На больничной койке

Он пролетал над плохо освещëнным переулком, когда краем глаза зацепился за движение. Кто-то лежал на асфальте. Обычная картина для этих мест - пьяницы, бомжи, мелкие преступники, разборки. Он уже хотел поскорее разобраться с этим и полететь дальше, но присмотревшись, заметил зелёные волосы. ‎ ‎Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, выстукивая паническую дробь. Нет. Не может быть. Это не он. Изуку сейчас должен быть дома, в безопасности, отдыхать после смены и греться под одеялом. Он резко снизился, вглядываясь в тени, и мир рухнул. ‎ ‎Это был он. ‎ ‎Зелёная макушка, до боли знакомая, такая родная, была прижата к асфальту. Над ним нависала массивная чёрная фигура, крупнее его самого, руки шарили по телу, снимали одежду. Осознание того, что именно с ним делают, ударило как током, и ярость затуманила разум. В голове взорвалось что-то красное, липкое, бесповоротное. Он не помнил, как оказался на земле. Не помнил, как заорал так, что голос сорвался на хрип. Не помнил, как рванул вперëд, снося эту чëрную тушу. ‎ ‎Не помнил, как ударил раз, другой, третий, - чувствуя, как ноют костяшки, как брызжет чужая кровь. Этот урод попытался сопротивляться, дёргаться, выставил руки, пытаясь прикрыть лицо, но какая разница. Бесполезно. Натренированный прогерой против пьяного ублюдка. В этот момент ему было плевать на звание. На правила. На то, что герои не убивают. Когда близкому человеку угрожает опасность - всё остальное теряет смысл. ‎ ‎Он бил, не останавливаясь, и в каждой вспышке взрыва была вся его ярость, весь страх за веснушчатого, вся злость на себя за то, что не уберёг, за то, что вообще допустил, чтобы кто-то посмел прикоснуться к Изуку. Грязными руками. Грязными мыслями. Грязным языком, который осмелился что-то шептать ему на ухо. ‎ ‎Он бы не остановился. Ни за что. Если бы не мягкий голос - слабый, хриплый, но такой родной, вырвавшийся из самой глубины. ‎ ‎«Каччан, хватит!» ‎ ‎Кулак замер в воздухе. Он медленно, очень медленно повернул голову и увидел его - на коленях, дрожащего, с разбитым лицом, с красными от слëз глазами. И внутри что-то оборвалось. Ярость, только что кипевшая в крови, схлынула, оставив после себя пустоту и ужас. Такой, от которого перехватывает дыхание и хочется выть. Он смотрел на Изуку, на то, как тот дрожащими руками пытается привести себя в порядок, поправляя мятую, местами порванную одежду, как вытирает с лица грязь и кровь, - и не мог пошевелиться. Только смотрел и чувствовал, как внутри всё рушится. ‎ ‎Он нёс его на руках через ночное небо, прижимая к груди, чувствуя, как безвольное тело доверчиво льнёт к нему, как бьётся сердце где-то под рёбрами. Дома он опустил его на диван, брюнет поспешил в душ, а сам, дожидаясь, разложил аптечку, чтобы потом, когда тот вышел - бледный, мокрый, с красными глазами, - молча залечить все ушибы и ссадины. ‎ ‎Когда всё было кончено, он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как ноет каждый мускул. Изуку сидел рядом, закрыв глаза, дышал ровно, но слишком часто. Тишину нарушал только стук часов на стене. ‎ ‎- У тебя есть для меня одежда? - спросил он хрипло, глядя на свои перчатки лежащие рядом, с пятнами запёкшейся чужой крови. Геройский костюм был слегка испачкан, но оставаться в нём было невыносимо. ‎ ‎Изуку открыл глаза. Посмотрел на него долгим взглядом, в котором мешались усталость и едва заметная благодарность, надежда. ‎ ‎- Ты останешься? ‎ ‎- Да, - ответил он, даже не задумываясь. И добавил, чувствуя, как внутри что-то разжимается: - И это не обсуждается. ‎ ‎Тот кивнул. Медленно поднялся, держась за стену, и скрылся в спальне. Вернулся через минуту с вещами в руках - широкие тренировочные штаны, свободная футболка, всё тёмное, простое, такое, что не привлекает внимания. ‎ ‎- Наверное, для тебя это всё равно будет маловато, - протягивая одежду, голос звучал виновато, будто он извинялся за то, что не может предложить большего, - Но ещё больших размеров у меня нет. ‎ ‎- Ничего. ‎ ‎Он взял вещи, чувствуя, как пальцы касаются мягкой, постиранной ткани, пахнущей тем же, чем пахнет вся эта квартира. Отвернулся, стягивая геройский костюм. Надевал футболку, чувствуя, как ткань слегка натягивается на плечах, как облегает грудь чуть теснее, чем нужно. Штаны оказались короче, открывая щиколотки. Одежда была слегка маловата, но он не жаловался. Если не сильно сковывает движения значит сойдëт. Иначе бы он стянул еë посреди ночи. ‎ ‎Он повернулся обратно. Взгляд упёрся в того, кто стоял у дверного косяка, прислонившись к нему плечом, и смотрел на него так устало, но с каким-то странным теплом, от которого у Бакуго перехватило дыхание. Тот выглядел так, будто вот-вот рухнет, но держался, цепляясь за дверной проём, словно только это удерживало его на ногах. ‎ ‎- Иди ложись, - сказал он, кивая в сторону спальни, и голос прозвучал мягче, чем он хотел. - Тебе нужно отдыхать. ‎ ‎- А ты? ‎ ‎- Я на диване. ‎ ‎- Нет, ты будешь на кровати, - тот качнул головой, и в этом движении было столько усталости, что