная грязь липнет к щеке, как дрожит всё тело. В ушах звенело, перед глазами плыло. Он слышал только тяжёлое, рваное дыхание - не своё. Чужое. И голос, который он узнал бы из тысячи. ‎ ‎- УБЛЮДОК! ‎ ‎Бакуго. Его голос был сорванным, хриплым, полным такой ярости, что у Изуку застыла кровь в жилах. Он попытался поднять голову, но тело всë ещë не слушалось, видимо причуда того человека ещë действует. Сквозь пелену слёз он увидел знакомый силуэт - геройский костюм, чёрный с оранжевым, гранатные рукавицы, которые он столько раз видел по телевизору и совсем недавно в жизни. Кацуки стоял над распростёртым телом, занося руку для нового удара. В ладони уже вспыхивали искры, освещая его лицо снизу, делая его почти демоническим. ‎ ‎«Каччан... » ‎ ‎Мидория никогда не видел его таким. Даже в школе, когда они дрались, даже в новостях, когда показывали его схватки с особо опасными злодеями. Алые глаза горели ненавистью, такой первобытной, что воздух вокруг, казалось, нагревался. Каждое движение было точным, жестоким, не оставляющим шанса. ‎ ‎- Каччан! - крикнул Изуку, но голос вышел слабым, почти неслышным. ‎ ‎Герой не слышал. Он схватил мужика за ворот куртки, рванул вверх, прижимая к стене. Второй кулак уже летел в лицо с глухим, мокрым звуком, от которого у Изуку всё перевернулось внутри. Кровь брызнула на стену, насильник захрипел, но Кацуки не остановился. Он ударил снова. И снова. И снова. Каждый удар сопровождался взрывной вспышкой, оставляя на стене чёрные следы копоти. ‎ ‎Действие причуды начало понемногу отступать, возвращая телу способность двигаться. Изуку с трудом подтянул сползшие штаны, дрожащими пальцами поправил кофту, пытаясь прикрыть открытую кожу, вытер рукавом грязь с щеки. В голове пульсировала одна мысль: нельзя, чтобы Каччан убил его. Нельзя. Он герой. Он не должен. ‎ ‎- Хватит! - Веснушчатый попытался встать, но ноги подкосились, он упал на колени, цепляясь за шершавую стену дрожащими руками. - Каччан, хватит! Ты его убьёшь! ‎ ‎Блондин замер. Дрожащий кулак застыл в воздухе в сантиметре от лица мужика, который уже почти не подавал признаков жизни. Он медленно, очень медленно повернул голову. Лицо всё ещё было перекошено яростью, глаза горели, но когда они встретились со взглядом Изуку, то в них мелькнуло узнавание. Изуку стоял на коленях, дрожа всем телом, с разбитым лицом, в разорванной одежде, которую он пытался привести в порядок. На кофте темнели грязные следы чужих рук. Штаны были застёгнуты, но криво, наспех. ‎ ‎Бакуго смотрел на него, и ярость в его глазах начала угасать, сменяясь чем-то другим. Ужасом. Болью. Тем, чего младший никогда в нём не видел. ‎ ‎- Изуку... - голос сорвался, превратившись в хрип. Кулак медленно опустился, и искры на ладонях погасли. ‎ ‎Бакуго стоял над поверженным телом, сжимая и разжимая пальцы, тяжело дыша. Потом сделал шаг назад. Ещё один. И ещё, пока не оказался рядом с Изуку. Опустился на корточки, глядя ему в лицо. Рука дрогнула, потянулась к разбитой губе, но замерла в сантиметре, боясь причинить боль. ‎ ‎- Ты... - голос срывался, хрипел. - Ты как? Изуку, ты как? Скажи что-нибудь... Ну же, посмотри на меня. ‎ ‎Изуку медленно поднял голову. Глаза были красными, опухшими, в них застыли слёзы. Взгляд был пустым и тяжёлым, полным такой усталости, что герой на мгновение забыл, как дышать. Брюнет смотрел на него, но будто сквозь него - в какую-то другую реальность, где этого переулка, этих рук, этого запаха никогда не существовало. ‎ ‎- Сейчас полиция приедет, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. - Скорая тоже. Тебя