День седьмой
23 февраля 2026 г., 20:06
Примечания:
Эмбиент - https://youtu.be/Jne-8uX-ErU?si=cCRJ-5HwTiIb7ecI
И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал.
(Быт 2, 2)
— Ты в нем уверен? Эта уверенность продиктована реальными, объективными фактами или зависит от твоего расположения к нему? — Церемония пройдет успешно, — Бродяга несколько нервно скривил губы, будто ему подсунули консерву с трупа зомбированного, и прикрыл глаза. — Мое отношение к нему только увеличит шансы на успешное прохождение этого этапа. Для настройки восприятия требуется благоприятная среда и настрой человека. Если этим будет заниматься кто-то другой, Монолит убьет предполагаемого проповедника, не примет. — Я надеюсь, Харон, ты прав. Иначе мы обречены. Скрипнули звенья экзоскелета, эхом по комнате пронесся звук тяжелых шагов. Бродяга остался наедине со своими мыслями и этим трепетно-теплым чувством, которое подрывало все его планы. В качестве проповедника должен был выступать другой человек. Незнакомый, запуганный, но сильный здоровьем и разумом, чтобы пси-излучение его не убило, а подчинило. И это с одной стороны. С другой — «жертва» должна была благосклонно принять в дар возможность общаться с Монолитом. Человека нужно было настроить на это и помочь пройти последний этап. Наиболее болезненный и смертельный. Дегтярёв не подходил ни по одному из этих параметров. Но его нужно было держать рядом. Такой союзник их значительно усилил бы. А самому Бродяге стало бы спокойнее — трепещущее внутри сердце перестало бы так быстро биться каждый раз, когда в сталкерской сети появлялись сообщения о новой смерти. Выискивая в таких сообщениях имена погибших, Бродяга молился Монолиту. Чтобы не увидеть там «А.А. Дегтярёв».* * *
Последнее воспоминание — прохладная комната-палата с одной единственной керосинкой для освещения. В полумраке одного из углов — старый матрас, который казался безумно удобным. Майор в полубессознательном состоянии провел несколько часов «отдыха», моргнул и оказался в огромном зале. Прогретое, но достаточно влажное помещение, прямоугольный постамент в середине, керосинки кругом. В правом дальнем углу голубоватый блеск какого-то непонятного механизма, будто его электрой зарядили. И все это под давящий на мозг ультразвук. Александр слабо слушающимися руками прикрыл уши, сворачиваясь на постаменте в позу эмбриона, зажмурился и постарался отогнать образы мутантов и людей, обступающие его со всех сторон. — Прости, я не могу его выключить. — Бродяга появился из темноты и развеял кадавров, хотя часть еще скользила у стен зала. — Тебе придется потерпеть, но я помогу облегчить боль. — Думаете, маленькая версия выжигателя мозгов поможет мне услышать Монолит? — Сквозь пелену слез от разрывающей черепушку головной боли майор пытался разглядеть человека перед собой. Получалось отвратительно. — Он позволит наладить связь между вами. — Это все, что стоило пока знать Дегтярёву. — Процесс сложный, ты можешь пострадать во время него, поэтому я должен помочь тебе. Удержать в сознании, рядом. — Лучше выстрели мне в висок. На лице Бродяги мелькнула болезненно-понимающая улыбка. Он и сам проходил через подобное, страдал и очищался от всего прошлого, чтобы уверовать и принять истину. Тогда ему никто не помог, не облегчил мучения. — Нет. — Даже под угрозой собственной смерти, если пришлось бы выбирать между собой и Александром, Бродяга выбрал бы его. Та безоговорочная преданность и любовь, сильнее которых была только вера в Монолит, не позволили бы поднять руку. Дать майору умереть. — Выпей, станет легче. На краю постамента, совсем рядом с плечом Дегтярёва, опустилась небольшая железная фляжка. Ни единого опознавательного знака, только несколько царапин на металле и маленькая вмятина у горлышка. Заполнена всего на треть, что-то плескалось внутри. — Скажи, что это яд. — Хотелось верить, что это действительно так. Состояние было настолько отвратительное, будто ранее майор кутил всю ночь и заливал в себя бутылку за бутылкой. На деле глоток водки он сделал как раз из фляжки. Закашлялся и снова припал лбом к холодному граниту постамента, чтобы облегчить состояние. — И алкоголь мне поможет? — Нет. То, что будет после. Бродяга без капли усилий притянул Александра за запястье ближе, буквально уложил на себя, перехватив под поясницей. И уткнулся в чужую шею, жарко, судорожно выдыхая. Он очень долго об этом мечтал. Крутил в голове возможные варианты таких событий. И почти в каждом сне видел знакомое