Тайком от предков

Ты что же и факела зажигать не станешь, полезешь под землю просто так, ориентируясь наощупь? - Хотя, как я мог забыть, коты же видят в темноте! - раздается бесконечно знакомый голос. И ещё через мгновение в ушах звенит такой привычный сумасшедший смех. Вот же бред. Тебя здесь нет, Меркуцио! Я все себе придумываю, хотя, честное слово, я не хотел бы. Вот только ума не приложу как избавиться от твоего дурацкого голоса где-то в глубине моего сознания, который время от времени вылезает критиковать мои жизненные выборы и каламбурить про котиков. Не знаю каким святым молиться или какие лекарства пить, чтобы какая-то неконтролируемая часть мозга перестала выдавать идиотские импровизации на тему того, что ты мог бы сказать в той или иной ситуации, так что остаётся только полагаться на собственную силу воли и пытаться гнать эти мысли из головы. Это сложно: контролировать свои действия я могу, слова тоже, но вот мысли... Впрочем сейчас все это уйдет. И придут мысли едва ли более приятные. Но эти воспоминания нужны, ведь это то что меня как будто направляет. Поэтому я и пришел сейчас в склеп. На могилу отца. Я бываю тут реже чем следовало бы, но найти нужную каменную плиту в темноте все-таки могу. Я и правда не взял факел. Лезть в царство смерти в полной темноте, определенно не то, что может меня напугать. Мир живых как правило куда более жестокий и неприятный, могилы же всего лишь ледяные, с этим вполне можно жить. Здесь действительно жутко холодно. Где собственно мой плащ? Надевал же утром. А точно, он так его и не вернул. Что ж, теперь у него уже и останется. Надо думать уже только на память, меня ж из города наверняка вышвырнут. Интересно он и впрямь станет меня вспоминать? Может быть даже...Ровно об этом я планировал не думать! Провожу пальцами по вырезаным на надгробье буквам. Слышишь меня отец? Завтра моя жизнь изменится кардинально, даже если я не умру. А мне кажется в живых я останусь. Не видел никогда, как сражается Парис, но едва ли он так уж хорош. Моя же жизнь чуть не вся посвящена фехтовальным тренировкам. Потому что в такие моменты можно не думать ни о чем, кроме следующего шага и взмаха рукой. Меч в руке превращает чувства вроде ярости и гнева во что-то не бессмысленное. Отчаянье переплавляется в очередное движение и что-то есть этом завораживающе прямое и честное, что то правильное. Что-то ,что чуточку но помогает выбросить из головы все то, чего в ней не должно быть. Я открыл это для себя еще давно, еще тогда в день твоей смерти. Это ведь был обычный день, я неплохо его помню. Мне было восемь и я только начинал учебу. Учителей мне не нанимали, ты занимался со мной сам, с удивительным терпением вновь и вновь разжевывая мне основы математики, прослушивая и поправляя мои сбивчивые пересказы то каких-то фрагментов библии, то сюжетов из истории, практически водя моей рукой, когда я только еще учился писать...в тот день я как раз писал, а ты вышел из комнаты, дав мне это задание, чем я и воспользовался, чтобы немедлено переложить перо из правой руки в левую. Потому что так быстрее и проще. Я знал, что так неправильно, ты не раз мне об этом говорил, но тогда я относился к этому с куда большей беспечностью. Мне хотелось только побыстрее разделаться со скучным уроком, с минимальным количеством приложенных усилий, и убежать играть в сад, потому что день был солнечный, а мы с сыном твоего конюха как раз придумали новую веселую игру, к которой мне не терпелось вернуться. Ты зашел проверить меня. Я показывал тебе переписаный кусок текста. Ты, кажется, хвалил меня даже. А потом вышел из комнаты сделал несколько шагов по коридору и упал. Мне потом говорили: просто остановилось сердце, бывает, когда человек уже не молод. Какое там не молод, ты же младше дяди, а тот до сих пор живехонек. Няня говорила ты был куда слабее здоровьем, смерть жены тебя здорово подкосила да и старые не до конца зажившие раны дали о себе знать. Я этого совсем не помню. Помню твои руки, умевшие кажется все на свете, помню расказы о том, где ты побывал в молодости, помню почти все твои советы. Голос стал подзабывать, но сами наставления все еще всплывают в голове в нужные моменты "Заветным мыслям не давай огласки, Несообразным – ходу не давай", "не занимай и не ссужай", "всех слушай, но беседуй редко с кем", " Драк берегись, а сцепишься – берись за дело так, чтоб береглись другие". Сейчас время для последнего и мне от этого тревожно. На моем счету еще нет смертей. И убивать Графа мне совершенно не хочется, ведь подозревай я себя в том в чем подозревает меня он, я бы и сам согласился с тем, что заслуживаю смерти. Отчасти мне почти хочется придти на эту дуэль и подставиться под чужую шпагу, не сопротивляясь вовсе. Но так не делается, это против правил. Маленький я ненавидел фехтовальные тренировки, мне упорно все это не давалось, я дулся и обижался, что у меня ничегошеньки не получается . И почему мне всегда должно быть сложнее чем прочим?! Мне бы ведь сто раз уже удался тот идиоткий удар, что мы целый день тут с тобой разучиваем, разреши ты мне просто взять дурацкую шпагу в левую руку. Мне так проще, с какой стати ты так упорно запрещаешь мне что-то от чего вроде как не может быть вреда? Почему другим можно просто жить оставаясь такими какими они родились, а мне все время надо преодолевать себя, перековываясь во что-то, что тебя наконец устроит? А потом ты умер и эти детские обиды никогда больше не возвращались. Хватит и того что я обманул тебя за пять минут до твоей смерти. Что снова смухлевал тогда с заданием и, в момент когда ты упал замертво, я все еще был на тебя обижен. Больше никогда. О мертвых хорошо или ничего. На них не обижаются, с ними не спорят. Тем же вечером я сам себе устроил многочасовую тренировку. Потому что дошло наконец , что вся эта боль и бесконечное преодоление себя это не самое страшное. Отчасти с болью даже приходит облегчение. Да, я наверное проклят: родился со всех сторон не таким, но нужно было всего лишь больше стараться и вот через несколько лет я спобен был выйти в бой против двоих и в несколько минут разоружить обоих. Правильной рукой. Я стал по-настоящему опасным, по-настоящему сильным. И прямым как лезвие. Я больше никогда ни в чем не притворялся. Ни о чем не лгал, не пытался идти путями удобными для меня, поступая только так, как требует долг. Во мне не осталось ничего от того маленького мальчика, что только и думал о том как бы пораньше разделаться со скучным заданием и убежать играть, не осталось ничего озорного, ничего веселого, ничего мягкого...Чушь какая! Конечно в тебе много мягкого , теплого и пушистого, этакого знаешь почти кошачьего...А ну-ка пошел вон из моей головы! Конечно я не боюсь. Конечно я поступлю как должно. У рода не будет причин стыдиться за мои действия.