проверят, помогут... - Нет. - голос Изуку был тихим, хриплым, почти неслышным. Но в нём прозвучало что-то такое, от чего Бакуго замолчал на полуслове. ‎ ‎- Не надо скорую, - младший покачал головой. Движение было медленным, будто ему требовалось всё усилие, чтобы просто оторвать взгляд от одной точки. ‎ ‎- Изуку... ‎ ‎- Я хочу домой, - голос дрогнул, но держался. - Пожалуйста. ‎ ‎Кацуки сжал его плечи сильнее, чувствуя, как под пальцами дрожит тело. Он открыл рот, чтобы возразить. Что-то про врачей, про осмотр, про то, что нельзя просто уйти, что нужно зафиксировать, что... Но он посмотрел в эти глаза - пустые, усталые, полные боли, которую он не мог представить и все слова застряли в горле. Они смотрели друг на друга. Бакуго видел, как слёзы снова подступают к глазам Изуку, как дрожат ресницы, как он сжимает губы, пытаясь удержать их. ‎ ‎И вдруг веснушчатый качнулся. Медленно, будто время замерло. Глаза закатились, ресницы дрогнули в последний раз, и он безвольно рухнул вперёд, прямо на грудь блондина. ‎ ‎- Изуку! - Бакуго едва успел подхватить его, чувствуя, как безвольное тело тяжело наваливается на руки. - Чёрт... ‎ ‎Он опустился на колени на грязный асфальт, прижимая его к себе, одной рукой поддерживая голову, чтобы та не заваливалась. Лицо Изуку было бледным, круги под глазами стали ещё темнее, чем обычно. Он дышал ровно, немного быстро, но спокойно, будто просто спал, - но не приходил в себя. ‎ ‎«Причуда», - понял старший. - «Эта мразь выкачала из него все силы. Организм просто отключился.» ‎ ‎- Ладно, - прохрипел он, глядя на бледное лицо. - Будет тебе домой. ‎ ‎Он подхватил Изуку на руки - тот был тяжёлым, безвольным, но Бакуго даже не почувствовал веса. Встал, огляделся. В конце переулка уже мигали синие огни, выли сирены, приближаясь. Кто-то кричал, кто-то бежал к ним. Бакуго стиснул зубы, прижимая Изуку к себе, и рванул вверх. ‎ ‎Взрывы вырвались из ладоней мягкими, но мощными толчками, поднимая их над крышами. Он летел низко, между домами, стараясь не делать резких движений, чтобы не трясти веснушчатого. Ветер бил в лицо, развевал волосы, но Кацуки ничего не замечал. Он смотрел только на бледное, спокойное лицо Изуку. На то, как его голова безвольно лежит на его плече, как руки свисают вниз, как ровно вздымается грудь в такт дыханию. Он летел, петляя между домами, сокращая путь, не обращая внимания на удивлённые взгляды с улиц. Он знал, что с ним всё будет в порядке - просто шок, просто перегрузка, просто организм не выдержал, вдобавок повлияла причуда того уëбка. ‎ ‎Когда он подлетел к дому Изуку, то заметил, что окно его квартиры приоткрыто. Наверное, забыл закрыть, когда уходил. Он влетел внутрь, уже собираясь аккуратно опустить Изуку на диван, как вдруг почувствовал, что тот шевельнулся. ‎ ‎- Можешь отпустить, - тихо сказал он. - Я в порядке. ‎ ‎Бакуго не разжал пальцев сразу. Сначала аккуратно опустил младшего на диван, убедился, что тот может самостоятельно сидеть. Только потом отстранился, чувствуя, как руки всё ещё дрожат мелкой противной дрожью. Сел рядом, глядя на него в упор, изучая каждую царапину, каждый синяк, каждое его ‎ ‎- Ты как? - спросил он хрипло,стараясь, чтобы голос звучал твëрже, чем он себя чувствовал. - Голова кружится? Тошнит? Где болит? Говори сразу, не молчи. ‎ ‎- Я в душ, - сказал он ровным, усталым голосом, не глядя на блондина. ‎ ‎Бакуго смотрел на него. На бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые дрожали. И кивнул. ‎ ‎- Я буду здесь. ‎ ‎Изуку кивнул. Медленно поднялся и вяло поплëл в комнату, затем в ванную. Дверь