Арьергард

— Мои бравые сослуживцы отыграются за меня! Джо, забери карты: Чарльз тасовать совсем не умеет! Эрвин мерно дышал нагретым и влажным ночным воздухом, сегодня особенно удушливым: по всей округе стелился запах горелого сена и жжёных веток, белым дымом он мешался с туманом, забивал лёгкие — близилась холодная осень. Война ничего не оставила от жатвенных полей, не будет в этом году урожая. Синее небо алой полоской кровило у горизонта, на западе, над головой осторожно выглядывали первые звёзды — ковш большой медведицы, тонкие брюки мокли в высокой траве от росы, — а Эрвина грел бегущий по крови спирт. — Французские женщины, всё-таки… Он опустил тяжёлую голову, посмотрел — у Томаса глазки тёмные, мечтательные и влюблённые, но со своей женщиной он поссорился: француженки по моде отращивали ногти и ими сильно царапались, когда в гневе били пощечины, и тут — три свежих царапины на левой щеке. Обречена его любовь: в голове у Томаса свистел ветер, разгоняя все сложные, культурные и ответственные мысли. Морган передал ему бутылку — круг, параллельный кукушке, без победителей и проигравших, — а Эрвин в молодости был другим: жизнь рано его озлобила и разочаровала в людях. В Мировую войну он пил больше, чем они, и в обстановке куда более страшной: в окопах, под обстрелами артиллерии, посреди разорённых деревень, где из еды попадались забродившие фрукты и вино — и к людям никогда не тянулся, не получалось. Приветливость — да, но не доверие. Мальчики вытаскивали его из уныния и Монтгомери понемногу продавливал, нарушал границы и незаметно пользовался властью. Эрвин позволял — и учился находить в этом спокойствие. Он отхлебнул с горла горький абсент и задержал дыхание — мерзость, дешёвый спирт разодрал горло и от желудка поднялась кислая тошнота, и кусковой сахар из британского пайка не помогал: полынная горечь не уступала сладости. Бутылка ушла дальше, к Томасу, а Джо раздал — обычно азартный и громкий, он двигался нервно и весь вечер молчал, и своё обручальное кольцо не отпускал — часто цеплял его безвольным жестом. Семья? Эрвину достался король червей, Карл Великий — случайная и безоговорочная победа, и он сразу выставил карту перед собой, строгим лицом к толпе. — Это наглость! — Раздавал не я. У них оставалось по одной жизни, у него — все три, и спирт отвлекал от игривого щебета вокруг. Эрвин жил у британцев сыто и мирно, и штаб группы упрямо полз к Парижу — они не задерживались в освобождённых городах и деревнях, но Монтгомери успел оплатить ему хороших сорочек и брюк в дорогом ателье освобождённого американцами Алансона, нашёл стопку книг на немецком — баловал, как породистого домашнего зверька, и новостями делился охотно. Письма ему больше не приходили, и сам он ничего не писал — не складывалось у него объяснение для Лу, и для Манфреда, прошедшего через Гитлерюгенд, тоже. — Завтра играем во что-нибудь другое, кукушка надоела уже… Круг закончился: к его королю на траву легли валет, восьмёрка и — у Томаса с четвёркой выгорела последняя жизнь, он с тихим выдохом откинулся назад, в траву, его пьяная мечтательность точно вернулась к французским прелестям — он гладил свою щёку, улыбался и вздыхал. Чарльз скрипнул гнусавым смехом, подумал, прошептал: — Я бы хотел жену итальянку: говорят, они страстные и яркие — а я хочу, чтобы было страстно и ярко. Морган, проигравший с концами ещё в прошлом раунде, пихнул Чарльза в бок — они старались при Эрвине сдерживаться и поменьше болтать о вульгарном, боялись зацепить его личным — держалась между ними странная субординация с привкусом спирта и тухлой речной воды. Он был для них любимым отцом строгих правил, и многое замечал. Морган Чарльза любил, и по нраву был круче любой итальянки — подначивал его, срывался за какую-нибудь мелочь, кричал и извинялся, и каждые дня три эта драма у них повторялась. Дети — Эрвин чувствовал себя рядом с ними живым и почти беззаботным, и эта лёгкая непосредственность в военное время его и в своих воробьишках в Африке восхищала — и злила. Он, командующий, позволял им пить и веселиться, потому что иначе никак. — А немки правда холодные? — Немки просто воспитываются в строгости. Но я предвзят. Прилежные и скромные немецкие фрау, жёны чиновников и генералов, просились шлюхами в эсэсовский бордель ради веселья. Француженки спали с немцами — оккупантами и захватчиками, а теперь искали защиты от гнева своих соотечественников у тоскующих по ласке солдат союзников. Британок Эрвин не видел и оценивать не брался, но доставшийся ему британец