Нейтральный.

Звяк. Неровные осколки цветного стекла, пахнущего спиртным, разлетелись после оглушающего удара от подъездную стену и усыпали собою потрескавшиеся ступени. Илья не привык расправляться с опустошёнными бутылками по-другому. Ничего, есть ещё одна, полная. Достал, открыл, едкий химический запах спирта бьёт в нос. Животный глоток, опускающий уровень жидкости в бутылке до половины. Хотелось вцепиться ногтями в бетонную стену и разорвать её напополам, ударять всё, за что только зацепится помутнённый взгляд, и, несмотря на непроходящие ссадины на костяшках пальцев, отбить и так слабо прикрученные поручни.  Но сил хватало только на то, чтобы швырнуть куда-то в сторону несчастную пустую стеклотару, осколок которой отлетел в лицо и прошёлся по скуле. Порез. Плевать, потом разберётся. Сейчас главное забыться, не возвращаться в квартиру, что этажом ниже. В свою квартиру, где сейчас разверзлась земля и бесчисленные черти вылезли из преисподней. Ну, или, говоря языком Малинина, – отец приехал. Тот уезжал на два месяца, так что парнишка уже успел привыкнуть к мало-мальски мирному образу жизни в семье, где из раздражителей присутствовали только вечные упрёки матери: разбил торшер, курил в квартире, вызвали в участок.  Однако все эти недовольства были сладостным раем в сравнении с действиями его папаши. Мужской род Малининых явно имел неоспоримые проблемы с агрессией. Проблемы, это ещё мягко сказано, – отец прославился своими вылазками ещё в поздних 90-х. Тогда он имел репутацию сродни криминальному авторитету, а связи во всевозможных организациях и органах района помогали не доводить дела до подсудных. Да и сейчас фамилия сильно вытягивала младшего из разного рода передряг. Но он видел грань. В отличие от своего родителя. Тот был невыносим даже дома, даже в повседневной беседе, даже со своими женой и сыном. Илья рос не под звуки мультфильмов и песен, а под голосистый бас отца, что надрывался с каждым криком, глухие звуки тяжёлых ударов, и истошные вопли матери. Даже не за стеной, не в соседней комнате. Прямо на глазах у подрастающего мальчонки.  Но сына Малинин-старший никогда не трогал. По крайней мере, физически. Беспрестанная ругань и оглушающие крики были обыденностью, но ни одного удара ни разу не прилетело. Вместо этого чадо было поставлено на коньки с семи лет. Неизвестно зачем, почему именно этот спорт, и какие цели преследовал отец, когда отдавал Илью именно в эту секцию. Все его дворовые друзья ходили на бокс и борьбу, а мальчик был вынужден нарезать круги на катке зимой и летом, даже когда ноги уже отнимались, а число падений превышало число, которое не навредило бы суставам.   Илья ненавидел кататься. Но продолжал это делать, ездил на мировые соревнования и даже где-то побеждал. Не часто, разумеется, но иногда он откладывал гордость в сторону и действительно старался. Лишь бы всучить эту медаль отцу и получить его лояльность ещё на некоторый, хоть и короткий, срок.  Следующие соревнования через месяц, а он совсем забросил тренировки. Тренеру своему угрожает всем, что есть на земле, дабы тот не информировал папашу об отсутствии его наследника на важнейших тренировках. Занятиям он предпочитал проводить время в гараже у Мишани с пацанами, которые готовы и разделить с ним бутылку чего-то настолько крепкого, что даже медицинский спирт бы позавидовал, и на стрелке с кем-то подстрахуют.  Миша, наверное, был самым близким к понятию "приятель" из всех приспешников Малинина, орлов. Он довольно суровый парень, пару месяцев назад отпраздновавший своё совершеннолетие и тут же получивший в подарок от заботливых родителей автомобиль. Подержанный, но надёжный и громкий. А для такого подростка, как он, от тачки больше мало что требуется. Права вмиг были куплены и парень это даже не скрывал, зато развозил всю компанию по ненадёжным тусовкам и собирал в таком же порядке. Сам Миша не пил, вернее, довольно редко и в близком кругу, да и в деньгах особой нужды не испытывал. Так что ему не составляло трудности подрабатывать каршерингом за "спасибо".  Илья завидовал тому, несомненно. Своя машина в 18 лет, поддерживающие родители... Звучало сказочно и эфемерно, словно сахарная вата, будто такого и не существует. По крайней мере, в его реальности.  В его реальности он уже час сидел в своём подъезде на лестничной клетке на этаж выше своей, не желая выдвигаться в сторону квартиры примерно до ночи. Сколько вообще ему ещё ждать, может, закупиться большим количеством выпивки? Взгляд в экран телефона. 