у него сжалось сердце. - Диван неудобный, ты не выспишься, а для меня в самый раз. ‎ ‎- Высплюсь. ‎ - Каччан... ‎ ‎- Не спорь, - перебил он, делая шаг вперёд, сокращая расстояние, чувствуя, как тот напрягается, но не отступает. - Просто иди спать. ‎ ‎Даже забавно, что после всего они находили время поспорить. Они смотрели друг на друга и было видно, что тот хотел возразить, блондин видел это по тому, как поджались губы, как нахмурились брови, но сил, видимо, совсем не осталось и победа осталась за Кацуки. Плечи опустились, голова склонилась, и он кивнул. ‎ ‎- Хорошо, - тихо сказал брюнет вздохнув, и в голосе прозвучало что-то такое, от чего Бакуго захотелось дотронуться до него. - Я сейчас... ‎ ‎Он смотрел, как тот разворачивается и медленно, держась за стены, идёт в спальню. Движения были вялыми и каждый шаг давался с трудом. Кацуки же был наготове в любой момент подхватить его, если тот свалится. Он надеялся, что действие причуды сойдëт после сна и тому хоть немного полегчает, когда проснëтся. Через полминуты брюнет вернулся с пледом и мягкой подушкой в руках, кладя их на диван. ‎ ‎- Вот, - сказал он просто. - Спокойной ночи. ‎ ‎- Спокойной ночи. ‎ ‎Изуку развернулся и побрёл обратно в спальню, не закрывая дверь, и Кацуки остался один в гостиной. Он устроился на диване, натянув плед до подбородка, и уставился в потолок. Подушка приятно пахла стиральным порошком, отчего ему хотелось прижаться к ней всем лицом, вдыхая этот запах. Он слушал тишину, прислушивался к звукам из спальни, но оттуда не доносилось ни шороха. Может, тот уже уснул. Может, просто лежал, также глядя в потолок, и ждал, когда настанет утро и разгонит этот кошмар. Если честно, Бакуго склонялся ко второму варианту. ‎ ‎Сон, конечно же, не шёл. В голове снова бились навязчивые мысли и картины переулка, кровь, грязь, зелёные волосы на асфальте. Он закрыл глаза, заставляя себя дышать ровно, и думал о том, как помочь Изуку. Как сделать так, чтобы тот больше никогда не чувствовал себя таким беспомощным. ‎ ‎Тишину разорвал всхлип. ‎ ‎Кацуки распахнул глаза и резко вскочил, чуть не запутавшись в пледе. Влетел в спальню, и сердце оборвалось. Брюнет лежал на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене, а плечи подрагивали. Слёзы текли беззвучно, но он не сдерживался - они лились сами, вымывая ужас, который копился внутри, прорывая плотину, которую он так отчаянно пытался удержать. ‎ ‎Он не раздумывал. Лёг рядом, обнял со спины, осторожно прижимая к себе стараясь, не давить на повреждения и чувствуя, как дрожит тело, как пальцы вцепляются в его руку, держат мёртвой хваткой, будто боятся, что он исчезнет. Он не говорил ничего - слова были не нужны. Просто дышал в затылок, чувствуя запах влажных волос. Чувствовал, как постепенно дыхание выравнивается, как слёзы высыхают и как напряжение уходит, сменяясь тяжёлой усталостью. ‎ ‎Брюнет заснул первым - в его объятиях, прижавшись спиной к груди, с его рукой на поясе, с пальцами, вплетёнными в его пальцы. А он всë также лежал, слушая ровное дыхание, чувствуя, как под рукой медленно поднимается и опускается грудная клетка. В комнате было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на полу бледные полосы. ‎ ‎И где-то после полуночи сон накрыл и его. А рука с переплетëнными пальцами так и осталась лежать на чужом поясе. ‎ ‎Утро пришло серое, усталое, с тяжёлыми тучами за окном. Кацуки открыл глаза и первое, что почувствовал - пустоту. Рука лежала на холодной простыне, пальцы сжимали пустоту. Рядом никого. ‎ ‎Он резко сел, сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Огляделся - комната была пуста, кровать смята, но тепло уже ушло. Сколько он проспал? Несколько часов? Минуту? Время потеряло смысл. Он потянулся к телефону на тумбочке - почти половина восьмого. Изуку должен быть здесь. Должен лежать рядом, отдыхать и восстанавливаться. А не... ‎ ‎Он вылетел из спальни, не чувствуя ног, и замер на пороге кухни. Брюнет сидел за столом. Одетый. В брюках, в чистом белом свитшоте, который делал его лицо ещё бледнее, чем оно было на самом деле. В руках у него кружка с кофе, а на столе рядом лежал телефон. Он смотрел в экран, набирая что-то, и лицо его было спокойным, слишком спокойным, будто ничего не случилось. Будто вчерашней ночи не было. Будто его не прижимали к асфальту. Будто он не плакал в его объятиях, сотрясаясь от безвучных рыданий. Выглядел он не так измождённо, как вчера, и это, конечно, радовало, ведь действие чужой причуды наконец сошло, но... Какого хрена он сидит собранным? ‎ ‎- Ты куда собрался? - голос вышел хриплым, сорванным после сна. Начинал блондин не с доброго утра. Не до того было. ‎ ‎Тот поднял голову. И Кацуки увидел в зелёных глазах всё то, что видел в нём с детства, когда тот собирался сделать что-то, что считал нужным, несмотря ни на что. Упрямство, замешанное на чувстве долга. Спокойствие, за которым пряталась усталость. И вдобавок где-то глубоко - тревога, которую он пытался не показывать, но которая просачивалась сквозь маску, если знать