лицо. Прикосновения к Дегтярёву были сродни причастию. — Сделай глубокий вдох и выдох. Прислушайся. Я не сделаю тебе больно и облегчу страдания, если ты не будешь сопротивляться. — Не все сказанное было правдой. Легче-то станет, но суть была вообще не в попытке уменьшить страдания. — Позволь мне… На что именно нужно было дать согласие Александр так и не услышал. Было совсем не до обдумывания чужих слов в мареве боли и головокружения, сквозь которое пробивались слабые отголоски ощущений остального тела. Бродяга оставлял укусы на шее, вел дорожку от линии челюсти вниз, к изгибу и в это же время стягивал простынь, в которую майор был закутан. Было слышно, как он урчал от удовольствия, то усиливая давление зубов, то ослабляя. А когда перебарщивал и оставлял след — тут же зализывал его, будто извиняясь, что дал волю эмоциям. — В этом и есть смысл церемонии? Ты собрался… — Нет. Не совсем. Слишком громкое слово — изнасилование. Хотя, конечно, частично можно было считать происходящее подобным. Бродяга льнул ближе, гладил и трогал каждый открывающийся участок кожи, кусался и оставлял поцелуи на шее. В какой-то момент он достаточно сильно сжал челюсти. Майор дернулся в сторону, зашипел и зажмурился — от каждого движения двигалась и боль в голове. На месте укуса осталась бледная метка. Постепенно темнела, приобретала более яркий красный оттенок. И боль от нее частично перекрывала кошмар, творящийся вокруг. Стало чуть менее тошно. — Это не поможет, — Дегтярёв попытался оттолкнуть чужие руки, сам отклонился назад. И встретил сопротивление — его прижали только ближе. — Ты просто не пробовал. Возмущения по поводу абсурдности действий прервала рука. Легла аккурат на член, мягко огладила по всей длине. Бродяга без капли смущения, глядя прямо в глаза Александра, прижался ближе, оставляя между телами небольшое пространство, чтобы рука удобно скользила, и прижался к чужим губам в голодном поцелуе. Не было ни одной попытки сопротивления, даже возмущенного вздоха или ворчания. Дегтярёв поддавался, не видя другого выхода. Прислушивался к ощущениям. Удивительно, что, вопреки туману в голове и желанию лечь умирать в углу комнаты, тело отзывалось на ласки. Каждое в меру властное прикосновение пускало волны мурашек вдоль позвоночника, жаркое дыхание у шеи скручивало внутренности. От поцелуев разум отключался лучше, чем от пси-излучения. То и вовсе ушло на второй план. Кадавры почти не были заметны и боль начала отступать. То задушенное ранее желание вкупе с совершенно дурацкими мыслями выплыло наружу. Вспомнились те редкие моменты встреч на Янове и последняя — в прачечной. Тогда, после ухода Бродяги, было тошно и грустно. Ответственность за него давила на плечи, а внутренняя симпатия кричала — нужно пойти следом и найти. Но Бродяга нашел майора первый. Увел с собой и теперь лез все дальше, коленом раздвинув ноги, словно смущенной девице, которая не знает, что делают люди, когда остаются наедине, если внутри бушуют эмоции и чувства. — Мне стоит уточнять… откуда у тебя опыт? Монолит поделился? В голубых глазах напротив мелькнуло что-то темное и предвещающее неприятности. Словно задели неприятную тему. — Считай, что я учился специально для тебя. Движения действительно были умелыми. Одна рука так и не выпускала член, ласкала со всех сторон, спускалась к мошонке и слегка сжимала. Вторая, царапнув поясницу в последний раз, собственнически гладила бедра. — Ляг на спину. Александр выполнил просьбу без раздумий, даже выдохнул в один момент, когда прохладный гранит коснулся затылка. А после едва сдержал стон, когда движения руки на члене ускорились. Отвлекающий маневр перед прикосновением к колечку мышц. Теплые пальцы, смазанные чем-то скользким, кружили совсем рядом, слегка надавливали, поглаживали. Это было щекотно и страшно одновременно, ведь за такими действиями должна была прийти боль. Ее отголоски и правда пронзили все тело, стоило Бродяге ввести внутрь сразу два пальца. На две фаланги, через сильное сопротивление. — Расслабься, иначе будет еще больнее. Сделай глубокий вдох и выдох, — лицо Бродяги выражало невероятную сосредоточенность. Видно было, он держался из последних сил и удерживал себя от непоправимых и ошибочных действий. — Сам попробуй, — огрызнулся Александр, пытаясь свести колени вместе и отодвинуться дальше. Конечно, ему не дали это сделать, притянули только ближе к краю постамента. И на первом же глубоком выдохе пальцы протиснулись глубже. Без резких движений, поглаживая