Тайком от предков

Вряд ли я когда-нибудь забуду день, когда наш двоюродный дед окончательно сошел с ума. И вовсе не потому что он когда либо был сколько-нибудь важным персонажем в моей жизни. Дело тут скорее в том что он вроде как был главой рода на момент моего рождения. Когда меня меня после смерти отца привезли на некоторое время в Верону и мы впервые встретилсь, разум его был уже сильно поврежден, говорил он бессвязно, а порой казалось не узнавал лиц родных. Все однако старательно этого не замечали и две его взрослые дочери, и зять, и вдова его брата, что тогда еще была жива и уж конечно дядя. Тот и до сих пор не избавился от привычки подолгу говорить доверительно с братом своего отца будто бы тот все понимает. Упорно отказывается признавать, что тот пусть и жив до сих пор, окончательно уже съеден болезнью пусть и не физической. И 7 лет назад когда стало окончательно очевидно, что вести дела семьи ему уже не под силу, потому что он не всегда в состоянии вспомнить собственное имя, власть перешла к дяде. Последний однако был в тот момент в Риме, на свадьбе дальнего родственника и задержался там после торжества почти на полгода, вроде бы с целью завязать больше выгодных знакомств, потому что каждому знатному роду нужен свой человек в папской курии. Ну или может быть у него просто была там с кем-то интрижка, такой вариант кажется мне чуть ли не более вероятным, потому как на то чтобы познакомиться с представителями пусть даже и пары десятков знатных семей, как будто хватило бы и пары месяцев. И поэтому управление делами рода на время легло на хрупкие плечи тети, которую никогда прежде ко всему этому не подключали. Дядя страшно строг насчет того, что все это не женское дело. Думаю если б он был абсолютно свободен в выборе супруги и не учитывал бы необходимости породниться с одним совершенно определенным веронским родом, он не только подобрал бы себе невестой совсем девочку, которую он во многом еще мог бы сломать под себя, но и наставал бы на том, чтобы девочку эту воспитывали в каких-нибудь совсем уж мракобесных традициях и не научили бы даже читать и писать, и только строго наказали бы ей всегда мило кивать и опускать глаза на любое распоряжение мужа. В тот день я вперые обнаружил, что тетя совсем еще не старая. Когда я только переехал в их дом, мне было восемь, а ей на самом деле всего лишь шестнадцать, но я воспринимал ее совсем взрослой. Предполагалась даже, что она станет мне вроде как второй матерью, а может статься и первой, ведь маму я не помню почти совсем, ни голоса ни лица, только обрывок колыбельной и то как солнце играло ее волосами когда она рачесывалась по утрам, стоя у окна. Она много смеялась, но как именно звучал ее смех мне ни за что уже не вспомнить. Мама умерла, когда мне было неполных четыре года. Должна была родить мне сестренку, но умерла при родах. Младенца тоже не спасли. Это ужасно неправильно, но из всех воспоминаний связаных с мамой я лучше всего помню ее похороны, потому что именно там мы впервые встретились с Валенцио и нам с ним случается иногда вспоминать тот день. Так вот, на тетю я сначала смотрел как на родительницу и это не изменилось даже после того как я сразу затем несколько лет еще жил не с ними, а с семьей Валенцио и под крышу Капулетти вернулся уже только когда Джульетте было уже почти семь лет. А вот в тот день это изменилось. Когда она неуверенно вошла в кабинет дяди и взяла стопку бумаг из рук секретаря деда, я понял вдруг, что вообще-то она тоже совсем еще девочка, которая понятия не имеет, как кем-бы то ни было управлять. Вот только нам лишь казалось, что она не справится, что согнется словно деревце на ветру, будет вечно со всех сторон спрашивать совета и ни одной бумажки не подпишет, не проконсультировавщись с мужем в переписке. Как выяснялось все было сосем иначе. Оказалось несмотря на то что ничему такому она никогда прежде не училась, тетя оказалась буквально-таки создана отдавать распоряжения, принимать ответственные решения и выдумывать неожиданные ходы. Потому что ей действительно