его близко и делая взгляд тяжелее. ‎ ‎- На работу, - ответил он ровно, и в голосе не было ни капли сомнения. Только холодная, выверенная уверенность, которая резала слух своей неестественностью. ‎ ‎Кацуки шагнул в кухню, и запах кофе ударил в нос сильнее, смешиваясь с чем-то ещё, с тем неуловимым ароматом, которым пахнет эта квартира. Он подошёл к столу, упёрся руками в столешницу, нависая над сидящим напротив. Заставил себя смотреть в эти изумрудные глаза, которые упрямо не отводили взгляд от телефона, и чувствовал, как внутри закипает злость. И страх. Страх за него. ‎ ‎- Ты с ума сошёл, - сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. - После всего, что было вчера, ты вот так вот собрался на работу? ‎ ‎Изуку отложил телефон, но даже не поднял голову на него. Смотрел в кружку, в тёмную поверхность кофе, будто искал там что-то, сам не зная что. - У меня смена, – тихо произнёс он, словно оправдываясь. - Я не могу пропустить. ‎ ‎Скрежет зубов. Чёртов упрямый идиот. Неужели он не понимает, что произошло? Что это было не просто так, не рядовое происшествие, а что-то, что оставило след. Он видел это по его дрожащим рукам, по тому, как он старается не встречаться взглядом, когда он стоит прямо перед ним. Видел, как он пытается сейчас собрать себя по кускам, как будто ничего не случилось. ‎ ‎- Можешь, - Бакуго сжал край стола так, что костяшки побелели. - Возьми отгул, не знаю… Больничный. Да что угодно, но не иди на работу. ‎ ‎Изуку наконец поднял голову и посмотрел в его алые глаза. В этом взгляде было и усталость, и боль, и какое-то странное, пугающее спокойствие. Будто он уже всё решил и спорить бесполезно. Но Бакуго Кацуки не умел отступать - это не по его природе. ‎ ‎- Через месяц у меня заканчивается ординатура, Каччан, - сказал он тихо, но твёрдо. - Я не могу сейчас брать больничный, не могу пропускать. Мне нужно закончить. Я слишком долго к этому шёл, чтобы сейчас всё бросить из-за... ‎ ‎- Из-за того, что на тебя напали? - перебил старший, и голос его дрогнул. - Ты считаешь, что это ерунда? ‎ ‎- Нет, я не считаю это ерундой, - Изуку покачал головой. - Но я не могу позволить этому меня остановить. ‎ ‎- Не можешь? - голос стал ниже, опустился до рыка. - Ты серьёзно? Ты думаешь, я позволю тебе сейчас отправиться туда, где ты столкнёшься с кучей людей, где ты будешь в центре внимания, когда тебя вчера чуть не… - Бакуго замолчал, слова застряли в горле. Бессилие. Вот что он чувствовал. Бессилие перед его упрямством, перед тем, что он не мог полностью его защитить. ‎ ‎Веснушчатый слегка вздрогнул. Совсем незаметно, лишь короткое движение плечом, но это не укрыло от нависающего над ним блондина. Тот был проницателен до мозга костей, когда дело касалось этого задрота. На секунду он пожалел, что сказал об этом, совсем не желая, чтобы тот вспоминал вчерашнее событие, но, возможно, это вразумит его. ‎ ‎- Ты хочешь просто сбежать, чтобы не признавать, что тебе хреново? Утопиться в работе, лишь бы не оставаться наедине с мыслями? - продолжил Кацуки, и его голос, обычно резкий, сейчас вибрировал от сдерживаемого напряжения. ‎ ‎На это заявление младший ничего не ответил. Он лишь молча отвёл взгляд, уставившись в стену, и эта тишина была красноречивее любого «да». Блондин понял, что попал в самую точку. Это дало ему опору, чтобы продолжить свой протест. Старший старался сохранять подобие спокойствия, хотя пальцы на краю стола всё ещё мелко дрожали от избытка адреналина. Бакуго совсем не привык так открыто перед кем-то распинаться. ‎ ‎- Послушай... Ты не в порядке, Изуку, и это видно любому, у кого есть глаза. Я не позволю тебе уйти, когда ты в любой момент можешь тупо свалиться в обморок или ещë что. Я понимаю, что работа важна, но ты должен ставить себя в первую очередь. ‎ ‎Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять сердцебиение. ‎ ‎- У тебя отличная репутация в больнице, тебя там все обожают. От одной недели больничного мир не рухнет, главврач поймëт, а если нет - я лично приду и надеру ему задницу. Так что будь добр, хоть раз в жизни оставь своё баранье упрямство и начни думать о себе. Или хотя бы... Ради меня. ‎ ‎Последние слова сорвались с губ прежде, чем он успел их осмыслить. Кацуки замер, и в кухне воцарилась тяжëлая тишина, что стало слышно мерное, раздражающее гудение холодильника. Он не планировал этого говорить. Чëрт, да он вообще не собирался подставляться в такой момент. Это «ради меня» прозвучало слишком интимно. Это было признание того, что его собственный покой теперь напрямую зависит от того, находится ли этот ненормальный в поле его зрения или нет. ‎ ‎Изуку застыл, так и не донеся кружку до губ. Он изумленно уставился на блондина своими широко распахнутыми глазами. Это молчание затягивалось, становясь невыносимым, почти осязаемым физически. Кацуки чувствовал, как по его шее ползет предательский жар, а кончики ушей начинают гореть от бешеной неловкости. Он только что буквально расписался в собственной беспомощности перед чувствами. Снова, после того раза в