скромностью отличался не слишком. Сдержанностью и совестью тоже. И Морган в темноте тихонько и незаметно полез к Чарльзу, приобнял за талию — тот с упорством не понимал природу прикосновений. — Раздавай, Джо. Он посмотрел на Эрвина внимательно — проблемы жрали его и выматывали, чересчур личные для откровений с пьяными друзьями. — У вас есть дети? — Двое. Притихший Томас мусолил пальцами горлышко бутылки, из которой так и не хлебнул — им всем хватило, ещё пару глотков назад, и он пытался закончить пьянку, но — Джо её отнял, залпом сделал три глотка, выругался и снова перетасовал карты. — Сколько им лет? — Сын младше вас, ему нет и шестнадцати, дочка — старше, она родилась до Мировой войны. Их в игре осталось трое — три карты на раздачу, и Эрвину попалась тройка бубен. — Дети — это проза, джентльмены, а лирика — всё-таки женщины. Чарльз, вот вдруг тебе достанется спокойная итальянка? Говорят же, что англичане — чопорные и нудные снобы, но сами мы и Монти наш… Морган описал рукой в воздухе неясную фигуру — и завалился на Чарльза, не удержавшись, и мальчики стушевались от его слов: ждали, осадит ли за разговоры о начальстве — а Эрвин представлял, что от них услышит, если затребует объяснений. — Расскажите. — Отругаете же за сплетни… Один мой командир учился с ним в Сандхёрсте и рассказывал, что во время кадетства генерал устраивал жуткие драки между ротами и за это даже был понижен в звании. Угадал. У Джо — дама пик, у Чарльза — тоже тройка, то ли крести, то ли пик, и он пойдёт первым — под Эрвина. Карты не краплёные, но солдатские — а от того потрёпанные и с характером: на рубашках красовались алые русские надписи странным шрифтом и бесчисленные заломы и потёртости — Эрвин всю колоду успел запомнить, а бессовестно пьющие птенцы до сих пор не догадались. — Я меняться с вами не буду. Он не играл с ними на деньги — это было бы совсем нечестно, и несметные богатства младших офицеров его интересовали мало. — Джо. — Чёрт! Мальчик не скрыл досаду — лучше дамы лишь король, но того полагалось открыть в начале игры: победу, по правилам, не разменивали. — А вы когда были кадетом… — Я сначала пошёл служить, а потом поступил в училище. Драк не устраивал, честно. — Да вы солдат! Томас пьяно похлопал ему и засмеялся, но смех его прервал Морган: он долго всматривался Эрвину за спину и вдруг выразительно свистнул — обычно так они звали друг друга или предупреждали, что на горизонте появился их майор, то есть, тревога, джентльмены, по стойке «смирно». Они все уставились теперь в одну точку за ним, и чужие шаги легко шелестели по траве — не майор, тот обычно злобно топотал. — Сидите, сидите. Монтгомери. От Эрвина наверняка несло спиртом и полынью, и пьян он был неприлично сильно — зрелище отвратительное и жалкое, но непьющий Монтгомери спокойно сел рядом с ним на сырую траву. Эрвин обернулся, кивнул ему, и мальчишки под его насмешливым взглядом выпрямили спины, припрятали почти до дна осушенный абсент и разговаривать перестали — конечно, это их командующий, генерал. При нём никаких француженок. — Давайте открывать карты. Эрвин в молодости ненавидел пить со Шпроссером — получалось неловко и странно, поэтому мальчиков он пожалел: выложил свою прекрасную даму с румяными щеками и нераспустившимся ещё бутоном в руках и дождался их троек — последний раунд и взаимный проигрыш, для них шанс сбежать. — Вот опять! — Вы жульничаете! Монтгомери наклонился к нему, на самое ухо тихо-тихо прошептал: «Оправдываете прозвище, Лис?» — от тёплых выдохов по загривку кольнула дрожь. Если он пришёл показывать свою над Эрвином власть — напрасно, мальчишки не претендовали. — За руку меня поймайте, и тогда я перестану. Все сокровища в фуражке Моргана — его: небольшая открытка с пёстрыми цветами, три презерватива из санчасти, помятая сигарета, бесполезные здесь рейхсмарки и кусок сахара, бережно завёрнутый в газету с новостями о сдаче Эрвина в плен. Он вернул сигарету Томасу, остальное оставил себе, распихал по карманам, и презервативы подло захрустели бумажными упаковками — мальчишки дружно засмеялись, Монтгомери вместе с ними. Он не ревновал, нет — проверял, убеждался, что Эрвин не застрелился и не утопился, и в одиночестве не спивался: его мелкий и гадкий срыв над наградами сделал Монтгомери слишком внимательным, заставил беспокоиться и ненавязчиво контролировать. Эрвин много его отвлекал. — Мы пойдём, поздно уже. Разрешите, генерал, сэр? — Идите, бездельники. Джо запнулся о свои же ноги, когда вставал — а Эрвин заметил мутный отблеск его