Rookie Season

      Октябрь 2009 года — Монреаль, Канада.       Шейн Холландер не интересуется модой (как, впрочем, и музыкой, и фильмами, и бессмысленными бульварными романами). Главное в одежде — практичность и с некоторых пор экологичность. Базовые капсулы, так тщательно подобранные матерью, вполне удовлетворяют его потребностям: тренировка, прогулка, ужин с семьёй и официальные мероприятия.       Так почему он битый час стоит в гардеробной, уставившись на три абсолютно одинаковых свитера?       Илья Розанов устраивает вечеринку по случаю новоселья, пригласив весь состав «Монреаль Вояджерс» в свой новый пентхаус, который он приобрёл буквально пару дней назад. Шейн представляет себе панорамные окна, дизайнерский ремонт, который невозможно сделать за несколько дней, — значит, Розанов купил пентхаус уже готовым. Это попахивает расточительством: платить за чужой вкус, когда можно обустроить всё под себя. Впрочем, Розанов из тех парней, кому можно не заморачиваться с деталями, — они всё равно складываются в его пользу.       И тем не менее Шейн хочет выглядеть красивым. Девушки, с которыми он встречался в старшей школе, считали его милым, но он никогда не чувствовал себя настолько красивым, чтобы в достаточной мере соответствовать чужим ожиданиям. Разумеется, Шейн соблюдает гигиену, поддерживает форму, следит за качеством кожи и волос, но красота в его понимании проявляется в совершенно других аспектах: в точности движений, в уверенности, с которой человек занимает пространство, в том, как он смотрит — будто видит тебя насквозь, но не отворачивается.       Его ладонь касается свитера из шерсти мериноса — лёгкого, дышащего, в самый раз для промозглого октября.  То, что он садится идеально, облегая плечи и грудь ровно настолько, чтобы под тканью угадывались очертания крепкого телосложения, — совпадение. Почему он вообще парится? Розанов будет в центре внимания, окружённый людьми, выпивкой и громкой музыкой. Он даже не заметит, во что одет Шейн. Скорее всего, он вообще не заметит Шейна.       — Твою мать, — шепчет он своему растерянному отражению в зеркале.       Пентхаус Розанова находится в нескольких кварталах от его квартиры, но он всё равно берет ключи от машины, не желая промокнуть под дождём. На тумбочке в прихожей лежит пакет с заботливо упакованными варежками — тёмно-синими, с мягким мехом внутри и откидным верхом, чтобы можно было освободить пальцы, не теряя тепла. Шейн купил их вчера, когда проверил прогноз погоды и вспомнил, как на той парковке в Казани Розанов курил голыми руками, хотя было холодно.       Шейн смотрит на пакет и чувствует себя идиотом. Дарить варежки человеку, который вырос в России и теперь живёт в Канаде? Розанов наверняка умеет одеваться по погоде. Может, Шейн успеет заехать в SAQ по пути и купить бутылку водки?       Возможно, Шейна Холландера не всегда легко понять, но стереотипным типом мышления он точно не обладает.