кофейне. ‎- Чего вытаращился, задрот? - грубо рявкнул он, не выдержав этого изучающего взгляда. Смущение мгновенно превратилось в привычную, защитную ярость. Это был единственный способ не провалиться сквозь землю прямо здесь, на кафельном полу. - И-и вообще... Я бы все равно не пустил тебя никуда, даже если бы ты рвался наружу, понял? И прекрати так таращиться на меня! ‎ ‎Не в силах больше выносить этот взгляд, в котором изумление медленно сменялось чем-то тëплым и невыносимо нежным, блондин резко отвернулся. Он скрестил руки на груди, буквально пряча ладони в подмышках. Теперь он ощущал себя глупо, очень глупо. Та неловкость, от которой он так отчаянно пытался избавиться только лишь усилилась. «Вот же идиот», - пронеслось в мыслях. ‎ ‎Изуку же, как на зло, всё так же молчал, глядя в широкую спину впереди стоящего. Кацуки кожей чувствовал этот взгляд - он буквально сверлил лопатки. И вдруг тишину кухни нарушил тихий, едва слышный смешок. Короткий, сухой, но абсолютно искренний. ‎ ‎- Чё ржёшь?! - взорвался блондин, наполовину повернув голову. Его алые глаза сверкнули из-под нахмуренных бровей, но в этом гневе уже не было прежней уверенности. ‎ ‎- Ничего, Каччан. Просто ты… Такой ты, - голос Изуку стал мягче, лишившись той пугающей механической ровности. Он медленно выдохнул, и вместе с этим выдохом из него, кажется, ушло последнее сопротивление. - Хорошо, я тебя понял. Я возьму больничный. ‎ ‎Кацуки замер на секунду, переваривая услышанное. Напряжение, державшее его позвоночник стальной струной последние полчаса, наконец начало спадать, оставляя после себя жуткую усталость. Веснушчатый наконец улыбнулся, хоть какой-то прогресс. И это стоило той позорной неловкости. ‎ ‎- Так бы и сразу, чëртов упрямец, - буркнул он, не оборачиваясь полностью. - Давно пора было включить мозги, а не строить из себя героя-мученика. ‎ ‎Он услышал, как за спиной зашуршала ткань - Изуку потянулся к столу и взял смартфон. Кацуки продолжал стоять к нему спиной, внимательно прислушиваясь. Когда он нависал над младшим, пытаясь задавить авторитетом, то помимо привычного аромата кофе ощутил едва уловимый запах табака. Кацуки не был дураком - он прекрасно понял, что тот снова начал дымить от стресса. И закрадывалась паршивая мысль: теперь, после вчерашнего, он станет курить ещë чаще и это нервировало. С другой стороны, он так и не понял... Почему он настолько на этом зациклен? Из-за него они поссорились тогда в кофейне и блондин ушëл, оставив Изуку одного. Чëрт, не стоило... Но эти незаконченные мысли блондин отодвинул на второй план. Сейчас главным было то, что Изуку никуда не идет. ‎ ‎- Написал заведующему, - негромко, почти робко отчитался брюнет. ‎ ‎Все. Бой выигран. Изуку останется дома. В четырëх стенах, под его присмотром и в безопасности. Теперь Кацуки мог выдохнуть по-настоящему. Он чувствовал, как в груди оседает пыль после бури. Осталось только придумать, как провести эту неделю так, чтобы этот врач-самоучка не сошëл с ума от тишины и воспоминаний, но это была задача, с которой Бакуго точно собирался справиться. ‎ ‎- Всё, разговор окончен. Теперь идëшь переодеваться и в кровать, - Кацуки махнул рукой в сторону спальни, его голос не терпел возражений. ‎ ‎- Каччан, я не хочу спать, я не усну... - вяло попытался запротестовать брюнет, вставая со стула, но в его голосе не было и тени прежней уверенности. ‎ ‎- А я не спрашивал, чего ты хочешь, - блондин подошëл ближе, схватил его за плечо, разворачивая к выходу из кухни. - На тебя смотреть тошно. Иди и хотя бы просто полежи, ботаник. ‎ ‎Он настойчиво, но аккуратно подталкивал младшего в спину, пока тот, наконец, не сдался и не поплëлся в спальню, едва переставляя ноги. На удивление, но спина у зелëноволосого была крепкой - ладонь Кацуки отчëтливо ощущала твëрдые мышцы, под тканью свитшота. Он обратил на это внимание только сейчас, и в голове непрошеным кадром всплыла сегодняшняя ночь, когда он попросил того приподнять футболку, чтобы обработать ссадины и синяки. У него натренированное тело... Слишком рельефное для обычного врача. Поняв, о чëм именно сейчас думает в такой неподходящий момент Бакуго резко отбросил эти мысли, сосредоточившись на главном. ‎ ‎ Кацуки проводил его тяжёлым взглядом до самой двери, чувствуя, как внутри всё еще зудит остаточное напряжение. ‎ ‎- Я пока пожрать что-нибудь соображу, - крикнул он вдогонку, стараясь придать голосу будничный тон. ‎ ‎С этими словами он резко развернулся к холодильнику и дëрнул дверцу на себя. Белый свет ламп высветил полупустые полки: пара яиц, какой-то подсохший сыр, начатая банка соуса и пачка просроченного молока. Ничего, что можно было бы превратить в полноценный, восстанавливающий силы завтрак. ‎ ‎- Да ты издеваешься! - рявкнул он на всю кухню, чувствуя, как очередная вспышка раздражения заставляет пальцы сжаться в кулак. - Изуку! Ты чем вообще питаешься, святым духом? Тут же мышь повесилась! ‎ ‎Из спальни не донеслось ни звука, и это заставило Кацуки мгновенно остыть. Если честно, тишина в ответ на его крики