Rookie Season

      Есть такие семьи, где дети не рождаются — их производят. Лабораторный проект, стартап, в который необходимо вложить ресурсы, чтобы потом получить с него дивиденды. В этих семьях с самого начала всё просчитано до мелочей: сколько потрачено на пелёнки, сколько — на спортивные кружки, сколько на репетиторов и на карманные расходы. Каждая копейка учтена, инвестиция записана в невидимую тетрадь, которая однажды будет предъявлена к оплате — на блюдечке с голубой каёмочкой.       Вам как удобнее платить: картой или наличными?       Ребёнок в такой семье быстро осознаёт своё истинное предназначение: он нужен не потому, что он есть, а для того, что он делает. Учится, достигает, зарабатывает, приносит. Его ценность — производное от его успеха. Чем выше результат, тем теплее взгляд; чем громче победа, тем крепче объятия.       Но объятия эти — не про нежность.       Маленький человек растёт с ощущением, что внутри у него счётчик — некий чип, который всадили под кожу вместе с первой прививкой в роддоме, отслеживающий шаги и конвертирующий их в баллы. Пятёрка — плюс десять. Первые успехи — плюс сто. Ошибка, двойка в дневнике, поражение — резкий откат. Акции на рынке падают со скоростью метеорита.       Любовь не требует заслуг, не ведёт бухгалтерский учёт. Любовь не смотрит на тебя с надеждой — этой атрофированной мышцей в теле, которую хочется выкорчевать вместе с сердцем, — и не говорит: «Ну когда же ты начнёшь приносить проценты с долгосрочного вклада?»       Маленький человек, который живёт внутри этой функции, — он так и не родился.