○○○

      Достаточно ли часа, чтобы проявить уважение к хозяину вечеринки, который на ней так и не появился? Шейн не склонен к излишнему драматизму, но тот факт, что Розанова не видно среди приглашённых игроков, накрывает его волной сомнений: а стоило ли вообще приходить?       — Так ты будешь пить?       Хейден Пайк — левый нападающий, которого Терио поставил в первое звено к Шейну ещё в предсезонке, и с тех пор они не проиграли ни одного игрового отрезка, — появляется в его поле зрения с двумя бутылками пива.       — Нет, чувак. — Шейн демонстрирует стакан воды. — Я не пью перед началом сезона. Да и во время тоже.       — Джейк уже в хлам, — нахмурившись, замечает Хейден. — Никакой выдержки.       Шейн пожимает плечами, окидывая взглядом разношёрстную толпу и замечая на диване правого нападающего из звена Розанова — Джейка Краузе, — который пытается удержать равновесие с бокалом виски.       — Может, ему просто надо было родиться русским, — говорит Шейн. — У них там с рождения иммунитет.       — Да, точно! И медведей с детства дрессируют.       — Хейден, нет. Медведи в России абсолютно автономные — сами играют на балалайке.       Громкий, раскатистый смех Хейдена разливается по гостиной. Он чуть не проливает пиво, откидываясь на спинку стула и не прекращая ржать.       — Теперь это объясняет дерьмо, которое набито на груди Роза!       — С таким успехом я должен набить... — Шейн морщится только от одной мысли нанести на тело чернила, которые навсегда отпечатаются на его коже. — Пиздец, кленовый лист?       — Уж лучше бобра, — хмыкает Хейден, глядя на то, как Крузе всё-таки проигрывает в борьбе с собственным вестибулярным аппаратом. — Вот это была бы татушка. Маленький бобёр, который грызёт клюшку или жуёт кленовый лист.       Шейн прикрывает лицо руками, отчётливо представляя эту картину. Хейден — один из немногих людей в команде, с кем он сразу нашёл контакт: он не лезет в душу, не задаёт лишних вопросов, но всегда оказывается рядом, когда нужно разрядить обстановку неуклюжей шуткой или подстраховать у борта. За время предсезонных игр Шейн выучил его привычки, манеру катания, да даже ритм дыхания, когда тот готовится к силовому приёму.       Шейну нравится Хейден Пайк.       Он оглядывает толпу в поисках знакомого силуэта, наверное, уже в пятый раз за последние десять минут, испытывая желание уйти домой. Остальные игроки разбились на кучки: ветераны в одном углу, молодёжь в другом, третье звено оккупировало кухню.       — Он на кухне, — говорит Хейден, не глядя на Шейна.       — Кто?       — Роз.       Шейн замирает.       — Я...       — Ага. — Хейден делает глоток пива. — Я просто заметил, как ты оглядываешься каждые несколько минут.       — Я подготовил ему подарок, — честно признается Шейн. — Хочу подарить и поехать домой. Уже поздно.       — Подарок? — Хейден оживляется. — Что за подарок?       — Варежки.       Хейден смотрит на него долгим взглядом, медленно кивая.       — Варежки, — повторяет он. — Для Розанова.       — Да.       — Охуеть, и это он меня называет скучным, — фыркает Хейден, а затем тяжело вздыхает. — Ладно, иди дари свои варежки. Я пока присмотрю за Джейком, пока он не убился об кофейный столик.       Шейн поднимается на второй этаж, держа пакет с варежками так, будто там взрывчатка, но единственное, что сейчас готово взорваться, — его сердце. Он не любит такую громкую музыку, которая похожа на скрежет металла; он не любит столпотворение кричащих людей, когда это не связано с хоккеем; он не любит, когда его заставляют чувствовать себя неловко. Шейн просто хочет найти Розанова, вручить ему подарок и уйти, вернувшись домой до полуночи.       Кухня на втором этаже оказывается больше, чем его собственная: остров посередине, барные стулья, панорамные окна во всю стену, а в центре за одним из стульев — Антон Андропов. Ещё один русский, назначенный в звено к Розанову, который пьёт из маленькой стопки, и смотрит в одну точку с сосредоточенным лицом.       Рядом с ним — Розанов.       Развернувшись корпусом к Антону, Розанов постукивает по такой же стопке пальцем, что-то рассказывая на русском — быстро, эмоционально жестикулируя свободной рукой. Антон слушает, изредка кивая. Шейн не понимает ни слова, но голос Розанова — низкий, чуть хриплый с присущим ему акцентом — заставляет его забыть, зачем он вообще сюда пришёл.       Антон замечает его первым, поднимая глаза, и на его лице появляется неожиданно тёплая улыбка, которая совершенно не вяжется с его габаритами.       — Шейн? Здоро́во, чувак! — Антон встает навстречу, пожимая ему руку. — Как ты?       Розанов оборачивается и встаёт, не скрывая очевидного удивления появлением Шейна, словно не ожидал увидеть человека, которого сам же и пригласил. Смс-кой, конечно, но всё же.       — В порядке, спасибо, — отвечает Шейн, стараясь улыбнуться в ответ. Получается криво, но Антон, кажется, не замечает. — Хорошо проводите время?       — Да, кэп, — улыбается Антон и кивает Розанову. — Пойду проверю, осталась ли пицца.       Он хлопает Шейна по плечу — по-свойски, легко — и идёт к лестнице, насвистывая какую-то мелодию. Шейн смотрит ему вслед, отмечая их сходство с Розановым. Оба высокие, оба слишком громкие в команде, оба отличаются взрывным характером и мужественной внешностью. Но Розанов всё равно выделяется даже среди похожих на него людей. Он такой... Шейн не может подобрать слово, которое вместит в себя всё, кем является Илья Розанов. Яркий? Нет, не то. Другой? Слишком плоско.       Отличительный.       — Не думал, что ты придешь, — говорит Розанов, нарушая тишину.       Шейн чувствует, как начинают гореть уши.       — Я... — он откашливается. — Привет.       — Привет, Холландер.       — Поздравляю с новосельем, — выпаливает Шейн и резко протягивает пакет, врезаясь ладонью в предплечье Розанова.       Их пальцы на мгновение соприкасаются, когда Розанов инстинктивно перехватывает пакет — тёплая кожа против прохладной — всего секунда, но Шейн чувствует этот контакт всем телом, будто через эту случайную точку соприкосновения проходит разряд тока. Он отдёргивает руку быстрее, чем следовало бы.       — Это мне?       — Блять, что за тупой вопрос? — бурчит Шейн, пряча покалывающую ладонь в карман джинсов. — Здесь поблизости ещё одно новоселье?       Шейн пытается прочитать его лицо — и не может. Это его вечная проблема: он не до конца понимает людей, если они не говорят прямо. Илья Розанов никогда не говорит прямо. Его лицо — текст на незнакомом языке, который Шейн пытается перевести без словаря. Он старается смотреть Розанову прямо в глаза, но взгляд то и дело соскальзывает на родинку на щеке, на морщинку между бровями, когда он хмурится, на то, как двигаются его губы — полные, в форме бантика.       Шейн никогда раньше не думал о том, что мужские губы могут быть красивыми.       Он вздрагивает, возвращая зрительный контакт. Сегодня его голубые глаза кажутся светлее обычного — может, из-за холодного света, может, из-за выпитой водки, может, просто потому, что Шейн смотрит слишком пристально.       — Ты невероятный, — смеётся Розанов, и морщинки в уголках его глаз рассыпаются по лицу.       — Э-э? Спасибо за приглашение, — натянуто улыбается Шейн. Ему срочно необходимо уйти, пока... Блять, он не знает. — Мне понравилось, как здесь всё обставлено.       — Ты ещё ничего не видел. Я могу провести экскурсию.       — Нет, спасибо, — качает головой Шейн, начиная пятиться спиной. — Уже поздно.       — Я ещё не раскрыл подарок, Холландер, — резко отвечает Розанов, и всё веселье слетает с его лица. Шейн задаётся вопросом, что он сказал или сделал не так. — Ты не хочешь посмотреть, как я открываю подарок?       Шейн со свистом выдыхает. Что это значит? Почему Розанов вдруг предлагает это. Сейчас что, грёбаное Рождество?       — Хочу.       Розанов довольно хмыкает, словно Шейн сказал что-то правильное, и садится за остров, разворачивая пакет. Шейн остаётся на месте, сдерживая себя в порыве подойти ближе. Последний месяц Розанов сторонится его компании, предпочитая общество других игроков, даже Хейдена, бросая на Шейна изредка короткие взгляды — и на этом всё. Может, Розанов не хочет иметь с ним ничего общего за пределами льда? Шейн привык, что его избегают — слишком странный, слишком замкнутый, слишком не такой.       С Розановым всегда всё иначе. Он, наверное, единственный, с кем Шейн хочет по-настоящему общаться, проводить вместе время, тусоваться, рассказать ему, как прошёл его день, и слышать обратное в ответ. Надежда, что теплится в его душе с июня этого года, упрямо продолжает сдавливать его внутренние органы.       — Надеюсь, это не бухло, — закатывает глаза Розанов, и ехидная усмешка искажает прекрасные черты его лица. — Мой бар и так полон этого дерьма.       Не церемонясь, Розанов варварски разрывает упаковку, которую Шейн вручную оборачивал вокруг пары варежек: бумага оседает прямо под барный стул кучкой мусора. С тоской взглянув на устроенный беспорядок, Шейн возвращается взглядом к Розанову и замирает, застигнутый врасплох увиденным.       Розанов трепетно проводит указательным пальцем по шерсти, осторожно следуя за жаккардовым узором на варежке. Его плечи мелко подрагивают, когда он натягивает одну варежку на руку, сжимая и разжимая пальцы в ней. Кажется, Розанов выглядит расстроенным? Шейн жалеет, что не ушёл домой сразу, как только пересёк порог его дома. Розанов судорожно выдыхает, откладывая вторую пару на столешницу, и медленно поднимает взгляд на Шейна. На его лице мелькает множество эмоций, и ни за одной из них Шейн не успевает ухватиться, чтобы ослабить нервный узел в своей груди. Розанов разглядывает его неторопливо, не отрываясь — скользит взглядом по лицу, по плечам, задерживается на обтянутой свитером груди, и снова возвращается к глазам.       Он хочет, чтобы Розанов смотрел на него так всегда.       И Шейн впервые чувствует это. Воздух сгущается, сотрясаясь между ними напряжением — как перед столкновением на льду, когда знаешь, что сейчас будет больно, но уже не можешь увернуться от удара.       Шейн хочет, чтобы Илья звал его по имени.       Шейн хочет, чтобы Илья снова прикоснулся к нему.       Может быть, Шейн хочет его поцеловать.       Шейн срывается с места, двигаясь по кухне в поисках стакана с водой, и старается не смотреть в сторону Розанова. Какого хуя? Он никогда не хотел поцеловать другого парня. Никогда. Блять, Шейн никогда не засматривался на парней.       Шейн в порядке, он — нормальный, но он не знает, что ему делать дальше с этим открытием. Более того, Розанов не выглядит заинтересованным ни Шейном, ни тем более в том, чтобы поцеловать его в ответ.       — У меня были похожие в детстве, — сдавленно шепчет Розанов, и Шейн слышит, как громко он сглатывает. — Спасибо, Холландер.       Он молча кивает, ощущая, как в нём что-то надламывается, и выбегает из кухни со стаканом в руке. Розанов не пытается его остановить. Шейн спускается по лестнице, лавируя между людьми, и думает только о том, как выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух и побыть одному.