пугала больше, чем любая перепалка. Он шумно выдохнул, потирая переносицу. ‎ ‎- Слышь, я быстро в магазин и обратно. - бросил он, уже натягивая куртку в прихожей. - Я мигом. ‎ ‎Он буквально вылетел из квартиры. В ближайшем супермаркете он действовал как на спецоперации: мясо, овощи, фрукты, какие-то сладости. Кацуки торопился, его подгоняло невидимое чувство тревоги, будто каждая минута отсутствия была потенциальной угрозой. Оставлять веснушчатого одного не хотелось. Он всё время ловил себя на том, что оглядывается по сторонам, ища в толпе прохожих ту самую угрозу из вчерашнего вечера, хотя понимал, что сейчас объект его беспокойства за тремя замками. ‎ ‎Вернувшись, он тихо открыл дверь. В квартире стояла всë та же вязкая, почти осязаемая тишина. Кацуки быстро прошел на кухню, сгрузив увесистые пакеты на стол и, не снимая куртки, направился в спальню - просто чтобы проверить его. ‎ ‎В комнате царил полумрак. Младший всё-таки послушался: он переоделся в безразмерную футболку и шорты, и теперь лежал под одеялом, свернувшись калачиком. Он спал. Но этот сон не казался спокойным: брови были слегка сдвинуты к переносице, а дыхание было слишком частым и шумным. ‎ ‎Кацуки замер у края кровати, глядя на него. Весь его гнев, грубость и желание орать испарились, оставив место какому-то странному, щемящему чувству в груди. Брюнет выглядел таким маленьким и беззащитным в этой постели. Он привык видеть его в белом халате, сосредоточенным, со строгим, но мягким взглядом. Но сейчас перед ним изломанный человек, чьи границы вчера так жестоко нарушили. ‎ ‎Бакуго невольно сделал шаг ближе. ‎Ему вдруг захотелось коснуться его. Взгляд зацепился за непослушную кудрявую прядь, которая упала на лицо и, судя по всему, мешала глазам. Кацуки медленно, почти не дыша, протянул руку. Его пальцы, привыкшие к грубой силе, сейчас двигались с осторожностью, чтобы не разбудить спящего. Он зацепил кончиками пальцев завиток, чтобы убрать его со лба. ‎ ‎Стоило его коже коснуться кожи Изуку, как блондина будто током ударило. Он ожидал почувствовать обычное тепло, но лоб под его пальцами был не просто теплым - он буквально пылал. ‎ ‎- Чëрт... - выдохнул Кацуки, уже более уверенно прижимая ладонь к его голове, накрывая лоб целиком. ‎ ‎У него жар. Вчерашний стресс и переохлаждение сделали своë дело. В том переулке было холодно, а Изуку долго лежал на сырой земле, пока Кацуки не подоспел. Он почувствовал, как внутри снова поднимается волна паники, но на этот раз она была холодной и расчетливой. Этот дурак не просто «устал». Он заболел. И при мысли о том, что этот придурок собирался идти работать в таком состоянии, Бакуго чуть ли не зарычал от нахлынувшего раздражения на его безрассудство. ‎ ‎«Ты бы свалился прямо у входа, дебил», - пронеслось в голове. ‎ ‎Кацуки медленно убрал руку, чувствуя, как на ладони остался чужой жар. Он замер на мгновение, вслушиваясь в неровное, тяжëлое дыхание спящего. Будить его сейчас, чтобы впихнуть таблетки в полубессознательном состоянии, казалось почти жестоким, лучше дать ему отоспаться. ‎ ‎Тихо, почти на цыпочках, блондин вышел из спальни, прикрыв дверь так осторожно, чтобы замок не щелкнул. Первым делом он направился к шкафчику в прихожей, где обычно хранилась всякая бытовая мелочь. Перерывшись он наконец нашел пластиковый футляр с электронным градусником. Затем - к холодильнику. Он вспомнил, что некоторые сиропы и жаропонижающее этот медик держал на боковой полке «для лучшей сохранности». ‎ ‎Найдя всë, что нужно, Кацуки выставил их на кухонный стол в ряд, как солдат перед смотром. Стакан воды, термометр, пара таблеток. Всё должно было быть под рукой, когда этот горе-врач соизволит очнуться. ‎ ‎Но просто сидеть и ждать Бакуго не умел. Ему нужно было занять руки, чтобы не дать мыслям снова уйти не туда. Он решил приготовить что-то простое и проверенное - наваристый куриный бульон. Это было единственное, что могло хоть как-то помочь Изуку и дать ему силы, не перегружая организм. Нож в руках Кацуки двигался с пугающей скоростью: он четко и ритмично кромсал овощи, и этот стук лезвия о доску помогал выплеснуть остатки былых эмоций. ‎ ‎Пока в кастрюле тихо булькало золотистое варево, наполняя кухню уютным домашним ароматом, старший невольно поглядывал в коридор. Когда бульон уже был почти готов, Кацуки услышал шорох. Не тот уверенный шаг, к которому он привык, а какое-то шарканье, сопровождаемое глухим ударом плечом о стену в коридоре. ‎ ‎Блондин резко обернулся, едва не выронил половник. ‎ ‎Облокатившись о дверной косяк кухни и слегка покачиваясь, стоял Изуку. Он завернулся в тяжёлое одеяло, как в кокон, но оно всë равно сползало с его плеч, волочась по полу. Лицо горело нездоровым, лихорадочным румянцем, глаза были мутными и наполовину прикрытыми, а волосы окончательно превратились в спутанное гнездо. - Ты... Какого хрена встал?! - рявкнул Бакуго. Он мгновенно оказался рядом, перехватывая младшего за локоть, чтобы тот не осел на пол и посадил его на ближайший стул. - Я же сказал тебе лежать! ‎ ‎- Пахнет... Вкусно, - едва слышно пробормотал он, приваливаясь лбом к животу старшего. Его хриплый голос слегка вибрировал от дрожи. - Уф... Как же холодно. ‎ ‎Кацуки почувствовал, как сквозь его собственную футболку просачивается жар, исходящий от лба Изуку, в то время как самого парня колотило от озноба. Ему явно стало хуже за тот короткий час, что он провëл в спальне. ‎ ‎«Чëрт, да он же просто горит», - проговорил он в голове. Блондин накрыл ладонью затылок Изуку. В этом жесте не было нежности, скорее собственническая, тревожная проверка. Бакуго чувствовал, как внутри всë сжимается. Видеть его в таком состоянии было... Непривычно. И это бесило. Бесило, что вчерашний вечер не просто напугал его, а буквально выпил из него все силы. ‎ ‎- Так, хорош, - Кацуки аккуратно отстранил Изуку от себя, заставляя того сесть ровнее, пусть и ему давалось это с трудом. - Сначала поешь. ‎ ‎Он развернулся к плите, наполнив небольшую пиалу золотистым, наваристым бульоном. Пар поднимался вверх, разнося по кухне приятный аромат. Поставив чашу перед Изуку, Кацуки сел на соседний стул, не сводя с него пристального, свирепого взгляда. ‎ ‎- Пей. Маленькими глотками, - скомандовал он. ‎ ‎Изуку потянулся к пиале и слегка подрагивающими пальцами взял ложку. Металл тихо звякнул о край фарфора. Он ел неспеша, почти через силу. Из-за болезни аппетита у того не было совершенно. Но на пустой желудок таблетки лучше не пить. ‎ ‎- Спасибо, очень вкусно, - брюнет осилил пару ложек, после чего его рука бессильно опустилась на стол. - Прости, но больше не могу. ‎ ‎«Он ещë и извиняется» - немного раздражённо проговорил Бакуго в голове. Его бесило вечное стремление Изуку быть удобным. Не был бы он болен, блондин, скорее всего, начал бы беситься вслух. ‎ ‎- Теперь это, - Кацуки отставил полу пустую пиалу и тут же подтолкнул к нему приготовленные таблетки и стакан воды. - Жаропонижающее. ‎ ‎Изуку послушно проглотил лекарство, быстро запив водой. ‎ ‎- Всё, лимит исчерпан, - Бакуго поднялся, отодвигая стул. - Больше мучить тебя не буду. ‎ ‎Он подошел к младшему, рывком подхватил его под локоть и, понимая, что тот едва стоит на ногах, просто перекинул его руку через свою шею, практически полностью принимая на себя его вес. Изуку пошатывался, его голова безвольно упала на плечо Кацуки, и блондин почувствовал обжигающее дыхание на своей шее. ‎ ‎- Каччан... - едва слышно прохрипел он, переставляя ватные ноги. - Я мог и сам... ‎ ‎- Заткнись и иди, - отрезал Бакуго, волоча его в спальню. ‎ ‎Он завëл его в комнату, где царил полумрак, и аккуратно опустил на кровать. Мебель под весом Изуку тихо скрипнула. Блондин действовал быстро и по-своему решительно: он рывком натянул на младшего одеяло, укрывая его до самого подбородка, чтобы унять тот ледяной озноб, от которого его потряхивало. Изуку не стал сопротивляться. Стоило его голове коснуться подушки, как он тяжело вздохнул и закрыл глаза. ‎ ‎Кацуки не ушел сразу. Он замер у края кровати, тяжело опираясь руками о колени, а затем выпрямился и просто остался стоять, глядя на спящего. В комнате стало очень тихо, едва слышно было только прерывистое сопение зелëноволосого. ‎ ‎Блондин сам не понял, почему «залип». Он просто смотрел на это осунувшееся лицо, на разметавшиеся по подушке мягкие кудри и на россыпь веснушек, которые на бледных скулах были ярче.  Взгляд медленно скользил по линии носа, задерживался на чуть приоткрытых, пересохших губах и поднимался к подрагивающим ресницам. Кацуки изучал это лицо так, будто видел его впервые, хотя знал каждую чëрточку с самого детства. Секунды складывались в минуты, а он всё стоял. ‎ ‎Когда Кацуки наконец осознал, что он снова «завис», разглядывая каждую чëрточку на лице Изуку, его словно ледяной водой окатили. Он резко встряхнул головой, прогоняя это странное оцепенение, и внутри вспыхнуло привычное раздражение на самого себя, чувствуя, как уши начинают обдавать жаром от неловкости. Он бесшумно дошëл до порога, остановился на мгновение, кинул последний, быстрый взгляд на спящего и вышел. Дверь он оставил приоткрытой - совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы из гостиной до его слуха долетал любой звук. ‎ ‎В гостиной Кацуки тяжело опустился на диван. Он машинально потянулся к телефону, ожидая увидеть там десятки уведомлений о происшествиях, вызовы от агентства или хотя бы шумные сообщения от Киришимы, но ничего из этого. Ему сегодня на редкость везло. Весь город будто затаился, ни одного серьезного инцидента, ни одного срочного вылета  - всё было подозрительно тихо, словно сам мир специально решил дать ему время, чтобы он мог просто посидеть в чужой квартире и присмотреть за ботаником. ‎ ‎Время тянулось медленно. Бакуго не включал телевизор, чтобы не беспокоить спящего, и просто сидел, уставившись в телефон. Прошло чуть больше часа, когда из комнаты донëсся негромкий шорох постельного белья и шаркающие шаги. Бакуго мгновенно напрягся, выпрямляясь, но не вскочил. В дверном проëме показался Изуку. ‎ ‎Он всё еще выглядел измотанным, волосы торчали