○○○

      Февраль 2010 года — Зимние Олимпийские игры, Ванкувер, Канада.       Илья не хочет возвращаться в Москву. Он слепо следует к точке на карте, которую когда-то мог назвать своим домом, и признаёт: слово «дом» рассыпается на языке незнакомыми буквами, не складываясь в единое целое. Сколько ни старайся — не склеить.       Там, откуда он уехал, его больше никто не ждёт. Ждут от него. Ждут побед. Ждут, что их фамилия будет сиять неоновой вывеской на его спине. Ждут денег и статуса. Ждут возможности поставить его фотографию на кофейный столик и хвастаться перед знакомыми: «Это наш Илья».       Только это не он. Илья — это ушибы рёбер после тренировок. Прокушенная губа от жёстких падений — соль и металл на языке. Панический страх темноты, который он упорно скрывал в детской спальне, считая удары сердца в ожидании, когда отец войдёт и спросит, почему он ещё не спит.       Этого Илью никто нигде не ждёт: его попросту не знают. Он — незнакомец в кругу самых близких.       Приобрести жильё в Монреале — первое решение, которое он принимает для себя. Квартира пахнет свежим ремонтом и свободой. В ней нет чужих глаз, нет привычки оглядываться, нет дверей, которые не стоит открывать. Можно ходить голым и пить молоко из пакета. Можно не отвечать на звонки. Можно обкуриться до состояния лужицы на полу и слушать, как канадская ночь скребётся когтями клёнов в оконное стекло.       Здесь, в новом доме, он впервые за много лет замечает, что ему нравится тишина. Некого впечатлять, не перед кем отчитываться. Никто не зайдёт в комнату без стука, чтобы проверить, с пользой ли потрачена минута. Иногда Илья просыпается посреди ночи от собственного смеха. Ему снится, что он потерялся в огромном торговом центре, где все вывески написаны на языке достижений: «Кубок», «Медаль», «Первое место», «Больше, Илья, больше». Он бродит между яркими вывесками, как неприкаянный, и не может найти выход к простой человеческой ласке. А затем он просыпается. Деньги есть. Свобода есть. Славы — выше крыши.       Что ещё тебе надо?       И где-то глубоко, под всеми слоями брони и мышц, маленький мальчик всё ещё лежит в тёмной комнате и ждёт, когда его кто-нибудь позовёт по имени.       В кармане спортивок вибрирует телефон, выдёргивая его из фрустрации. Илья сбрасывает звонок, даже не взглянув на экран. Телефон снова оживает — настойчиво, требовательно, как человек, который не привык, чтобы его игнорировали.       Илья всё-таки достаёт его, матерясь себе под нос: на экране высвечивается имя старшего брата. Раздражение сменяется облегчением: он не уверен, смог бы ли найти сейчас в себе силы поговорить с отцом.       — Чего тебе, Андрей? — вместо приветствия спрашивает Илья.       — И тебе привет, братишка! Голос из динамика — чужой и родной одновременно. Андрей никогда не звонит просто поболтать. Илья способен распознать фальшь и через океан, и через тысячу километров, и через годы, которые их разделяют. — Слушай, дело есть.       Кто бы, нахуй, сомневался.       — Какое? — натянуто выдавливает Илья.       — Ты бы не мог, ну, перевести немного? До зарплаты. Тут с машиной проблемы, отец сказал разбираться самому, а у меня сейчас...       Илья закатывает глаза, откидываясь на слишком мягкую подушку. Причина, из-за которой Андрей вспоминает о его существовании, кристально приземлённая — выбрать наименее лёгкий способ решения собственных проблем.       — Нет.       — В смысле — нет? —  В голосе брата отчётливо слышится знакомая обида, которая мгновенно превращается в злость. — Ты там в своей Канаде миллионы зарабатываешь, а родному брату...       — Я уже перевёл тебе в этом месяце двадцать штук. Долларов, Андрей! Куда ты их уже просадил?       — Это не твоего ума дело, Илья. Сам знаешь, какая дорогая жизнь в столице.       — Да пиздец, мой карман не резиновый, — теряя терпение, отвечает Илья. Он может себе представить, насколько тяжёлая жизнь лейтенанта МВД в Москве: с квартирой в центре и платиновым абонементом в подпольное казино. — У меня есть свои финансовые обязательства, которые я не могу игнорировать.       — И это какие же? — выплёвывает брат. — Снимать шлюх в клубе?       