22:10. Рано, отец ещё бушует. Хотелось прирасти к ступеням, слиться с домом воедино, чтобы пропадом пропала эта проклятая 43 квартира. Залить её горючим и поджечь, без зазрения совести. Из этих мыслей и помутнённого состояния Малинина вывели размеренные шаги снизу. Кто-то поднимался. Обычно жильцы дома не расхаживали по вечерам, и к девяти вечера все уже сидели по квартирам. Все, кроме его семьи, разумеется. Шаги остановились. Блондин невольно поднимает взгляд и пытается сфокусировать расплывчатый взгляд на стоящем спиной к нему силуэте. Голова трещит, но рассмотреть незнакомца, пытающегося открыть дверь квартиры, нужно было. Щелчок. Картинка резко прояснилась, когда новопришедший парень повернулся к нему лицом. Нейтральный. Нет, это уже какое-то издевательство. Какого черта он в моём подъезде? Одна мысль пронеслась раскатом грома в двух головах одновременно. В двух совершенно разных головах, что за сегодня уже успели натворить чертовщины. Пётр окинул оценивающим взглядом парня, что развалился на ступенях, и констатировал факт. – Выглядишь неважно. – мягко сказано. Вежливый юноша ещё польстил Малинину. Тот был разбитым в хлам, да и сам Гуменник был не лучше. Только его увечия отражались гематомами и ссадинами, а раны блондина покоились на душе.  – Fuck off, нейтральный. Иди куда шёл. Тебя ещё здесь не хватало, – как-то мягко для него.  Пётр облокотился на дверной косяк, насколько это позволяло пространство, и чётко, насколько это позволяла мускулатура лица, проговорил. – Не узнаю Илью. Что, даже не набросишься на меня? – Вид разбитого и грубого одногруппника не вызывал у него ни капли жалости. Жалость – бесполезное чувство, считал всегда парень. Люди не любят, когда их жалеют, это бьёт по их самолюбию. А бить по самолюбию Малинина, всё равно, что добровольно словить пулю в висок.  – Ты живёшь в 53 квартире? Вот же блядство, а я в 43, – горько усмехнулся блондин, допивая содержимое на дне открытой бутылки. Действие алкоголя дало о себе знать, так что его вдруг заинтересовала повседневная беседа с объектом своего отвращения.  – И вправду, блядство, – Пётр редко сквернословил, но в данный момент счёл необходимым повторить слова собеседника. И как они умудрились ни разу не столкнуться за весь учебный год?..  Следующие несколько минут казались невозможными в любой из существующих параллельных вселенных. Непринуждённый диалог двух парней-соседей, которые искренне интересовались жизнями друг друга, болтали о погоде и даже сетовали на отвратительный ремонт в подъезде. Будто бы ничего из сегодняшних дневных событий не существовало, будто бы они давние приятели, которые были в разлуке несколько лет. Будто бы завтра утром они не встретятся взглядами в университете. Взглядами, один из которых полон ненависти, а второй – безразличия. А сегодня они лишь беззаботные души, наслаждающиеся бегущим, как течение резвой реки, диалогом.  – А это не из твоей квартиры по ночам орут так, что уши отнимаются? Я-то давненько берушами обзавёлся, но интерес мучает, – играючи спросил длинноволосый.  Зря.  Колкий вопрос. Разумеется, Гуменник не придавал ему язвительной окраски, он вообще не эмоционировал в своей речи, никогда. Но в голове Малинина уже сработал спусковой крючок, запускавший череду необратимых действий.  Секунда – и Петя чувствует холод подъездной стены и её удар об лопатки. Он прижат спиной, а воротник рубашки, не успевший прийти в норму после избиения в чужом дворе, снова в хватке крепких, сухих, потрескавшихся ладоней. Физиономия напротив – не человеческая, животная, гримаса полна первобытной ярости, а ледянящие душу глаза направлены прямо на него. – Ты смерти ищешь, поясни? – Тяжёлый, гортанный хрип, надрывающий связки, в тишине ночного подъезда звучал громче любого вопля. – The fuck ты молчишь, ублюдок, отвечай! Пинок коленом в живот. Не настолько сильный, чтобы оставить ещё один синяк, но достаточный, чтобы вызвать желание согнуться. Однако сделать этого не получится, хватка на воротнике крепкая, тянет вверх. А Гуменник молчит. Не видит смысла тратить слова на пустые обвинения блондина. А тот продолжал. – Не советую появляться на улице после захода солнца. Иногда там могут поджидать сильные мальчики, которые хотят пояснений за базар от  непослушных нейтральных пидоров, – желчи больше, чем воздуха вокруг. Малинин словно выгрызал эти слова из глотки длинноволосого, желая втоптать того в землю и внушить ему безоговорочный страх. Смотрит в глаза напротив – бездонная пропасть. Раздражает. Плевок на воротник. Разящий спиртом и табаком, пропитанный яростью и ненавистью плевок. Унижающий. Вместо тысячи оскорблений. Илья решил, что так и нужно. Так и должно было случиться, он совершил единственный верный поступок. Да, возможно, мерзкий, но не более мерзкий чем сам нейтральный. Отпустил того, развернулся, пнул ногой стеклянную бутылку и быстрым шагом направился на этаж ниже. Ни "извини", ни "пока". По пути достал из кармана телефон. Он всё сделал правильно. 22:40.