было дело, у нее искренне болела душа за любой наш проект, ей и впрямь в каждое отдельно взятое мгновение хотелось работать и менять мир вокруг к лучшему. Мне было на тот момент уже тринадцать и мне уже полагалось время от времени помогать дяде и наблюдать его за работой и как же все это было уныло! Каким-то образом он неизменно умудрялся превращать самые казалось бы животрепешушие вопросы в череду скучных холодных цифр и вычурных бюрократических формулировок за которыми будто бы не стояло совсем ничего. С тетей было иначе, и совершенно неважно шла ли речь о том, сколько мы вложим в благотворительный проект герцога со строительством приюта для бедных, о том не продать ли нам виноградники чтобы выручить больше средств на то, чтобы достроить наконец здание библеотеки, что заложена еще прадедом, и обещает быть впечатляющим архитектурным сооружением, служашим к увеличению нашей славы, когда мы наконец угадаем с тем, чтобы назначить работы на время, когда они не прервутся из-за чумы, войны или внезапной смерти ответственного за них человека, пытаемся ли мы передоговориться так, чтобы товары из Венеции шли через нас, решаем ли поддержать принятие нового закона или принимаем решение о том не начать ли нам покровительствовать одному вроде как подающему надежды мыслителю, изгнаному из Милана за политические убеждения (Конечно не начать! Дядя ж не видит дальше собственного носа и из дурацкой гордости не потерпит в своем доме мужчину потенциально умнее себя. Если в Верону занесет вдруг в изгнание нового Данте, он в силу нашего выдающегося идиотизма наверняка достанется Монтекки) Тетя за любую их этих задач бралась живейшим интересом и неизменным рвением. Не стеснялась спрашивать и уточнять у слуг или на время переехавших к нам дочерей и внучек деда любые непонятные ей детали и признавать собственную неопытность, но несмотря на все это право окончательного решения она неизменно оставляла за собой, и действовала с оглядкой и поначалу с некоторой робостью но все-таки вполне решительно. Я впервые тогда увидел в тете союзницу, такую же девочку которую вечно задвигали на второй план, какую я всегда видел в Джульетте. Мы все в троем были заложниками этого дома, прывыкшими всячески скрывать свои сужденья, вынужденные расти и взрослеть придавленные атмосферой слишком мрачной и темной для детей и все-таки не сломленные окончательно. Стоило дяде уехать и мы поднялись, как выпрямляется и расскрывается цветок, придавленный было колесом телеги, как дает вруг плоды деревце казалось совсем уже сгубленное засухой, стоит над ним пролиться дождю, как вдруг уверено взмывает ввысь птенец только-только выбравшися из гнезда и не вполне уверенный, что первая же попытка перепорхнуть на соседнюю ветку не будет стоить ему жизни... Ах, какие это были золотые времена! Благословенные полгода без дяди, за которые дом Капулетти превратился вдруг в женское царство, потому что я и сумасшедший дед, были единственными на тот момент мужчинами в роду, что находились в Вероне и обоих нас сложно было воспринимать всерьез, ведь я он был слишком стар, а я слишком молод. Так что власть целиком оказалась в руках у женщин во главе с тетей. И, боже мой, эти женщины справлялись просто замечательно! Разговоры о делах как что-то само собой разумеещеся зазвучали вдруг в вечерних разговорах над вышивкой или во время семейных трапез, превратившихся из чего-то холодного и почти церимониального, в настоящее живое время с семьей. У этих девушек может быть слишком часто не хватало нужных знаний и опыта, но у них были серца, тоненькие и хрупкие будто птичьи, быстро-быстро бьющиеся за каждого, кто попадал под их опеку. А еще они говорили с друг другом с неизменным уважением и готовностью поддержать. Распоряжения отдавала тетя, но это никогда не ощущалось так будто она притесняет и подавляет прочих. Дом наполнился смехом, болтовней, перестуком каблучков по ступенькам лестницы и в нем вдруг задышалось легко. Ни то с подачи Валенцио, вечно твердившего, что феодализм это прошлый век, ни то просто оттого