Илья морщится от отвращения, словно Андрей только что вытер о него грязные руки и не потрудился найти салфетку. Он ничего не должен человеку, который звонит ему лишь тогда, когда у самого горит задница под прицелом.       — Я взял кредит, — сжимая зубы, объясняет Илья. — Недвижимость в Монреале. Клуб выступил в роли попечителя. С каждой зарплаты я выплачиваю задолженность банку.       Илья намеренно умалчивает, что бонусные выплаты в течение регулярного сезона фонтанируют на его счёт, словно нефть из новой скважины. По словам его агента, Илья погасит задолженность банку после того, как «Вояджерс» возьмут Кубок Стэнли.       Твои слова да Богу в уши.       — Ты идиот, Илья! — взрывается Андрей. Илья видит это наяву — как брат багровеет, сжимая кулаки, готовый ударить стену. — Нахуя ты это сделал? А про нас ты подумал? — Про отца? Я тут, блять, копейки считаю, а ты...       — Что с папой? — встревает он, перебивая Андрея на полуслове. Сердце пропускает тревожный удар.       — Всё с ним нормально, Илья. Возможно, если бы отвечал на его звонки, то не ебал бы мне мозг этими вопросами.       Андрей может сколько угодно держать голову в песке, делая вид, что с Григорием Розановым всё в порядке, но с каждым днём становится всё очевиднее, что с отцом что-то происходит. В августе, когда Илья прилетал в Москву на неделю, в перерыве между тренировочным лагерем и сборами, он застал отца в подъезде их дома. Тот стоял у лифта с босыми ногами и мусорным ведром в руках. Он смотрел на мусоропровод так, будто видел его впервые. Тогда Илья не увидел в случившемся ничего подозрительного. Отец и до этого бывал рассеянным, особенно после затянувшихся заседаний коллегии в министерстве. Позже, уже в Канаде, прокручивая в голове тот вечер снова и снова, он начал замечать детали, которые тогда ускользнули от него. Как дёрнулась отцовская рука, когда он увидел Илью, — резко, испуганно, словно не узнал его. Как слишком торопливо, слишком громко он оправдывал причины своего поступка.       Отец никогда не выносил мусор в своей жизни. Ни разу. Это было ниже его достоинства, бабская работа, мелочь, на которую настоящий мужчина не должен тратить своё драгоценное время. У него за плечами государственная должность, доклады, совещания и целый выводок таких же воздуханов. Мусор оставляют тем, у кого нет ни власти, ни амбиций.       С отцом определённо что-то не так.       — Андрей. — Илья давит пальцами на переносицу, пытаясь унять пульсацию в висках. — Я тебя прошу, присматривай за отцом.       — О господи, Илья! — Андрей шумно втягивает воздух, и в этом звуке — наигранная усталость человека, которого оторвали от важных дел. — Это не мои проблемы.       — Поверь мне, если ты продолжишь мне пиздеть, я больше не стану потакать твоим прихотям.       — Ладно, ладно! Так ты переведёшь или нет?       Илья машинально трёт крестик на шее, костяшками фаланг касаясь натянутой кожи. Ему следует сказать «нет». Он должен сказать «нет», отрезать прогнившую конечность, не позволяя некрозу распространиться и пустить по его венам смертельный токсин. Но если Илья откажет, он потеряет единственную связующую нить, которая как-никак может поддаваться его влиянию. И как бы Андрей его сейчас не бесил своим бессмысленным существованием, прожигая жизнь направо и налево, тот все равно был и остаётся его братом.       — Я переведу, — слышит Илья собственный голос. — Но это, блять, в последний раз, Андрей.       Он сбрасывает звонок, гневно отбрасывая телефон на соседнюю кровать. Андрей умеет подгадывать момент, обладая единственным по-настоящему развитым навыком — явиться именно тогда, когда внутренний резервуар уже на нуле, и долить свою порцию дерьма ровно до краёв, чтобы ни капли не пролилось мимо.       Февральский вечер и правда выдался дерьмовым.       Илья злится на себя, на команду, на одержимый схемой «8+12» тренерский штат. Теоретически планировалось красиво — стройная система, которая должна была подобраться к обороне соперника, как смазанный ключ к замку. Как оказалось на практике — старая и хлипкая авоська, которую натянули между синими линиями в надежде, что она выдержит напор.       Спойлер: не выдержала. Накануне сборная России проиграла сборной Канаде в четвертьфинале, потеряв все шансы на медали.