подушечками стенки. Отвратительно неправильное ощущение заполненности. Такого не должно было быть, организм протестовал. Но майор испытывать судьбу не стал и правда постарался расслабиться. Изначально сжался только сильнее, на что получил укоризненный взгляд и укус в колено. Действительно нормально выдохнуть получилось только спустя минуту, когда ощущение пальцев внутри перестало казаться настолько неправильным. Бродяга моментом воспользовался и начал медленно двигать рукой, с каждым толчком проникая на несколько миллиметров глубже, пытаясь нащупать заветную простату. Ту самую точку, от прикосновения к которой Дегтярёв должен был забыть, что вокруг происходило. — Чт… — А вот и она. Мягко, ощутимое давление — и майор вскинул бедра, запрокидывая голову назад и цепляясь за простынь под собой. Тело будто закинули в электру, перед глазами картинка пошла рябью. Спадающее возбуждение накатило с новой силой. — Ты опять сжимаешься. — Бродяга развел пальцы внутри в стороны на манер ножниц, оставил еще один поцелуй, но уже выше колена, на бедре. И прижался пахом к чужому колену. У него стояло так, что руки тряслись — распластанный на постаменте Дегтярёв без одежды, в таком уязвимом и открытом положении. С хмурым, озадаченным лицом и закусанной губой. Разве это не произведение искусства? Мысли пришлось прервать, чтобы добавить внутрь и третий палец. Этого показалось многовато, движения замедлились. Мышцы сильно сжимались вокруг, не пуская глубже, что, конечно, никого не остановило. Бродяга все еще неторопливо, смакуя каждую секунду происходящего, протолкнул пальцы глубже, упираясь всеми тремя в простату, и потер большим пальцем второй руки уздечку, вырывая тем самым из уст Александра сдавленный стон. Все шло по плану. Нельзя было останавливаться. — Тебе придется немного потерпеть. Когда я заменю пальцы членом, может быть неприятно. Так надо. После будет проще. Все прикосновения пропали. Майора оставили без единого контакта переваривать подготовку, от которой он, отрицая сам факт, буквально потек. С головки по основанию вниз скользнула прозрачная, тягучая капля. Бродяга подхватил ее большим пальцем и слизнул, позволяя себе мимолетную слабость. После чего принялся раздеваться. Шорох одежды заполнил все помещение, перебиваемый только ультразвуком. Тот, справедливости ради, стал ощущаться не так болезненно, хотя тяжесть в затылке не пропала и сил больше не стало. — Ты можешь держаться за меня, — справа от плеча Дегтярёва опустилась рука. Бродяга уперся в постамент, нависая сверху, другой рукой притянул майора ближе, буквально вынуждая закинуть ноги себе на талию, чтобы не свешивать на холодный пол. — Потерпи, солнце. Скоро все закончится. Александр за предоставленную руку схватился и даже обнял Бродягу ногами, но слабо, будто на самом деле хотел оттолкнуть его. Дернулся, когда головка члена уперлась в колечко мышц, и прикрыл глаза. Не хотелось видеть собственное грехопадение в глазах напротив. Но, вопреки такому желанию, голубые глаза отражали совсем не ужасную картину «изнасилования». Где-то в их глубине плескалось восхищение и болезненная, неправильная любовь. Любовь человека, который разучился показывать свои чувства привычными для людей действиями. Для Бродяги это было причастие. Возможность прикоснуться к своему новому господу. — Сделай глубокий вдох, — придерживая член у основания, он плавно двинул бедрами вперед, проталкивая внутрь только головку. Благодаря остро пахнущему травами маслу сопротивления почти не было. Мышцы плотно обхватили член. — И еще один. Чтобы Дегтярёв не отполз слишком далеко, пришлось удерживать его за бедро рядом. Крепкой хваткой, до следов от пальцев на коже, Бродяга внимательно наблюдал за сменой эмоций на лице майора, проталкиваясь глубже, сантиметр за сантиметром. Конечно, вопреки просьбам, никакой расслабленности не было. Чем глубже получалось проникать, тем сильнее было сопротивление. Александр ерзал и тяжело дышал, впивался ногтями в чужую руку. Его будто насаживали на кол, только боль при каждой остановке постепенно сходила на нет. Когда же член вошел до основания, сама головка ощущалась где-то в горле. Чувство заполненности до предела перебивало все остальные ощущения. Только при первом пробном толчке, когда Бродяга едва отклонился назад и прижался ближе, головка проехалась аккурат по простате, что выбило все мысли и воздух из легких. Дегтярёв в немом крике раскрыл губы и до боли сжал Бродягу коленями, вынуждая