за ним закрылась. ‎ ‎Через секунду зашумела вода. ‎ ‎Бакуго остался в гостиной. Стоял, глядя на закрытую дверь, и слушал, как льётся вода. Потом достал аптечку из тумбы под телевизором. Младший всегда доставал её, когда Кацуки заходил к нему с садинами после стычек с мелкими злодеями. Тот ворчал себе под нос, но обрабатывал аккуратно, сосредоточенно, хмурясь и покусывая губу. Честно говоря, ему всë равно на эти незначительные царапины, он не считает, что им нужно уделять внимание, сами заживут, чего возиться. Ему просто интересно наблюдать за брюнетом в такие моменты. ‎ ‎Он вернулся на диван, поставил аптечку рядом, открыл. Бинты, пластыри, вата, спирт, мази и ещё несколько вещей, которые ему сейчас не пригодятся. Он откинулся на спинку, скрестил руки на груди и уставился в одну точку, слушая, как льётся вода. Минуты тянулись медленно. Десять. Двадцать. Полчаса. Бакуго не считал время, но оно тянулось бесконечно. В голову лезли тяжёлые мысли: а если бы он опоздал? Если бы патрулировал в другом месте? Насколько ужасны были бы последствия? Смог бы тот жить спокойно после такого? А если бы его убили? Если бы... если бы... ‎ ‎Вода стихла. Щёлкнул замок, и Кацуки слегка вздрогнул - мысли резко отступили, будто их сдуло. Дверь открылась, выпустив облако пара. Изуку вышел в чистой футболке и домашних шортах, мокрые волосы прилипли к голове, лицо такое же бледное, но чистое. ‎ ‎Бакуго отодвинулся, освобождая место рядом. ‎ ‎- Садись. Тот послушно опустился на диван, держась прямо, будто каждое движение давалось с трудом. Кацуки пододвинул аптечку, открыл, достал вату, перекись, пластыри, мазь. Повернулся к нему, замер на секунду, рассматривая разбитое лицо. ‎ ‎- Подними голову. ‎ ‎Изуку поднял. Смотрел куда-то мимо, в стену, в окно, только не на него. Бакуго смочил вату, осторожно коснулся ссадины на скуле. Тот не вздрогнул, только задержал дыхание, когда перекись зашипела на открытой коже. ‎Он обрабатывал каждую царапину, каждую ссадину. На скуле, на брови, на челюсти. Тонким слоем нанёс мазь, аккуратно втирая, потом наклеил обычный пластырь на слегка глубокий порез. Синяки на лице он не стал трогать - там хватило мази. Переключился на шею - там темнели следы от чужих пальцев, багровые, чёткие, как клеймо. Пальцы дрожали, но он старался не показывать. ‎ ‎- Тут сильно? - спросил он, нанося мазь на самое тёмное пятно. ‎ ‎- Нет. ‎ ‎Врёт же ведь. Но он не стал спорить. Заклеил обычным пластырем царапину на ключице, ту, что была глубже остальных, пальцы на мгновение задержались на тëплой коже. Потом взял его руки - сбитые костяшки, содранная кожа на ладонях. ‎ ‎- Я сам... ‎ ‎- Сиди. ‎ ‎Тот замолчал. Кацуки обработал и руки, нанёс мазь, заклеил обычными пластырями самые глубокие царапины. Каждое движение было осторожным, почти невесомым, но пальцы всё равно дрожали. Он злился на себя за эту дрожь, но ничего не мог с собой сделать. Когда закончил, взгляд упал на колени. Изуку сидел, поджав ноги, но он всё равно заметил на бледной коже темнели ссадины, одна глубокая, с запёкшейся кровью, вторая поменьше, но тоже неприятная. ‎ ‎- Теперь колени, - сказал он, кивая. ‎ ‎- Каччан, это ерунда, - голос прозвучал устало. ‎ ‎- Колени, - повторил блондин, стараясь, чтобы голос звучал твëрже. ‎ ‎Изуку вздохнул, но спорить не стал. Просто вытянул ноги, подставляя колени. Бакуго обработал сначала один, потом второй. Промыл, нанёс мазь, заклеил пластырем. Кожа была тёплой, тот терпел, только иногда задерживал дыхание, когда перекись касалась открытой раны. ‎ ‎- Всё? - спросил веснушчатый, уже собираясь