что у меня перед глазами вечно был пример дяди, я как-то скептически всегда относился ко всей романтике вокруг любого рода социальных иерархий. Мне казалось, что глупо считать что кто из-за рождения, просто по крови, должен вдруг быть более достоин управлять другими. Системы с вассалами, сеньорами и гербами вызывали у меня искреннее недоумение. Разве не полагается живым людям быть сложнее колоды карт? Разве не глупо бесконечно мерять нашу ценность в благородности происхождения? Даже в деньгах было бы умнее, умение их зарабатывать хоть что-нибудь говорит о человеке в отличии от того кто его родители! Вот Джульетта например дочь своего отца и что ей с того? - цвет глаз и на этом все. Хоть в чем-нибудь связанном с характером они, благодарение небу, не похожи. Но когда я видел тетю, с таким вниманием и любовью осматривающую открытую с ее легкой руки больницу для бедняков, все старые сказки о благородстве, обретали вдруг смысл. Ей и правда хотелось принести клятву верности, ведь следуя ее указанием, проникнутым искренним желанием творить добро, чувствуешь себя не цепным псом злого хозяина, но вассалом доброй королевы. Конечно она никогда не была святой, сколько я себя помню она была словно бы сломана в отношении всего, что касалось ее роли жены и матери, и за это ее сложно винить, ведь мужа она не выбирала, хоть кажется на первых порах она явственно пыталась заставить себя полюбить его, а матерью стала слишком рано, оттого наверное и их не слишком теплые отношения с Джульеттой, которую она и по сей день то не подпускает близко, передавая целиком в ответственность кормилицы, то вдруг бросается почти душить неумелой заботой, видимо в не самой удачной попытке компенсировать свою холодность и остраненность до этого. А уж про то, в каких придурков тете случалось влюбляться в последние пару лет я даже и говорить не стану. Решительно не понимаю, как можно быть такой вдумчивой и порой прямло-таки мудрой, принимая деловые решения и просчитывая риски, и так невероятно глупеть едва речь заходит о любви! Когда Валенцио встретился в Мессине со своей будующей женой, в его письмах вдруг стали появляться в остальном совершенно несвойственные его стилю восторженность и уважение, направленные не только на нее но и на всю ее семейку. Они работают ! -с восхищением писал брат, - работают четко и слаженно как муравейник, с той же неутомимостью, непрерывно выстравивая что-то большое общее и значимое из тысячи маленьких ежедневных усилий и этим трудолюбием невозможно не любоваться. Ох, Валенцио, Капулетти тоже работают! Работают, если только не пить из них все соки. Если бы только не загонять вечно в тень моих девочек и позволить им вести все, или хоть бы даже скажем треть, наших дел, нами тоже сложно было бы не любоваться! Ведь даже за те несчастных пол года они успели сделать немало. В народе кажется впервые на моей памяти заговорили тогда о нашей семье с искренним восхищением. Нас увидели как благодетелей, думающих о нуждах города, а не просто гордый и жестокий род, стремящийся лишь к увеличению собственной славы и правящий при помощи страха. Несколько зданий в городе украсились гербом семьи Капулетти. А гораздо круче гербов повешенных нами же, были были те знаки того, что по крайней мере часть города искренне преданна нам, которые возникали сами собой, спонтанно, по инциативе горожан: как некоторые вдруг принялись демонстративно одеваться в красное, демонстрируя поддержку или словно сговорившись кинулись высаживать в садах шиповник. Тот самый шиповник, веточка которого оказалась вышита рядом с бесконечно знакомыми инциалами в уголке платка, выпавшего из кармана Париса. И откуда они знают друг друга? Помню Парис вел какие-то дела с нашей семьей, вот только было это уже очень давно, а в последние годы я его вроде бы в нашем доме и не видел... Но именно этому человеку тетя оказывается доверяет больше чем мне. Настолько чтобы доверить ему Джульетту. Что ж, мне безусловно стоит узнать о Парисе больше, чем просто то, что он племянник герцога и его вероятный наследник.