во все стороны, но лихорадочный блеск в глазах стал спокойнее, а щеки уже не пылали тем пугающим пунцовым цветом. Жаропонижающее начало делать свою работу. Изуку медленно дошëл до дивана. Он ничего не сказал, просто осторожно опустился рядом с Кацуки, оставляя между ними небольшое расстояние. ‎ ‎- Полегчало? - буркнул блондин, не поворачивая головы, хотя кожей чувствовал исходящую от соседа слабость. ‎ ‎- Немного, - негромко ответил Изуку. Его голос всё ещë был хриплым, но уже не таким надтреснутым. - Голова перестала так сильно кружиться. ‎ ‎Он сидел, чуть ссутулившись, и смотрел перед собой. Кацуки мельком взглянул на него - брюнет выглядел непривычно тихим, присмиревшим под гнетом болезни и пережитого стресса. В гостиной снова воцарилась тишина, но на этот раз она была не тревожной и пустой, как час назад, а какой-то общей, разделëнной на двоих. И хотя Бакуго всё еще ощущал отголоски того утреннего напряжения, сейчас, когда Изуку сидел рядом и ему стало легче, в груди у него наконец начало понемногу отпускать. ‎ ‎- Ты не обязан был сидеть со мной, - прозвучало почти невесомо. Веснушчатый не смотрел на него, его взгляд был прикован к собственным коленям, словно он извинялся за то, что отнимает у Кацуки время. Бакуго ощутимо напрягся, и его челюсти снова сжались. В этом был весь ботаник - он умудрялся беспокоиться о чужом комфорте, даже если самому хреново. ‎ ‎- А что я, по-твоему, должен был делать? - грубо отозвался Кацуки, наконец повернув голову. - Не буду же оставлять тебя подыхать. Мы друзья, а не какие-то знакомые. ‎ ‎Он замолчал, чувствуя, как внутри всё ещё ворочается остаточное раздражение. Изуку слабо улыбнулся - совсем не той яркой улыбкой, к которой привыкли окружающие, а какой-то блеклой, вымученной тенью. ‎ ‎- Наверное... Ты прав, - он тяжело выдохнул и прикрыл глаза, откидывая голову на спинку дивана. - Спасибо, Каччан. И за бульон тоже... Я почувствовал запах даже через сон. ‎ ‎Кацуки ничего не ответил, лишь неопределенно хмыкнул. Он не привык к благодарностям, особенно когда сам считал, что делает лишь необходимый минимум. Но видеть Изуку вот таким тихим, покорным и без остатка доверившимся ему - было странно. Это заставляло Бакуго чувствовать себя почти... На своем месте. ‎ ‎- Да без б, - снова буркнул он, а потом, сам того не осознавая, протянул руку и тыльной стороной ладони коротко коснулся лба младшего. Кожа всё ещё была слишком тёплой, но уже не обжигала так, как час назад. - Всё ещё греешься. ‎ ‎Изуку не отстранился. Напротив, он на мгновение замер под этим коротким касанием, прикрыв глаза, и Кацуки мог поклясться, что услышал тихий, едва различимый вздох облегчения. ‎ ‎- Эм... Слушай... Тогда в кофейне... Прости. - тихо заговорил младший, глядя на свои руки, зажатые между коленей. - За то, что наговорил. Я просто до смерти устал и начал упрямиться на пустом месте, хотя ты был прав. Я бы, скорее всего, также отреагировал на твоëм месте. ‎ ‎- Да забей, - через несколько минут молчания выдохнул блондин, сверля взглядом противоположную стену. Голос прозвучал неожиданно глухо, без привычного надрыва. - Это я перегнул палку. ‎ ‎Он на мгновение замолчал, подбирая слова, которые давались ему с огромным трудом. Признавать свои ошибки было для Бакуго той еще пыткой, но сейчас, чувствуя исходящий от Изуку жар, он не мог иначе. ‎ ‎- Я действительно раздул всё это до каких-то нереальных масштабов. И то, что я просто психанул и свалил, как последняя истеричка, оставив тебя одного... Это было максимально тупо с моей стороны. ‎ ‎- Ты сам назвал себя истеричкой? - чуть слышно хмыкнув, пробормотал он. - Кажется, у тебя тоже температура. ‎ ‎- Заткнись, - беззлобно огрызнулся блондин, наконец встретившись взглядом с Изуку. - Я просто... сорвался. Не должен был уходить. Мы оба хороши. Я просто не люблю, когда... Эм... - он замялся, подбирая слова, а уши слегка начали краснеть. - Когда дорогие мне люди осознанно вредят себе. ‎ ‎Изуку замер, и его глаза, до этого полуприкрытые от усталости, широко распахнулись. Он уставился на Кацуки, не мигая, словно пытаясь осознать, не начались ли у него глюки на почве высокой температуры. Он ему дорог. Это признание ударило по нему сильнее, чем любой озноб. По бледным щекам младшего разлился румянец, который на этот раз не имел никакого отношения к лихорадке. Такие моменты настолько редкие, что он к такому не привыкнет ещё очень долго. Да даже если бы они случались чаще, слышать подобную сентиментальность от взрывного Бакуго было бы всë равно непривычно. ‎ ‎- Знаешь, я ведь тоже... - Кацуки запнулся, глядя куда-то в пустоту перед собой. В памяти всплыл короткий фрагмент из прошлого. - В средней школе, ещё до поступления в Юэй. Помнишь тех двух дебилов, которые со мной постоянно отшивались? Мы решили попробовать, один стащил сигарету у отца и мы делили одну на троих там, где нас не спалят. ‎ ‎- Что-о? - протяжно проговорил веснушчатый, удивлëнно приподняв брови. Этого он не ожидал. ‎ ‎- Но потом я понял, какая это дешевая, никчемная слабость, которая