Нейтральный.

Небольшой дисплей разбитого айфона отчаянно горел в весенних сумерках, которые перетекали в ночь. Блондин бездумно включал и выключал его, дабы переключить треки, которые передавались ему в уши с ужасной шумоизоляцией старых проводных наушников. Решил посмотреть на время: 22:10 Они все еще не проронили ни слова. Малинин за это время уже успел вернуться в квартиру, поменять постельное белье, убраться в "своей" комнате, что вообще ему было не свойственно, и вернуться обратно на балкон, захватив с собой неоткрытую пачку сигарет. Его сосед же всё это время провёл в закрытой кладовке, которую успел оборудовать практически под отдельную комнату, так как Малинин занял собой единственную. Тот не пытался его оттуда вытащить, ведь знал, что сейчас лучше не попадаться ему на глаза. Оставалось либо завыть от скуки, либо пялить в щель между перилами балкона и обдумывать бытие.  С одной стороны он сам виноват. Будучи агрессивным подобием человека ему не стоило ожидать, что тот, кого он нещадно бил и унижал, примет его с распростёртыми объятиями. Разумеется, стыдно было. Скорее даже не стыдно, а больно из-за того, что он делает больно всем, кого любит. Он ведь не всегда чувствовал привязанность к Гуменнику, это началось лишь недавно. Но и навредить по-крупному ему предыдущие полгода не хотелось. Все тайминги совпадали, и от этого голова трещала ещё сильнее. Он не заслуживал Петю, такого спокойного, словно скала, и в то же время нежного и понимающего. Наверное, это и к лучшему, что они не будут вместе. Он как-нибудь проживёт, не сахарный, а тот сможет сконцентрироваться на себе и своём будущем... С другой же стороны, с чего Илья вдруг принижает себя? Он ничем не хуже, а для того, чтобы отказать ему в чём-либо без последствий, нужно быть либо женщиной, либо его отцом. Петр из себя не представлял ни одного, ни другого. Кажется, он впервые сделал по-настоящему больно. Раньше его язвительные фразочки между делом не вызывали ничего, кроме раздражения и азарта, но сейчас тот будто вооружился чем-то посильнее. Будто повзрослел, перерос их перепалки, которые обычно одновременно раздражали и забавляли Илью.  Впервые за долгое время он испытал боль, что порождала не гнев, а тоску. Хотелось прилипнуть к кафельному полу балкона и остаться там навечно, не покидать это место, эту квартиру. Стать призраком в жизни возлюбленного, чтобы не мешать тому, но иметь возможность вечно им любоваться. Он все ещё не до конца принял свои собственные чувства, не говоря уже о взаимных. Больше всего дизморалило то, что ответные чувства-то были, но любить никому из них нельзя было.  "Позволь любить себя, допустим Я не прошу любви обратной"