7:3

      Нельзя сказать, что сборная России была идеально сбалансированной командой. Однако два золотых финала с канадцами, прогрессивные, как тогда представлялось, взгляды тренерского тандема, бодрая игра с акцентом на атаку и контроль шайбы — в ту команду хотелось верить. Предпосылки для хорошего результата были налицо. В Ванкувер сборная России ехала за первым местом, и тогда никто не воспринимал такие ожидания как фантастику или бред сумасшедшего.       На этом фоне провальный четвертьфинал с канадцами стал шоком, катастрофой и громом среди ясного неба одновременно. Такого провала не ожидал никто. Поражение в группе от словаков показалось случаем, когда уместно право на ошибку. Тем более что в заключительном матче предварительного этапа была обыграна сборная Чехии. Гол Ильи, забитый в той встрече после зрелищного силового приёма от Антона против чешского крайнего нападающего в центре площадки, стал едва ли не самым ярким эпизодом всего хоккейного турнира Олимпиады.       Илья трижды пересматривал запись, и картина вырисовывалась, мягко говоря, некрасивая. Канадцы вышли с первой смены как обезумевшие — жёсткий темп, бешеная борьба за каждую шайбу, давление, к которому сборная России оказалась совершенно не готова. К концу первого периода на табло горело 4:1.       Канадцы, надо отдать им должное, двигались единым организмом, где каждый знал своё место, а сборная России рассыпалась на отдельные песчинки, которые ветер сдувал с льда.       И посреди этого урагана был он — Шейн Холландер.       Шейн, который принимал шайбу и растворялся в пространстве, оставляя российских защитников смотреть вслед. Шейн, который отдавал пасы туда, где партнёр появлялся ровно через секунду, будто они репетировали это тысячи раз. Илья знал этот стиль. За полгода в «Вояджерс» он изучил Шейна так, как не изучал ни одного соперника. Знал, как тот смещается под бросок; знал, в какой момент он ускорялся; знал, куда отдаст, даже не глядя.       Знал — и всё равно ничего не мог поделать с этим. Сегодня на льду Шейн был дирижёром этого оркестра, заставив канадскую машину работать без сбоев. Две голевые передачи — сухая статистика, за которой стояло нечто гораздо большее. Контроль темпа. Чтение игры. Илья выходил против него смена за сменой. Врезался, пытался закрыть, встречал корпусом у борта. Шейн уходил. Илья не пробил его оборону ни разу. Ни одного чистого силового, ни одного перехвата.       И чем дольше длился этот кошмар, тем отчётливее Илья осознавал: ему это нравится. Чёрт возьми, ему охуенно. Садистское дежавю, неуместное и странное чувство посреди этого ада, который вылился на их плечи. Несмотря на счёт, несмотря на позор, несмотря на ушат говна, который продолжает сыпаться на их головы, выходить против Шейна — это как глоток воздуха в затопленной шахте. Шейн умудряется удивлять его снова и снова, даже когда Илья думает, что изучил его вдоль и поперёк. И в этом — какой-то извращённый кайф, что заставляет сердце биться чаще не от отчаяния.       Илья вспоминает, как после матча, когда команды направились в зону смешанных интервью, Шейн уже ожидал его. Прислонившись плечом к стене, он с мрачным видом наблюдал, как Илья выходил со льда последним. Шейн оттолкнулся от стены и шагнул навстречу, врезавшись в него крепким объятием. Руки Шейна сомкнулись на его спине, прижимая ближе, и Илья почувствовал жар его тела даже сквозь мокрую от пота форму. Вся ярость, которую он выплёскивал последние два периода, вышла разом. Напряжение стекло с плеч куда-то вниз, разбившись о бетонный пол, и бесследно исчезло.       Илья поспешно обнял его в ответ. Шейн гладил его по спине — медленно, успокаивающе, будто Илья был ребёнком, которого нужно отвлечь от ночного кошмара. Илья позволил себе эту слабость. Позволил себе на несколько минут перестать быть капитаном сборной, одним из неудачников, объектом насмешек и злости.       Он просто Илья, которого обнимал Шейн Холландер.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал Шейн ему в ухо.       Они стояли посреди коридора, пока кто-то из канадской делегации не кашлянул деликатно, напоминая, что пора выдвигаться. Шейн отстранился первым, но не убрал руки полностью — опустил их на плечи Ильи, глубоко заглядывая в глаза.       — Увидимся потом, да?       Илья коротко кивнул. Горло сдавило так, что говорить было невозможно. И впервые за весь этот долбанный вечер ему захотелось улыбнуться от облегчения.