○○○

      Шейн выезжает на лёд за тридцать минут до официального начала тренировки, как делает это каждый раз с тех пор, как попал в юниорский дивизион. Он проносится по катку несколько кругов, прислушиваясь к тишине и собственным ощущениям. Коньки сидят идеально, клюшка в руках — продолжение тела. Здесь, на льду, всё всегда просто и правильно.       Покончив с катанием, Шейн выравнивает дыхание и садится прямо на лёд у борта, разводя ноги в стороны настолько, насколько позволяет экипировка. Растяжка паха — первое, что нужно сделать, пока мышцы ещё горячие после разминки. Он складывается корпусом вперёд, пытаясь достать грудью до колена, и замирает, чувствуя приятное натяжение в приводящих мышцах бедра. Шейн отсчитывает минуту, медленно перемещая корпус к другой ноге. Он переворачивается на живот, подтягивая колени к груди, а потом медленно разводит их в стороны, опуская таз ко льду. Тазобедренные суставы хоккеиста — его же проклятие, и если не растягивать их каждый день, к тридцати можно забыть о нормальной посадке. Шейн лежит на льду, уткнувшись лбом в сложенные руки, и чувствует, как напряжение постепенно отпускает мышцы.       Стекло за его спиной оживает — в коридоре загорается свет. Шейн знает: тренерский штат уже здесь. Терио всегда приезжает за два часа до тренировки, ассистенты — за полтора. Он изучил их расписание ещё в первый месяц в основном составе, потому что ему важно знать, кто когда появляется.       — О, ты уже здесь, capitaine!       Джей-Джей Буазо выкатывается из туннеля, на ходу жуя протеиновый батончик и держа в свободной руке бутылку с водой. Джей-Джей из Квебека, это слышно в каждом его слове, когда он переходит на французский — а переходит он часто, особенно когда злится или радуется. По-английски он говорит с лёгким, почти неуловимым акцентом, который делает его ещё более... Джей-Джеем. Двадцать три года, третий сезон в основе как правого нападающего, и за это время он успел стать любимчиком фанатов, кошмаром для тренерского штаба и загадкой для всех, кто пытается понять, как в одном человеке уживаются тотальный пофигизм и звериная эффективность на льду.       Он как щенок, который грызёт хозяйские тапки, но его всё равно любят. Одним словом, отличный партнёр по звену.       — Как всегда, — отмахивается Шейн. Обычно он не объясняет, почему делает то или иное определённым образом. Это просто работает. — Где все остальные?       — Сейчас подойдут, — Джей-Джей протягивает недоеденный батончик в сторону, откуда уже доносятся разговоры. — Краузе опять проспал.       — Это проблемы Розанова.       — Когда в прошлый раз проспал я...       — Ты в моём звене, Джей-Джей, — спокойно перебивает Шейн. — Не хватало, чтобы тебя отстранили из-за опоздания перед первой игрой.       — Меня не отстранят.       — Почему ты так уверен? — с любопытством спрашивает он. Ему правда интересно, откуда берётся такая уверенность.       Джей-Джей пожимает плечами.       — Потому что я прихожу вовремя.       — Ты только что сказал «когда в прошлый раз проспал я». Значит, ты опаздывал, — настаивает Шейн.       Джей-Джей тяжело вздыхает, словно уже привык к этим разговорам.       — Это было один раз, Шейн. И я пришёл на пять минут позже. Терио даже не заметил.       — Откуда ты знаешь, что не заметил?       Шейн хмурится, брови сходятся к переносице. Он перебирает в голове варианты. Терио замечает всё. Терио смотрит записи. Терио...       — Он ничего не сказал, — беззаботно отвечает Джей-Джей.       — Он мог заметить, но не сказать.       — Мог, — соглашается Джей-Джей. — Но не сказал. Значит, для него это не было проблемой.       Шейн обдумывает это: в его картине мира, если что-то является правилом, оно должно соблюдаться. Но Джей-Джей, кажется, живёт в другой системе.       — Правила существуют, даже если их не озвучивают каждый раз, — говорит он скорее себе, чем Джей-Джею.       — Существуют, — кивает Джей-Джей. — Но есть разница между «опаздывать каждую неделю» и «один раз прийти на пять минут позже».       — Ты серьёзно сейчас?       — Это... — Джей-Джей трёт подбородок. — Слушай, Шейн, люди иногда опаздывают. Это не конец света.       — Тогда зачем существуют правила, если их можно нарушать?       Джей-Джей несколько секунд обдумывает ответ и медленно кивает.       — Ладно, я понял. Ты из тех, кто приходит за час до регистрации рейса, потому что в пробке может случиться всё что угодно.       — За сорок пять минут.       — Конечно, — усмехается Джей-Джей. — Ладно.       Шейн не успевает ответить — из туннеля вываливается остальная команда, процессию которой замыкает Розанов с вечно взлохмаченными светло-каштановыми кудрями, торчащими из-под шлема. Шейн замечает его сразу, всегда сразу. Набрав скорость, он едва не врезается во вратаря, тут же извиняясь сквозь зубы, и направляется к Шейну.       — Утречко! — бодро восклицает Розанов и резко тормозит, осыпая Шейна ледяной крошкой из-под заточенных коньков. — Холландер, твоё лицо, блять, повсюду.       Шейн встаёт на коньки, крепче сжимая клюшку в руках, и опирается крюком о лёд. Он смотрит Розанову прямо в глаза.       — В смысле?       — В прямом. — Розанов раздражённо поправляет шлем, и пара завитков пружинят от пластика, упрямо падая обратно на лоб. Шейн хочет убрать их. — По пути на арену я насчитал восемь билбордов. Восемь, Холландер. Потом зашёл в кофейню, а там стаканчики с твоим лицом.       — Это рекламная кампания, — осторожно говорит Шейн, не понимая ужаса на лице Розанова.       — Ты даже не пьёшь кофе, Холландер, — замечает он, и эти губы изгибаются в ехидной усмешке, выводя Шейна из транса.       Джей-Джей заходится смехом, толкая Розанова в плечо. Шейн сглатывает вязкую слюну и пытается сострить в ответ:       — Посмотри на это с другой стороны: теперь у тебя есть восемь причин вспомнить обо мне за утренним кофе.       — Да тебя забудешь.       Шейну не нравится, когда Розанов переходит на русский язык, будто скрывая от него то, что на самом деле хочет сказать, но в то же время он понимает, как тяжело вовремя подобрать подходящие по смыслу слова на неродном языке.       — Я... — начинает Шейн, желая удержать внимание Розанова.       — Краузе!       Голос Терио разносится под сводами арены, как удар хоккейной шайбы по металлическому ведру. Главный тренер присаживается на скамейку с неизменной планшеткой в руках, и даже на таком расстоянии видно, как гневно пульсирует жилка на его виске. Команда, только что рассыпавшаяся по льду для разминки, замирает в ожидании. Джейк виновато втягивает голову в плечи и тормозит возле бортика.       — Время, — Терио показывает на свои часы, хотя все и так знают, который час. — Ты опаздываешь на восемь минут, Краузе. Восемь, мать его, минут.       — Я же говорил, — усмехается Шейн.       Джей-Джей игнорирует его, откатываясь к синей линии.       — Тренер, я... — начинает Джейк, но Терио поднимает руку, и парень замолкает на полуслове.       — Я не хочу слышать оправданий. Твои проблемы меня не интересуют. Завтра первая домашняя игра с «Торонто», Краузе, и если ты проспишь, будешь смотреть игру с трибуны.       Джейк краснеет, но молчит.