остановиться. — Тише, тише, — хриплый голос над ухом за секунду отключил ультразвук. Установка еще работала, ее никто не трогал, но для майора она перестала существовать. Только член где-то под сердцем пульсировал в такт. — Тебе нужно привыкнуть. Легко сказать, да на деле это ужасно сложно. Любое движение, даже вдох и выдох отдавались где-то внизу. Жар обволакивал все тело, перед глазами все поплыло. Александр глубоко вдохнул и задержал дыхание. Бродяга в этот же момент двинулся еще раз, еще, чем вызвал тихий стон и хватку на своей же руке с новой силой. — Прекрати… — Тебе же нравится. Ты… прекрасно принял до основания. И так сильно сжимаешься… Но мы не можем остановиться только на этом. Необходимо было действовать, что Бродяга и сделал — выбрал наиболее плавный темп и начал двигаться. С каждым новым толчком сопротивления становилось все меньше, зато Дегтярёв с болезненных вздохов перешел на протяжные, но едва слышимые стоны. Его тело содрогалось каждый раз, когда член проезжал по простате. Каждый раз, когда Бродяга входил до самого основания, буквально вжимаясь в него. Боль перестала выдирать ребра и стала приятной. Терпимой. Необходимой для все происходящего. — Молодец, — шепот в самые губы и поцелуй. Никакой борьбы или попыток показать, кто тут главный. Это обмен эмоциями, скрытыми чувствами. Признание в том, что каждый из них скучал, пусть и по-своему. — Так принимают в ряды… монолитовцев? — Майор шумно выдохнул и сжался на члене, чем сделал себе только хуже. Его затрясло как при оргазме, а внутренности скрутило в обжигающий узел, готовый вот-вот лопнуть. — Только тебя, — Бродяге тоже было нелегко — каждый толчок приближал желанную разрядку, бил по нервам кувалдой. Осознание того, что он смог воплотить мечту в жизнь, пьянило лучше водки. И только последняя условность, которую требовала церемония, не позволяла кинуться в омут с головой. Отцепив от себя Александра, он схватил с дальнего угла постамента именной кинжал. Приложил холодное лезвие к чужому торсу, второй рукой начиная дрочить. Довести Дегтярёва до беспамятства, когда он даже умолять не сможет, и привести план в действие. А майору многого и не нужно. Стимуляция с двух сторон выбила напрочь желание препираться или задавать вопросы. Силы остались только на чувственные стоны и попытки подмахнуть, двинуться навстречу. — Прости. Он не успел задать уточняющий вопрос. Узнать, к чему это было, но понял почти сразу, как огнем обожгло торс. Бродяга, войдя до самого основания и замерев, вырезал острием кинжала метку монолитовцев прямо на коже. Методично оставлял почти идеально ровные порезы на коже, стирая второй рукой проступающую кровь. — Сука, — Александра постигло минутное прозрение. Боль вернула способность мыслить и даже попытки вырваться, но все бестолку — Бродяга положил ладонь на вырезанный узор и с остервенением буквально вытрахал возможность что-либо сделать, за считанные минуты сталкивая майора в пучину оргазма. Боль ощущения только усилила — Дегтярёв прогнулся в пояснице, притянул Бродягу за талию ближе и громко застонал, содрогаясь от удовольствия. Его выкрутило так, что свело ноги и закружилась голова, а от хватки на чужом плече остались синяки. Заглушить его получилось только поцелуем. В это время оргазм настиг и Бродягу. Менее яркий, но безумно желанный. — Не покидай меня, — последнее, что услышал Дегтярёв сквозь жаркое марево в голове и слабость во всем теле. Боль и противное ощущение влажности внутри отошли на второй план. Сознание медленно отключалось от всего калейдоскопа перенесенных ощущений и звуков.* * *
Он очнулся в той же маленькой палате, в которой ночевал первые несколько ночей. Ничего не изменилось — прохладно, влажно. Только едой тянуло со стороны тумбочки. С трудом открыв глаза, Александр огляделся и протянул руку к чашке с водой. От жажды язык прилип к небу, было так дурно, что хотелось блевать. Сесть получилось только с третьего раза. Повязка на торсе мешала двигаться, а тупая боль напомнила о недавних событиях. Дегтярёв снимать повязку для уточнения не стал. Выпил воды, огляделся и вздохнул. В этот раз Бродяга не посетил его с самого утра, но завтрак оставил. На него майор и нацелился, пытаясь в это же время выудить из памяти события прошлого. Желательно так, чтобы избежать всех неприятных моментов. — Путь завершен человек. Ты обрел то, что заслуживаешь. Громкий голос в голове оглушил и заставил упасть обратно на матрас. Боль пронзила виски. — Ты поведешь своих братьев вперед.