○○○

      — Мы можем взять тачку на прокат и поехать в Уистлер, — говорит Антон, протягивая ему рекламный буклет. — Там олимпийские трассы, виды нереальные. Говорят, можно прямо с вершины на те трассы посмотреть, где проходили соревнования.       Илья берёт буклет, скользит невидящим взглядом по заснеженным пикам и улыбающимся лыжникам на глянцевой бумаге, и поспешно возвращает обратно.       — У нас обратный вылет завтра.       — Брось, Илья. — Антон плюхается на соседнюю кровать, и пружины протестующе скрипят под килограммами чистой массы. — Я не хочу торчать последний день в деревне. Тут столько всего: концерты, вечеринки, девушки со всего мира. Ты вообще понимаешь, какой это шанс?       О, Илья понимает.       Девушки со всего мира — это именно то, чего должен хотеть среднестатистический девятнадцатилетний хоккеист сборной России после того, как их размазали по льду канадцы. Илья понимает, что должен сказать «да». Это социально одобряемое поведение, так делают все нормальные люди, когда им предлагают возможность хорошо оттянуться и натрахаться вдоволь.       — Не хочу, — упрямится Илья, а затем ради приличия спрашивает: — Кто поедет?       Антон оживляется мгновенно: садится на кровати, начиная загибать толстые пальцы.       — Джей-Джей, Губин, Карандашов, Джейк... Точно! Серега обещал подтянуться к нам, но сначала он хочет найти, где тут можно купить нормальную водку.       — Он знает, что мы вообще-то в Канаде?       — Ему насрать, — закатывает глаза Антон. — Я ему говорил: гиблое дело.       Илья хмыкает, представляя защитника сборной России, который ходит по магазинам Ванкувера с видом оскорбленного достоинства, и почти улыбается.       — А Хейден? — нехотя вспоминает Илья.       — Хейден с нами, конечно. Придётся брать две машины, а у него, как и Джей-Джея, канадские права.       — Класс, — безэмоционально отзывается Илья. — Вот это компания весёлых ребят.       — А то! Шейн тоже не едет, — вдруг говорит Антон. — Видел его на площади вместе с канадцами. Перекинулись парой слов.       Илья молчит, наблюдая, как за окном падает снег. Крупные хлопья кружатся вихрем, равнодушной пеленой застилая всё вокруг.       — Я пойду узнаю насчёт аренды машин. — Антон хлопает себя по коленям и встаёт. — Ты с нами или как? Я думаю, можно взять лыжи напрокат, нам всё равно уже нечего терять.       — Я же сказал, нет.       Антон замирает в дверях. Илья чувствует, как беспокойный взгляд друга буравит его затылок.       — Ладно, — говорит он наконец. — Если надумаешь — напиши. Мы выезжаем через час.       Дверь за Антоном закрывается, и номер съёживается до размеров клетки. Это похоже на спазм — когда тело опережает мозг, словно рука тянется к огню, даже если знает, что обожжётся. Большой палец зависает над экраном телефона ровно на секунду — ровно столько, чтобы убедиться: да, он правда этого хочет. Илья эгоист — он знает это. Знает и не желает менять свой личный интерес, который частично удовлетворяет его потребности. Илья: «Какой у тебя номер комнаты?»