○○○

      «Центр Белл» утопает в сине-бело-голубом, громкими криками встречая стартовый состав «Монреаль Вояджерс». Шейн стоит на точке вбрасывания, ощущая мурашки на коже от вида болельщиков, пришедших поддержать родную команду. Напротив — капитан «Торонто», тридцатилетний ветеран с сотнями матчей за плечами. Шейн смотрит ему в глаза. Тот не отводит взгляд — только усмехается уголками губ.       Шайба у Шейна.       «Торонто» давит, пробуя их на прочность, но защита вояджеров стоит стеной. Шейн дважды выигрывает вбрасывание в своей зоне, разгоняя контратаки. Во втором периоде «Торонто» получает удаление, и Терио выпускает бригаду большинства. Шейн на точке, Розанов на правом круге страхует его. Чуть отстаёт, чуть сзади, но Шейн знает: если шайба дойдёт — он её не упустит. И если вдруг ошибка — Розанов первый ворвётся, чтобы исправить.       Шейн выигрывает вбрасывание, отдаёт шайбу на синюю линию, получает обратно, смещается, тянет защитника — и в последний момент прошивает пас на дальнюю штангу. Розанов принимает в одно касание, проворачивая кистевой бросок — шайба щёлкает о перекладину и влетает в сетку.

1:0

      «Центр Белл» взрывается криками. Розанов приветственно вскидывает руки, но первый, кто подъезжает к нему — Шейн. Они сталкиваются в коротком объятии, клюшки путаются в ногах.       — Хороший бросок! — перекрикивает гул болельщиков Розанов ему в ухо, похлопывая по щеке — перчатка грубо касается кожи, но Шейн не обращает на это внимания, расплываясь в широкой улыбке.       — Хороший гол!       «Торонто» злится, начиная играть грязно. Шейн, блять, ненавидит это. В середине периода их нападающий врезается в Шейна — тот успевает уйти корпусом, теряя равновесие, и падает на льду. В следующей смене Розанов въезжает в того же нападающего, вклеивая его в борт так, что у того шлем слетает вместе с клюшкой. Нападающий остаётся сидеть на льду, ошалело хлопая глазами.       Судья поднимает руку.       — Две минуты! — орёт он, указывая на восемьдесят первый номер. — За атаку сзади!       Не оглядываясь, Розанов отъезжает и подбирает чужую клюшку, выбрасывая её за борт.       — Пиздец, — выдыхает Шейн, провожая взглядом Розанова, который уже заезжает в штрафной бокс с таким видом, будто только что совершил подвиг, а не глупость.       — Розанов, мать твою! — рявкает Терио, но тут же берёт себя в руки. — Дюшен на вбрасывание! Пайк — подстраховка! О’Коннор, Мактавиш — в защиту! Живо!       — Давайте, мужики! — поддерживает Джей-Джей со скамейки. — Выебите, нахуй, их!       Филипп Дюшен выпрыгивает на лёд и сразу встаёт на точку вбрасывания в своей зоне. Хейден занимает позицию чуть сбоку, готовый накрыть защитника на синей линии, если шайба уйдёт туда. О’Коннор и Мактавиш встают перед воротами.       Дюшен проигрывает вбрасывание — капитан «Торонто» оправдывает нашивку на своей груди. Шайба уходит к защитнику на синюю линию. Хейден выбрасывается на него, заставляя отдать шайбу назад.       — Не давай им раскачаться! — кричит Терио.       «Торонто» переводит шайбу на другой фланг. Оттуда намечается прострел на пятак — О’Коннор подставляет клюшку, шайба меняет траекторию, отскакивая в дальний угол. Дюшен там, в неравной борьбе, пытается выцарапать и выбросить шайбу вдоль борта. «Торонто» снова раскатывает: перевод на точку, пас на левый фланг, обратно на синюю. Их защитник держит паузу, ожидая, пока двое в синей форме заслонят вратаря.       — Борт! — Шейн подрывается с места. — Не дай бросить!       Дюшен летит под шайбу, но не успевает ухватиться за неё. Вратарь «Вояджерс» не видит момента — перед ним стена из двух игроков «Торонто», и шайба где-то там. Он ловит наугад, выкатываясь щитком, но отбивает прямо перед собой.       Добивание.