опустить ноги. ‎ ‎Бакуго не ответил. Он смотрел на белую футболку, которая скрывала всё остальное. На то, как тот сидит, прижимая руки к бокам, будто защищаясь. На то, как он не смотрит в глаза - смотрит куда-то в сторону, в пол, в стену, только не на него. ‎ ‎- Подними футболку. ‎ ‎Изуку дёрнулся. ‎ ‎- Это не обязательно. ‎ ‎- Подними, - перебил он. - Изуку, я должен проверить. ‎ ‎Тот смотрел на него. В зелёных глазах мелькнуло что-то - сопротивление, стыд, страх. Но Кацуки не отводил взгляда. Ждал, но ни в коем случае не давил. Брюнет лишь смиренно вздохнул и взялся за край футболки. Поднял сначала до пояса, там на бледной коже уже виднелись тёмные пятна синяков. Потом выше, до груди. ‎ ‎Бакуго перестал дышать. ‎ ‎Синяки были везде. На рёбрах, на животе, на боках. Тёмные, багровые, свежие. Отпечатки ударов, может, чем-то ещё. На левом боку особенно темнело, расходилось в стороны багровым цветком. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Дыхание стало рваным, тяжёлым. В голове билось: тот мудак должен был сдохнуть. ‎ ‎- Я в порядке, - тихо сказал Изуку, глядя в сторону. - Всë не так серьёзно, как ты думаешь. ‎ ‎- Сиди и не двигайся, - выдавил старший. Тот и так не двигался, скорее он сказал это, чтобы взять себя в руки. ‎ ‎Он достал из аптечки прозрачные лечебные пластыри от синяков - широкие, с плотной основой, которые Изуку всегда держал для таких случаев. Они ускоряют заживление и снимают отëк, то, что нужно. Отклеил защитный слой, приложил к самому тёмному пятну на рёбрах. Пальцы дрожали, он прижал пластырь, разгладил, стараясь не давить, не причинять лишней боли. Потом следующий на живот. Ещё один на бок, туда, где синяк расходился багровым цветком, захватывая пространство под рёбрами. ‎ ‎Каждое прикосновение заставляло веснушчатого вздрагивать. Не сильно - мелкая, почти незаметная дрожь пробегала по телу, и Кацуки чувствовал её под пальцами. Но тот терпел, молчал, только сжимал губы в тонкую линию, иногда задерживая дыхание, когда пальцы касались особенно чувствительного места. ‎ ‎- Если больно - говори. ‎ ‎- Не больно. ‎ ‎Снова врёт. Кацуки стиснул зубы, но ничего не сказал. Он закончил с грудью и животом, потом осторожно попросил: ‎ ‎- Повернись. ‎ ‎Изуку послушался. Медленно, опираясь на руку, развернулся спиной. Кацуки осмотрел - только на пояснице красный след от того, что его силой прижали коленом. Кожа была целой, но синяк обещал быть огромным. Он нанёс заживляющую мазь, аккуратно, не надавливая, чувствуя, как тот замер, когда пальцы коснулись ушибленного места. ‎ ‎- Всё, - сказал он, помогая опустить футболку. - Теперь всё. ‎ ‎Закончив, он откинулся на спинку дивана, Изуку сделал то же самое. Руки всё ещё подрагивали,он сжал их в кулаки, заставляя успокоиться. Неприятные мысли всë ещё не отпускали. И вряд ли они исчезнут в ближайшее время. ‎ ‎- Спасибо, - тихо сказал младший, не открывая глаз, прерывая поток мыслей. Ответа не последовало. Да и не нужен был. ‎ ‎Они сидели рядом, плечо к плечу, в тишине, которую нарушало только тиканье часов на стене. Изуку дышал ровно, но слишком часто, и Кацуки чувствовал это. Он не смотрел на него. Смотрел в окно, за которым медленно сгущалась ночь, пряча город в темноту. Кацуки не двигался, не говорил. Только прислушивался к дыханию рядом и потихоньку провалился в дремоту, но держался, не позволяя себе отключиться. Пока веснушчатый не заснëт, Бакуго не позволит себе того же. Он не будет спать хоть всю ночь, если тот не сможет. ‎ ‎Ночь тянулась медленно, но они были рядом. И этого хватило, чтобы выдержать всё. ‎