Шейн: «1410, а что?»

Илья: «Мне скучно:с»

Шейн: «А я здесь причём?»

Илья: «Ты говнюк»

Шейн: «Не поедешь с парнями на горнолыжку?»

Илья: «Слишком много скучных канадцев. Слишком много грустных русских»

Шейн: «Ох, прости за это. Никаких больше игр. Вы так позорно оборонялись»

Илья: «Ты мудак» Илья: «Скоро буду с:»

Шейн: «Ты напрашиваешься в гости к другому скучному канадцу?»

Илья: «Ты мой любимчик, Холландер»

Шейн: «Как низко ты пал, Розанов»

      Илья не может с этим поспорить. Он прикусывает сухую кожу на указательном пальце, печатая ответ: Илья: «Посмотрим фильм?»

Шейн: «Боюсь, по телику крутят только скучные канадские фильмы»

Илья: «Фу. Я возьму пиво, чтобы пережить это»

Шейн: «Что такое Люди-Икс?»

Илья: «Я ИДУ, НЕ НАЧИНАЙ БЕЗ МЕНЯ»

Шейн: «Я не могу поставить на паузу!»

Шейн: «Илья, если серьёзно, как ты пройдёшь через пропускной пункт?»

Илья: «Оставь это мне»       Илья убирает телефон в карман и критично осматривает своё отражение в зеркале. В ответ на него смотрит парень с взлохмаченными волосами, воспалёнными от бессонной ночи глазами и глупой ухмылкой, которая не сочетается с той хренью, что творится у него на душе.       План рождается спонтанно. Импровизация — его конёк.       Быстро приведя себя в порядок, он натягивает безликое худи и выходит в коридор, на ходу заправляя за ворот олимпийскую аккредитацию — российский триколор, фамилия, фотография. Вопрос: есть ли в этом смысл? Его и так каждый второй знает в лицо.       Илья идёт быстро, почти бежит, чеканя широкие шаги по кафелю. Единственный звук, который он слышит, — собственное дыхание. Канадский сектор пахнет кофе и свежей утренней выпечкой — столовая здесь явно работает на полную. Из-за закрытых дверей доносится негромкий смех, работает телевизор в общей гостиной. Кто-то играет на гитаре — приглушенно, чтобы не будить тех, кто ещё спит. У входа в жилую зону — пропускной пункт. Стеклянная будка, турникет, двое волонтёров в красных куртках — парень и девушка. Они о чём-то тихо переговариваются, попивая кофе из бумажных стаканчиков. Девушка громко зевает, прикрывая рот ладонью.       Илья подходит с ленивой улыбкой, чуть прищурившись, и облокачивается на стойку.       — Ну и что тут у вас за секретный объект? — говорит он максимально расслабленно, позволяя акценту звучать чуть заметнее обычного. — Без приглашения не пускаете?       Девушка поднимает глаза — и замирает. Её лицо вспыхивает румянцем быстрее, чем Илья успевает моргнуть. Стакан с кофе застывает на полпути к её губам.       — О боже, — благоговейно выдыхает она.       — Можно просто Илья, — улыбается он, сверкая зубами. — А как тебя зовут, милая?       — Мэг. — Она поправляет выбившуюся рыжую прядь из причёски. — Меган.       — Меган, — повторяет Илья, смакуя её имя. Он произносит его медленно, с лёгкой хрипотцой, позволяя языку задержаться на звуке «н». Кончик языка мелькает между губ — мимолётно, но Меган следит за этим движением, как заворожённая. — Ты местная?       — Да, из Ванкувера.       — Меган из Ванкувера. — Илья облокачивается на стойку, наклоняясь чуть ближе. — И как тебя угораздило дежурить в такую погоду?       — Да смена выпала. — Меган пожимает плечами, растягивая губы в улыбке. — Я бы сказала, очень удачная.       Парень-волонтёр рядом шумно втягивает носом морозный воздух, закатывая глаза, но Меган не обращает на него внимания.       — Я большая фанатка, — признается она, и слова путаются, налетая друг на друга. — Ты так здорово играешь, я имею в виду, вообще. Мы с подругой не пропускаем ни одного матча, и мне жаль, что вчера...       — Слушай, Мэг, — перебивает её Илья мягко. — Спасибо за поддержку. Поверь, я это ценю. Но слушай вот что: у меня к тебе просьба. Неофициальная.       — Всё что угодно.       — Я хочу проведать своего друга. Пропустишь меня? — он делает паузу, глядя ей прямо в глаза. — Очень надо.       Парень-волонтёр открывает рот, чтобы возразить:       — Вообще-то посторонним нельзя...       — Ой, да ладно тебе, Том. Это же Илья Розанов.       — Меган, правила есть правила.       Том явно сомневается, с опаской оглядываясь по сторонам. Меган смотрит на него умоляюще.       — Томми, я ручаюсь, — говорит она. — Пять минут, да?       — Конечно, — врёт Илья и не краснеет. — Одна нога здесь, другая — там.       — Хорошо, хорошо, — говорит Том, сдаваясь. — Если через пятнадцать минут тебя там увидят — мы тебя не знаем. Понял?       — Понял. — Илья улыбается самой обаятельной улыбкой, на которую способен. — Спасибо, мужик. Ты настоящий друг.       Илья поворачивается к Меган, оценивающе окидывая её взглядом. Невысокий рост, копна рыжих завитков, пухлые губки, миловидное лицо. Симпатичная девчонка, что уж.       — А тебе, Меган из Ванкувера, отдельное спасибо. Моя маленькая спасительница.       — Пожалуйста, Илья!       Он уже делает шаг к турникету, но останавливается, будто вспомнив что-то важное.       — Слушай, — говорит он, поворачиваясь обратно. — Дай мне свой номер.  Ну, чтобы я знал, кому писать, когда буду в Ванкувере в следующий раз.       Меган смотрит на него округлившимися от шока глазами. Кажется, что она сейчас завизжит, но девушка берёт себя в руки — почти — и быстро начинает шарить по карманам в поисках ручки. Находит стикер, записывая номер на бумаге. Пальцы дрожат так, что цифры выходят кривыми.       — Вот, — протягивает она срывающимся голосом.       Илья берёт стикер и улыбается ей напоследок:       — Пока, Меган.       Он проходит через турникет, более не оборачиваясь. Слышит за спиной, как скрипит стул, на который тяжело Меган опускается.       И буквально через секунду — приглушённый, но отчётливый возглас:       — Ебать, Томми!