*** 

— ...Товарищи, пора расходиться! И так я глаза закрыла на ваш поздний визит, так что давайте не наглеть, — дверь с шумом открылась и в неё ворвалась заведующая регистратуры с недовольными восклицаниями. Парни лежали на больничной койке, за всё время нахождения вместе успев переместиться во все её уголки. Они смотрели тикток, неимоверно много смеялись, Влад даже умудрился научить другого трендовому танцу и заснять весь этот процесс, а теперь Миша читал тому свою любимую книгу, которую всегда таскал в сумке. Для этого они вернулись в изначальную позу, где Шайдоров сидел спиной к стене, а кудрявый устроился у него на ногах, облокотившись спиной на грудь того и задрал голову вверх, дабы видеть его лицо, пока он читал вслух. Оказавшись в таких полуобъятиях они провели остаток вечера, пока их не прервала женщина средних лет.  — Я, пожалуй, выйду, но вы, молодой человек, собирайте вещи и на выход. Я жду за дверью, — она отвернулась, покраснев после увиденной картины, и хлопнула дверью. Оба парня лишь переглянулись и засмеялись, но каждый из них втайне испытал долю смущения, которую, разумеется, старался скрыть. Они осторожно освободились из объятий друг друга, после чего Миша второпях закинул книгу в сумку и наклонился, чтобы обнять на прощание всё ещё сидевшего на кровати парня. Тот сжал его крепко, почти до хруста костей, но вместо того, чтобы отпустить, отпрянул от него, всё ещё крепко сжимая чужие плечи своими руками и подняв большие карие глаза: — Я не хочу, чтобы ты уходил. Мне стало так хорошо сейчас, пока ты был здесь. Мне кажется, я поправляюсь, даже рука уже не так сильно болит. Ты мне помогаешь... — Заяц, ну ты же понимаешь, что я не могу остаться, как бы сильно мне этого ни хотелось, — грустная усмешка коснулась губ того, — завтра мы с ребятами вернёмся и тебе станет ещё легче. — Спасибо. Правда, за всё, что ты для меня сделал. Если бы не ты, я бы сейчас... — к глазам подступили слёзы, а взгляд невольно упал на собственную забинтованную руку, белая ткань на которой была пропитана кровью. — Давай не будем сейчас об этом думать. Ты жив, и это главное. И я всегда буду здесь, — с этими словами он осторожно коснулся губами лба напротив, — ложись спать, у тебя температура.  — Пока! — Не "пока", а "до завтра"!  И тот вышел, оставив в палате лишь Влада и его мысли. Но Шайдоров направлялся не домой, хотя время было уже позднее. Сев в машину, он знал, куда поедет, как только коснулся ключей зажигания. Он обязан поговорить с ребятами, прежде чем те объявятся в больнице завтра. Так что он наскоро набрал в их новую группу сообщение и выехал из двора медицинского учреждения. Миша: Ждите, скоро буду у вас. Это срочно. 22:40 И он действительно не соврал, ведь уже через несколько минут он набирал в старом домофоне код пятьдесят третьей квартиры. Дверь ему открыл Малинин, который был чернее тучи. Никто и никогда до этого не видел его таким, так что Миша сходу понял, что что-то произошло. — Илюх, ты че? На тебе лица нет, все хорошо? — он осторожно потряс блондина за плечо, будто проверяя, реальный тот или нет. В ответ на его вопрос за спиной Ильи появился длинноволосый хозяин квартиры, который выглядел не сильно лучше и был больше похож на призрака, чем на человека. Он окинул взглядом гостя и пробормотал так, чтобы было слышно: — Ты не совсем вовремя. Но спасибо, что предупредил. Илья, пропусти гостя, — он обратился к парню, даже не взглянув на него. А тот повернулся на возлюбленного с очагом надежды в глазах, ведь Петр вышел из своей кладовки впервые после их перепалки на балконе.  Шайдоров сглотнул и сделал шаг через порог. Вечер предстоит тяжёлый, но пути назад уже нет, тем более если у этих что-то всё-таки случилось, их тем более нельзя оставлять вдвоём. Они молча проследовали на кухню, которая уже стала символом посиделок, но в этот раз Гуменник не обратился к своему чайному набору, а налил каждому по стакану воды и сел за стол. Разговор предстоял серьёзный. Первым, как всегда, голос подал ещё не отошедший от фееричного визита в больницу Михаил: — Так, Малинины, вы че вытворяете? Можете мне объяснить, что у вас произошло? — в ответ последовала напряжённая тишина и неловкие переглядки двух жителей квартиры. Оба хотели проигнорировать вопрос, — Я же вижу, вас будто подменили. Пока не расскажете, я не объясню, зачем приехал. Стыдно использовать подростковые манипуляции, но сейчас крайний случай, ведь парочка даже не взбесилась в ответ на прозвище "Малинины", значит точно случилось что-то серьёзное. И манипуляция сработала: Малинин поёрзал на месте и тихо вступил. — Мы.. нравимся, ну, я люб.. — лучше бы и не вступал. Хотелось кратко и ёмко изложить всё, что произошло за последние часы, но слова застревали в глотке, — мы любим друг друга. Вышло не так уж и неловко, но приличная пауза всё равно повисла в воздухе. — Так вы теперь официально Малинины? Поздравляю, так а че ебальники-то такие грустные? — рано обрадовался Шайдоров, похлопав в ладоши и подпрыгнув на стуле. — Мы не вместе, Миш. И не будем, — послышалось от Гуменника отстранённым, будто чужим голосом.