1:1

      Десятки тысяч человек выдыхают разом, и в этой тишине слышно, как матерится кто-то на верхнем ярусе. Джей-Джей с размаху бьёт клюшкой по борту. Пластик жалобно трещит.       — Да блядь!       На льду Хейден сплёвывает на лёд и гневно смотрит в сторону штрафного бокса: Розанов сидит с мрачным видом, перекатывая капу между зубов. До окончания его штрафа ещё полминуты.       Шейн переводит взгляд на табло. Полторы минуты до конца второго периода.       — Смена, — голос Терио режет воздух. — Первое звено, на вбрасывание. Выиграть и забыть, парни!       Шейн выпрыгивает на лёд, Джей-Джей верно следует за ним. О'Коннор с Мактавишем меняются — выпускают вторую пару, дать первой перевести дух после тяжёлой смены в меньшинстве.       Вбрасывание в центре, Шейн встаёт на точку, краем глаза отмечая, как Розанов в штрафном боксе поднимается со скамейки — готовится выходить.       Судья выбрасывает шайбу. Шейн выигрывает, отбрасывает Джей-Джею. Тот входит в зону, держит паузу, ждёт Хейдена. Хейден врывается слева, получает пас, размашисто бросает — вратарь черно-жёлтых, блять, ловит.       Смена.       Розанов наконец на льду. Тридцать секунд как вышел из штрафного, и он горит синим пламенем. Это видно невооружённым глазом: по тому, как он врезается в первого защитника, едва тот касается шайбы, по тому, как выцарапывает её в углу, будто от этого зависит его жизнь.       Джейк подхватывает шайбу, отдаёт обратно Илье. Он разворачивается — и вместо того чтобы бросать самому, отдаёт на дальний край. Краузе делает бросок — мимо. Шайба отскакивает от борта, Антон уже там, добивает с неудобной позиции — вратарь виртуозно ловит в ловушку.       — Да блин! — стонет Джейк, но Розанов уже разворачивается в обратную в оборону, набирая скорость.       Шейн выпадает из реальности, наблюдая за перемещениями Розанова. Он двигается так, будто хочет проломить лёд коньками. Каждое движение — злое, хлёсткое, безжалостное. Он не прощает себе ту глупость с удалением. Он хочет её отработать.       Розанов снова в углу, вступает в борьбу. Защитник «Торонто» пытается вынести шайбу вдоль борта — Розанов подставляет корпус, принимая удар на себя, и отбрасывает шайбу на Антона. Крайний движется в центр, пасуя Джейку — вратарь блокирует бросок.       — Хорошо работаете! — продолжает Джей-Джей сбоку. — Давай, Роз, давай!       Шейн смотрит,смотрит,смотрит и не может оторвать взгляд.       Илья Розанов — исключительный. Когда он в ярости, он становится не просто отличным игроком — он становится неудержимым. Краузе перехватывает пас, отдавая шайбу Илье. Тот врывается в зону, обыгрывает защитника за счёт одной только злости, выкатывается на ворота — бросок. Вратарь щитком отбивает в угол.       Раздаётся сирена: конец второго периода.       Шейн выдыхает, откидываясь на спинку лавки и взглядом проверяя команду. Розанов уезжает со льда последним. Шлем уже снят, волосы мокрые, лицо — каменная маска. Он садится на скамейку рядом со своим звеном. Джейк что-то говорит ему — Розанов кивает, коротко, почти незаметно.       Их взгляды встречаются — и Шейна будто бьют под дых. Глаза Розанова искрятся яростью, переливаясь бешеной синевой. Светлые, вымороженные по краям, и только у самого зрачка — тёмная, бешеная глубина, от которой внутри всё обрывается. Шейн вообще перестаёт что-либо понимать. Мир сжимается до двух точек — до этих мерцающих голубых глаз, которые смотрят на него с такой ненавистью, будто он лично украл у Розанова всё, что у того было.       Секунда. Две. Шейн сжимает челюсть, припечатывая капу к нижнему ряду зубов, и чувствует волну ответного жара, пронзившего его грудь.       В чем его проблема?       Во рту металлический привкус — то ли от капы, то ли от собственной злости, которую он даже не знал, что способен испытывать. Шейн не привык, чтобы его ненавидели. Не привык быть причиной ненависти. Он всегда делает всё правильно — на льду, в команде, в жизни. И если Розанов хочет обвинить его во всех смертных в грехах, то он может смело пойти нахуй.

○○○

      «Монреаль Вояджерс» выигрывают первый матч, открывший сезон 2009/10.