кольца, и головоломка решилась сама: он получил плохие вести из дома, наверное, беременность у жены шла тяжело — он уже упоминал с восторгом о первенце, и показывал фотокарточки с худенькой юной женой. — Джо, с ней всё будет хорошо. Джо в пьянке и шуме друзей точно старался забыться, но не получалось. — Врач сказал, что она может не выжить в родах: худая, слабая и всю беременность нервничает. Эрвин помнил, как Лу намучилась с Манфредом — он охладел к ней давно, но так за неё перепугался, что детей больше не захотел. Дефицитные презервативы приходилось искать по всему Берлину — иногда, они редко бывали близки: ей не нравилось с ним физически, она не простила ему Вальбургу и не смогла довериться. — Не слушайте его. Любая женщина перед родами нервничает, особенно если её муж на войне. — Надеюсь, вы правы. Он догнал своих, вклинился в их шатающийся рядок — они брели медленно и скоро затихли, потерялись среди молоденького и тонкого перелеска. Молчание тянулось — сверчки и шелест листвы, и Монтгомери придвинулся к Эрвину ближе, со спины — не сказал ни слова, полы его рубашки вытащил из брюк, залез под неё — замёрзшими руками провёл по хребту до лопаток, немного давя и массируя, и ладони легли спокойно на рёбра — он прижался близко. Эрвин горел от спирта внутри — и от кожи на коже, и холодная ночь только грела. Монтгомери толкнул его макушкой в щёку, осторожно и совсем несильно, и это — просьба, он расслабился и откинулся на угловатое плечо, дался в поцелуй — засмеялся, потому что во рту у него до сих пор приторно-сладко, и сахар этот он ещё неделю будет чувствовать на языке — и Монтгомери почувствовал, тихий смешок мазнул по уголку губ. — Жена родила сына в сорок. Нам врачи тоже говорили, что она может не выжить — старая. Эрвин полюбил его тепло и странное умение прикасаться правильно, верно, но в этот момент от ласковых рук захотел рвануться прочь: говорить о жене и тут же лезть к другому, толкать на измену — неправильно и бесчестно. И Монтгомери понял: отпустил, оставил — лёг в мокрую траву лёгким движением и голову устроил Эрвину на бедро. — Вы женаты? Ведь Эрвин изменял — и его опускал до любовника, хотя едва ли отношения с мужчиной равнялись в любом из смыслов отношениям с женщиной: у них природа разная, и ядро, и подтексты другие — без женщин не бывало детей, а без детей и жизнь имела мало смысла. Наследить в истории, может быть — в этом Эрвин преуспел, но ценил меньше и среди событий своей жизни ставил после слёз, пролитых над крошечным свёртком с дочкой, и после бессонных ночей, когда он часами баюкал сына — у Манфреда резались зубы, и разбираться с этим — женское дело, и он мог отказаться, накричать или перестать появляться дома. Но мальчик мучился, хрипел от слёз, и его потяжелевшее тельце Лу держала уже с трудом. У Монтгомери был сын — и не было обручального кольца: ни на шее, ни на руках — на мизинце левой руки, разве что. — Вдовец. — Простите, я не знал. Одиночество — очевидно, оно лежало на нём трудоголизмом и великолепной карьерой, подтверждало вечное правило: у хороших военных не водится старых друзей и крепких семей. Гарнизоны, планы, войны — со званием наваливались лавиной проблемы и характер портился. Эрвин заткнул внутренний писк принципов, стал гладить его по голове, и под пальцами — мягкие седые волосы, совсем белёсые, и сам он пока не поседел: на выбритых висках серых пятен не было видно. Монтгомери подставился прикосновению, толкнулся к руке — ласковый с ним. — Не за что извиняться. Она умерла семь лет назад, я отгоревал своё. Пальцы от выпитого дрожали — Эрвин трогал его щёку с вечерней щетиной, вёл ниже: шея, под воротник сорочки — тёплая грудь, резкие ключицы, замёрзшие плечи, довольное мычание в ответ. Монтгомери ничего не смущало. — Сколько лет вашему сыну? — Его зовут Дэвид, он ровесник вашего Манфреда. Хочет стать военным. У жены осталось двое взрослых сыновей, оба уже военные, один попал к вам в плен в Африке — после освобождения говорил о вас только хорошее. Хорошее. Насколько эти рассказы повлияли на происходящее теперь? На мышцу шеи, напрягшуюся под его ладонью от того, что Монтгомери подставился, голову наклонил, на смазанный поцелуй, оставшийся на пальцах Эрвина быстро исчезнувшим теплом. — Например? — Вы ограничивали своих солдат в воде ради пленных. — Правда. Иногда, вечерами после штабных совещаний, Монтгомери подолгу смотрел на него — не решался попросить высказать мнение: не доверял или боялся отказа — не важно, точно думал об этом, по кругу. И Эрвин терпеливо ждал.