меня не стоит. - Кацуки сжал кулаки. - Я хотел быть лучшим, а лучшие не тратят свои лëгкие на этот мусор, тем более раз уж я собрался стать героем. И видеть, как ты, такой правильный и до тошноты сильный, теперь лезешь в эту яму просто потому, что «смена тяжелая»... Это вывернуло меня наизнанку. Да, ты прав - это твоë дело, и ты сам распоряжаешься своей жизнью. Но я бы не хотел видеть тебя с этой дрянью. Никогда. ‎ ‎Изуку долго молчал, оглушëнный этими откровениями. И, кажется, слышал биение своего сердца. Слова про «дорогих людей» всё ещё эхом отдавались в его голове, согревая изнутри лучше любого чая. ‎ ‎- Я брошу, Каччан, - удивительно твëрдо сказал брюнет. - Ну, не сегодня и не завтра... И не послезавтра... Но я брошу. Ради тебя. И ради того, чтобы ты больше никогда не превращался в истеричку. ‎ ‎- Слышь, ты! - беззлобно рявкнул Кацуки, сверкнув алыми глазами. ‎ ‎Он знал: если Изуку о чём-то говорит с такой уверенностью, он сдержит слово. Сейчас, конечно, тяга никуда не денется - после того случая в переулке страх ещё долго будет преследовать его, заставляя подсознательно искать этот сомнительный способ успокоения. Но позже, когда лихорадка окончательно отступит, когда ссадины и синяки заживут, а воспоминания о том вечере останутся в прошлом. Пачка сигарет полетит в мусорное ведро, и они ещё не раз вспомнят этот разговор. ‎ ‎Кацуки резко поднялся с дивана, чувствуя, что атмосфера стала слишком... откровенной для его привычного состояния. И вообще что-то много он вылил из себя признаний за сегодня. Ему жизненно необходимо чем-то занять руки, чтобы окончательно не поплыть от этой непривычной близости. ‎ ‎- Ты это... Если вдруг почувствуешь, что перебарщиваешь с сигаретами - звони мне, - буркнул Кацуки, уже стоя у окна и нарочито внимательно рассматривая улицу. - Я найду способ выбить эту дурь из твоей башки. ‎ ‎Изуку устало, но искренне усмехнулся. В этом ворчании он слышал гораздо больше, чем просто угрозу. ‎ ‎- Конечно... Спасибо, Каччан. ‎ ‎- Пошли, я помимо бульона ещё пожрать приготовил. Даже если аппетита нет, ты всё равно должен съесть хоть что-то. ‎ ‎Оставшаяся часть дня прошла в каком-то странном, тягучем оцепенении. Они ели почти в полной тишине, нарушаемой лишь мерным стуком ложек. Кацуки внимательно следил за каждым движением Изуку, отмечая, как тот медленно, через силу, но всё же доедает порцию. После обеда они перебрались обратно в гостиную. Бакуго что-то лихорадочно листал в телефоне, делая вид, что занят важными делами, хотя на деле просто присматривал за тем, чтобы младший не уснул прямо на диване и вовремя выпил следующую порцию лекарств. Квартира, обычно казавшаяся Кацуки лишь местом для ночлега, вдруг наполнилась каким-то общим, разделëнным на двоих смыслом. ‎ ‎Когда за окном окончательно стемнело, пришло время ложиться спать. И здесь их негласное перемирие едва не дало трещину. Брюнет снова настаивал на том, чтобы поменяться местами для сна. Кацуки оставался на своëм, заявляя, что будет спать на диване в гостиной, чтобы не беспокоить «больного задрота». Он уже начал переносить подушку и плед, чтобы обустроиться, когда Изуку, бледный и всё еще подрагивающий от слабости, внезапно проявил ту самую стальную волю, за которую его так ценили в больнице. Теперь же он наотрез отказался оставлять Бакуго в гостиной, аргументируя это тем, что диван будет неудобен для его размеров, а в его кровати хватит места для двоих. В итоге блондин всё-таки сдался под напором этого упрямого взгляда, и они оказались в одной комнате. ‎ ‎Свет был выключен. Они лежали на расстоянии друг от друга, стараясь не соприкасаться, но Кацуки кожей чувствовал исходящий от соседа жар. Сон пришел не сразу. В какой-то момент, уже в глубокой ночи, Бакуго почувствовал, что кровать рядом начинает мелко вибрировать. Сначала он подумал, что это новый приступ озноба, но затем услышал прерывистый, сдавленный всхлип. Изуку метался во сне. Кошмары о том холодном переулке, о чужих руках и чувстве полной беспомощности, которые он так старательно заглушал днëм, настигли его в темноте. ‎ ‎Кацуки не раздумывал. Он плавно придвинулся ближе, сокращая расстояние, и осторожно приобнял тëплое тело со спины точно так же, как делал это до этого. Повыше накрыл одеялом, создавая вокруг Изуку своеобразный кокон безопасности. Он чувствовал, как младший судорожно вздохнул, постепенно затихая под этим тяжëлым, уверенным давлением. Плач прекратился, сменившись ровным, хоть и тяжëлым дыханием. Лëжа в темноте и чувствуя биение чужого сердца под своей рукой, Кацуки окончательно понял: всё изменилось. Эта болезнь, эта ссора и этот кошмарный вечер содрали с них обоих лишнюю шелуху. В тишине ночи, в этом невольном объятии, они стали ближе, чем были когда-либо до этого. Бетонная стена, которая была между ними столько лет, наконец-то трескалась, пропуская внутрь что-то по-настоящему важное, что больше не нуждалось в оправданиях, громких словах или криках. Они стали ближе, и теперь это было фактом, с которым обоим предстояло научиться жить.