2:1

      Шейн сидит в раздевалке и смотрит на пустое место под номером 81. Экипировка разбросана — панцирь на полу, перчатки в разных концах, шлем валяется вверх дном, будто его отшвырнули. Розанов не принимал душ. Терио забрал его сразу после финальной сирены. Он знает наперёд, что скажут Розанову: импульсивность, дисциплина, такое поведение не подходит «Вояджерс». Терио всегда прав. Терио — тренер, и его главная работа — делать из игроков команду, которая приведёт их к Кубку Стэнли.       Вскоре настаёт момент предстать перед прессой. Шейн поднимается, поправляя ещё влажные после душа волосы. Его окружают репортёры с микрофонами в руках в сопровождении телеоператоров. Яркие вспышки слепят, но Шейн перестал замечать их очень давно — глаза привыкают, мозг отключает реакцию на резкий свет. Остаётся только белый шум и голоса, которые нужно фильтровать.       — Отличная командная работа, парни выложились полностью, — говорит он в камеру. — Фанаты сегодня были невероятны. Спасибо за поддержку.       Журналисты радостно кивают, словно им не скармливают скучные ответы на такие же скучные вопросы. Кто-то спрашивает про победную шайбу. Шейн выдаёт стандартный набор: хороший пас, удачный момент, слаженная работа. Слова вылетают и растворяются в воздухе, не оставляя следа.       — Шейн, вопрос о Розанове. Его удаление во втором периоде могло стоить команде матча. Как ты оцениваешь его игру сегодня?       Вопрос врезается в грудную клетку раньше, чем Шейн успевает выставить блок. Внутри — тот самый холодный ком, который последний час пульсирует где-то под рёбрами, вдруг дёргается, пытаясь подняться выше. Шейн давит его вниз, утрамбовывает, прячет туда, где хранятся все вещи, о которых нельзя говорить.       — Розанов — важная часть команды, — отвечает Шейн ровно. — У всех бывают сложные матчи. Мы разберём ошибки и будем работать дальше.       — Но его агрессия...       — Сегодня мы выиграли, — настойчиво отрезает он. — Давайте поговорим об этом.       Журналист, озвучивший этот вопрос, моргает, но молча кивает, записывая что-то в блокнот. Рядом кто-то тянет руку с новым вопросом — про большинство, про следующую игру, про то, как команда готовится к выезду.       Когда пресс-конференция заканчивается, его горло болезненно пересыхает. Шейн проходит мимо автомата с напитками, даже не взглянув на него. В коридоре уже почти пусто: техники сворачивают кабели, уборщики выкатывают тележки, кто-то из администраторов говорит по телефону в углу. Шейн идёт к выходу на парковку, засунув руки в карманы куртки, и слышит за спиной шаги.       — Эй, Шейн! — зовёт его Хейден, останавливая в дверях. — Мы с парнями идём в бар. Ты с нами?       — Нет, Хейден. Я домой.       Хейден кивает слишком быстро, словно знал ответ до того, как задал свой вопрос. По его лицу пробегает тень беспокойства, но он сжимает губы и понимающе улыбается.       — Хорошо, чувак! Повеселись со своей рукой.       Днём прошёл дождь — октябрьский холод и запах мокрого асфальта наполняют его рецепторы. Воздух пахнет вечерним городом, выхлопами и приближающейся зимой. Шейн идёт к своей машине, отсчитывая шаги. С детства это его любимая игра, которую он сам же и придумал — предугадать количество шагов от точки А до точки Б.       Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять.       На тридцатом шаге Шейн поднимает голову и спотыкается, увидев Розанова, прислонившегося спиной к водительской двери его машины. Пальто расстёгнуто, галстук съехал набок, рубашка слегка выбилась из брюк и распахнута наполовину. В правой руке, закутанной в тёмно-синюю варежку — тлеющая сигарета. Дым поднимается вверх и тает в свете парковочных фонарей.       Шейн хочет развернуться и уйти. Хочет продолжить считать — тридцать, тридцать один — и сесть к кому-нибудь в машину, не глядя в его сторону.       Вместо этого он идёт дальше.       Розанов следит за ним заинтересованным взглядом, не пытаясь отойти в сторону и облегчить жизнь Шейну.       — Подбросишь домой? —  легко спрашивает Розанов.       — У тебя есть права, — выплёвывает Шейн, вторгаясь в его личное пространство, и пытается отодвинуть его корпусом. Чертова русская скала из грудных мышц и неподъемного эго. — У тебя есть кредитка, Розанов! Вызови гребаное такси.       Розанов не сдвигается с места. Только смотрит — всё тем же тяжёлым взглядом, от которого у Шейна начинают гореть ладони. Он затягивается, выдыхая дым в сторону — подальше от Шейна.       — Когда ты злишься, ты похож на сердитого котёнка, — понизив голос, улыбается Розанов.       — Не называй меня так, — глухо отзывается Шейн. Он слишком зол, слишком устал, слишком перегружен событиями за этот вечер, чтобы продолжать следовать игре, правила которой известны только Илье Розанову. — Отойди, Розанов.       Розанов не перестаёт улыбаться своей кривой, ленивой улыбкой, от которой у Шейна уже сводит зубы.       — Как? Котёнком?       — Ты знаешь.       — Не знаю, Холландер. Объясни.       Розанов прав: он не знает. Он не имеет малейшего понятия, потому что для него всё это забава. В один момент он смотрит так, будто Шейн единственный человек в мире. В другой — отворачивается, будто его не существует. В третий — ненавидит так, что плавится лёд. А в четвёртый — стоит у его машины и широко скалится, начиная всё по кругу.       — Да пошёл ты! — цедит сквозь зубы Шейн, толкая Розанова в грудь. — Я не понимаю, чего ты хочешь, Розанов. Мне казалось, мы могли бы поладить, но всё, что ты делаешь — это отталкиваешь. С друзьями так не поступают.       — Разве мы друзья, Холландер?       — А ты бы этого хотел? — быстро выпаливает Шейн.       Он смутно осознает, что их разделяют считанные сантиметры. Ладонь Шейна с силой впечатывается в грудные мышцы парня напротив, когда Розанов делает шаг навстречу. От его тела тянется слабый шлейф парфюма, перебитый горечью табака, и тяжёлый мускусный аромат — тёплый, живой, именно такой, чем пахнет только Илья Розанов.       — Я задал тебе вопрос. — Розанов склоняется к его лицу, поправляя ворот куртки. Шейн с ужасом отшатывается. — Пугливый котёнок.       Русские слова застывают на мокром асфальте каплями раскалённого воска. Шейн не понимает их — пока не понимает, — но голос, которым они сказаны, проникает под кожу раньше, чем мозг успевает обработать звуки. Его спина упирается в холодный металл чужой машины.       — Нет, мы не друзья, — честно отвечает Шейн. — Но мы бы могли ими стать, если бы оба действительно этого хотели.       — Ты этого хочешь, Холландер? — серьёзно спрашивает Розанов, выкидывая окурок куда-то в сторону. — Быть друзьями.       — По-моему, это очевидно.       — Для меня — нет.       Он не знает, как объяснить, не знает, какие слова подобрать, чтобы Розанов понял. Ему кажется, что они бегают стометровку и пытаются друг друга обогнать, но вечно спотыкаются на пути.       — Садись в машину, — переводит тему Шейн, открывая дверь со стороны водителя.       Он едва успевает завести двигатель, как открывается пассажирская дверь, и Розанов падает на сиденье — иначе это не назвать. Шейн выкручивает печку на максимум и смотрит прямо перед собой: полупустая парковка, мигающие фонари в приближающихся сумерках.       — Пристегнись, — говорит Шейн.       Розанов упрямо не пристёгивается, откидывается на спинку сиденья, закрывая глаза, и молчит.       Шейн выезжает с парковки.       — Ремни безопасности снижают риск смерти как для водителя, так и для пассажира на 50%, — говорит Шейн после нескольких минут молчания. Нервные окончания обостряются в замкнутом пространстве. — На заднем же сиденье — на 75%. Если водитель не пристёгнут во время столкновения, то в 90% случаев он сломает себе грудную клетку и серьёзно травмирует брюшную полость и внутренние органы. А если он или кто-то из пассажиров вылетит через лобовое стекло, это закончится гибелью в подавляющем большинстве случаев.       Шейн затыкается, осознавая, что говорит это вслух; осознавая, что Розанов лежит на пассажирском сиденье с закрытыми глазами и слушает всё это. Он только что прочитал лекцию о ремнях безопасности человеку, которого подвозит после того, как они чуть не поссорились в хлам.       Розанов не открывает глаза. Но губы — эти чёртовы губы, которые Шейн пытается не замечать последний месяц — медленно расползаются в улыбке.       — Ты сейчас серьёзно, Холландер?       Шейн вцепляется в руль.       — Это статистика.       — Я понял, что статистика. — Розанов поворачивает голову и открывает один глаз, с прищуром наблюдая за ним. В полумраке салона этот взгляд кажется ещё более тёмным, ещё более тяжёлым. — Ты всегда так? Когда нервничаешь?       — Я не нервничаю.       — Ага, — хмыкает Розанов.       — Пристегнись, — повторяет Шейн.       Розанов громко — показушно — стонет и медленно тянется за ремнём, будто делает одолжение Шейну. Щелчок замка разрезает тишину салона.       — Доволен?       Проигнорировав его ребячество, он смотрит на дорогу, на светофоры, на разметку. Считает встречные машины. Всё, что угодно, лишь бы не думать о том, что Розанов делит с ним тесное пространство его машины, пахнет табаком и дождём, что его плечо в нескольких сантиметрах от плеча Шейна, и он чувствует жар, исходящий от его кожи.       — Холландер.       Шейн не отвечает.       — Шейн.       Имя, произнесённое этим голосом, выбивает почву из-под ног. Шейн крепче сжимает руль, не уверенный, сможет ли он дальше вести машину, не рискуя проверить статистику использования ремней безопасности округа Утрмон.       — Что? — тихо спрашивает Шейн, когда молчать становится уже неприлично долго.       — Я психанул.       Шейн резко поворачивает голову, да так, что можно потянуть ненароком сухожилие. Он смотрит на него — на тёмный силуэт на пассажирском сиденье, на мужественный профиль, освещённый огнями ночного города.       — Что?       — Там, на игре. — Розанов не открывает глаза. Говорит куда-то в потолок, в темноту, в никуда. — Я психанул. Не надо было так с тобой.       Шейн молчит. Сердце пульсирует, гоняя кровь по вздувшимся венам, горячие ладони вжимаются в руль, на лице — полное непонимание, что сейчас, блять, происходит.       — Я не умею, — продолжает Розанов, видимо, уловив его отрешённость. — Дружба. Близость. Всё это. Я не умею.       — Ты не умеешь? — недоверчиво переспрашивает Шейн.       — Не умею, — Розанов безрадостно усмехается. — Странно звучит, да? Для человека, который со всеми ладит.       — Со мной ты не ладишь, — говорит Шейн. Слова слетают с губ раньше, чем Шейн успевает их поймать. В голосе то, чего он не разрешает себе обычно — обида.       В салоне становится тихо. Очень, очень тихо.       Розанов открывает глаза, неторопливо оборачиваясь корпусом к Шейну. В его взгляде больше нет ни лени, ни усмешки, ни той дурацкой самоуверенности, которая бесит больше всего.       — Ты прав, — говорит он тихо. — С тобой — нет.       — Чу́дно, — так же тихо отвечает Шейн.       Наверное, так и видят люди мир с астигматизмом — размытым, расплывчатым, где у предметов нет чётких границ, где невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Шейн смаргивает слезы, собравшиеся в уголках глаз, и сворачивает к жилому кварталу, где проживает Розанов.       — Что это значит? — спрашивает Розанов.       — Что?       — Чу́дно.       — Это значит... — он замолкает, подбирая слово. Шейн не позволяет себе развалиться, не позволяет показать, как сильно его задели слова Розанова. — Ничего, забей.       Шейн останавливает машину у подъезда, не заглушая двигатель. Он терпеливо ждёт, когда Розанов скроется в вечерних сумерках.       — Шейн, — зовёт его Розанов, и он мысленно чертыхается от того, насколько трепетно это отзывается в сердце. — Я бы хотел подружиться с тобой.       — Ты серьёзно?       — Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.       Шейн почти улыбается. Почти.       — Хорошо.       — Хорошо, — Розанов широко улыбается, отстегивая ремень безопасности. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Илья.       Шейн остаётся один в машине. Смотрит на пустое пассажирское сиденье, на варежку, которую Илья забыл на сиденье.       Это же то, чего он хотел, да?