○○○

      Хватает трёх ударов в дверь, когда появляется на пороге в чёртовой красной пижаме в черно-зелёную клетку, словно сошёл с рождественской киноленты прямо Илье в руки. Штаны чуть длинноваты, гармошкой оседают на щиколотках, футболка на несколько размеров больше — болтается и сползает на плечах, открывая острую линию ключиц.       — Миленько, — хрипло комментирует Илья, и — ох — он действительно имеет это в виду. — Мамочка подарила?       — Да. Другая в стирке.       — Дай угадаю, у тебя есть такая же?       — Синяя.       — Господи.       — Ты идиот, — бормочет Шейн, качая головой. — Давай, входи уже, пока никто не увидел.       Илья переступает порог, и комната встречает его таким же скудным убранством, что и его собственная. Но пахнет здесь всё иначе. У Ильи недостаточно ольфакторного опыта, чтобы разобрать концентрированный аромат на верхние, сердечные и базовые ноты — смесь чего-то свежего, чуть сладковатого и такого знакомого.       Илья делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Здесь всё пахнет Шейном.       — Как ты вообще сюда попал? Я думал, ты шутишь.       — Как это вы называете...  — задумывается Илья. — Природное обаяние?       Шейн переминается с ноги на ногу, жестом приглашая Илью присесть на крошечный диван у стены. Сам же садится на противоположный конец — максимально далеко, учитывая габариты двух профессиональных хоккеистов — и скрещивает руки на груди.       — Я мог бы и пожаловаться на систему безопасности в деревне, —  хмурится Шейн. — Любой желающий может проникнуть на территорию без пропуска, подвергая...       — Холландер.       — Что?       — Заткнись.       — Ты невыносим.       — Я обаятелен.       — Это одно и то же, — усмехается Шейн. — Чем займёмся? Я свободен до второй половины дня.       У Ильи есть минимум три предложения, как бы они могли провести это время с пользой, и ни одно из них не заканчивается ничем хорошим. Он прикусывает нижнюю губу от досады.       — Предлагаю выпить пива и посмотреть фильм. Я много уже пропустил?       — Не особо, — говорит Шейн, включая звук на телевизоре. От пива он, правильный и скучный, отказывается. Илья не настаивает. — Там какой-то мужик с когтями всех бесит, а девочка боится к нему прикасаться.       Илья неверяще выдыхает и прижимает пальцы к губам, скрывая улыбку:       — Ты серьёзно никогда не видел «Людей Икс»?       — А должен был?       — Это же классика.       Шейн пожимает плечами, и футболка сползает, обнажая плечо — гладкую кожу, под которой угадывается твёрдый контур дельтовидной мышцы. Илья смотрит ровно полсекунды, но этого хватает, чтобы выдать себя с потрохами. Шейн перехватывает его взгляд — и не отворачивается.       Илья сдаётся первым. Переводит взгляд на экран, делая глоток пива, достаточно большой, чтобы утопить в нём наваждение.       — Я больше по хоккею, — говорит Шейн. — И по документалкам про животных.       — М-м.       — Да. По Discovery. Там про львов, про медведей... — Шейн воодушевляется, поворачиваясь к Илье всем телом, и диван предательски скрипит, сокращая расстояние между ними. — Ты знал, что у белых медведей чёрная кожа?        — Что? — Илья неосознанно двигается к нему, и они оказываются намного ближе.       — Тёмные цвета всегда поглощают солнечный свет лучше, чем светлые. Благодаря чёрной коже белые медведи лучше сохраняют тепло при минусовых температурах. Также в чёрной коже много меланина, который защищает животных от повышенного уровня вредного ультрафиолета в Арктике.       — Круто, — выдыхает Илья, ёрзая бёдрами на дешёвом поролоне. Он понял лишь половину из сказанного. — Ты чудак, Холландер.       — Это плохо? — спрашивает Шейн так, будто ему правда важно знать.       Хочется сказать «прекрасно». Хочется сказать «ты самый неоднозначный человек, которого я встречал, и я хочу слушать тебя вечно». Вслух Илья произносит:        — Это забавно.       Шейн довольно улыбается, веснушки привычно проявляются под румяной кожей, и отворачивается к телевизору. Их плечи неизбежно соприкасаются в этом крошечном пространстве. Илья на мгновение замирает, ощущая его тепло, но делает вид, будто не обращает никакого внимания, продолжая неторопливо пить из бутылки и смотреть на экран с таким выражением лица, словно прямо сейчас в нем откроются какие-то сакральные знания или весь смысл его жизни.       Внутри — короткое замыкание. Провода, по которым должен бежать ток, оголились — и теперь хлещут по голым нервам, высекая искры прямо под кожей. Вспышка — и темнота. Вспышка — и снова темнота. Ни одной целой цепи, ни одного стабильного сигнала — только хаотичные разряды, от которых дёргаются мышцы и не получается вдохнуть ровно.       — Тебе удобно? — внезапно интересуется Шейн. Он смотрит на него в упор — тёмные глаза в сером мраке комнаты кажутся почти чёрными.       — Задница затекла, — жалуется Илья. — Ужасный диван.       Он упирается ладонями в продавленную обивку и приподнимается, чтобы хоть немного размять затёкшие мышцы. Диван проседает под Шейном, перекашиваясь от резкой смены веса. Шейн смещается под нажатием, почти неуправляемо, повинуясь законам физики и ветхости мебели. А когда Илья опускается обратно, Шейн впечатывается в его тело.       — Прости, — бормочет Шейн.       — Всё нормально.       Нихрена не нормально.       Теперь, когда Шейн рядом — вплотную касаясь бёдрами его бёдер, прижимаясь плечом к его плечу, — его запах врывается в лёгкие с каждым вдохом, оседает на языке, путается в мыслях. Хочется вдохнуть глубже. Уткнуться носом в изгиб шеи, туда, где пульс бьётся ближе всего к поверхности.       Илья хочет забыть, где заканчивается он и начинается Шейн. Провести подушечками пальцев по выпуклым ключицам, таким острым под мягкой кожей. Очертить линию плеча, широкого, сильного, напряжённого сейчас от старательно сдерживаемого дыхания. Дотронуться до края этой чёртовой клетчатой футболки, которая сидит на Шейне так, будто создана для того, чтобы её стянули за ненадобностью.       Он сжимает свободную руку в кулак и прячет под бедро.       — Почему он такой злой? — спрашивает Шейн. Он смотрит на экран, где Росомаха стоит в тени, наблюдая за Джин. Взгляд у Логана тяжёлый, голодный, обречённый. — Мудак какой-то.       — Потому что он одинок, — Илья рад отвлечься от непрошенных мыслей. — Его нельзя убить. Ему уже под двести лет. Он потерял всех любимых.       — Всех? — переспрашивает он тихо.       — Ага. У него быстро заживают раны...       — Регенерация, — подсказывает Шейн.       — Да, спасибо, Шейн. Регенерация. Он живёт вечно. А те, кого он любит — умирают. Стареют, болеют, гибнут. И он остаётся один в этом мире. Снова и снова.       — То есть ты хочешь сказать, что это оправдывает его поведение?       — Наверное. Он уверен: если никого не впускать в свою жизнь, то никого не придётся терять.       Шейн медленно поворачивает голову, склоняясь к нему. Их лица теперь разделяют сантиметры. В мерцании телевизора его глаза кажутся почти чёрными, бездонными, и Илья видит в них своё отражение.       — Это грустно, — сокрушённо говорит Шейн. — Представь: ты огромный мужик, который может разорвать мир голыми руками, но не способен принять то, что тебе предлагают.       — Я не понимаю.       — Он отталкивает от себя людей, даже если кто-то готов остаться.       Илья смотрит в его тёмные пронзительные глаза, и чувствует себя обнажённым.       — Может, он боится, — шепчет Илья.       — Чего?       — Что если позволит — они увидят, какой он на самом деле. И уйдут.       На экране Логан просит Джин прочитать его мысли: «Ну же. Прочти мои мысли». Джин отказывается: «Я бы предпочла не делать этого». Логан подкалывает: «Боишься, что тебе понравится?». Она отвечает: «Сомневаюсь».       — А если не уйдёт? — Шейн не отводит взгляд, гипнотизируя Илью. Его рука, лежавшая на колене, чуть заметно двигается — теперь их пальцы разделяет миллиметр.       Сердце Ильи пропускает удар. Потом ещё один, в диком ритме разгоняясь так, что, кажется, его слышно во всей комнате.       — Тогда он пожалеет, что так долго ждал, — хрипит Илья.       Их пальцы соприкасаются. Мизинец Ильи касается мизинца Шейна — легко, почти невесомо, будто пробуя, разрешено ли. К счастью — или, блять, несчастью, — Шейн не предпринимает попыток отстраниться. Он шумно выдыхает, поспешно отворачиваясь к экрану. Илья успевает заметить влажный блеск в его глазах.       — Поэтому я смотрю документалки, — фыркает Шейн, возвращая себе непринуждённый вид. — Там нет драм.       — То есть фильмы, где львы убивают других львов, чтобы захватить власть — это не драма?       —  Это другое. Природа — это борьба за выживание, а люди сами себе придумывают проблемы.       — Ага, — тихо говорит Илья. — Сами.       Время течёт иначе. Минуты превращаются в дыхание. Часы — в смену кадров на экране. Фильм заканчивается — начинается новый. Илья не запоминает название.       Глаза слипаются. Практически бессонная ночь, проигранный матч, разговор с братом, этот бесконечный день — всё складывается в одну тяжёлую, давящую усталость, которая наваливается разом. Голова тяжелеет. Илья не контролирует это — в какой-то момент его затылок касается плеча Шейна, щекой прижимаясь к пижамной ткани. Илья чувствует, как под его щекой бьётся пульс Шейна — часто, сильно, беспокойно. Его рука, всё ещё лежащая на собственном колене, неторопливо сдвигается, обеспечивая ему комфорт. Илья чувствует, как прохладная ладонь ложится поверх его плеча.       Илья хочет улыбнуться. Хочет сказать что-то глупое, но темнота упорно тянет его на дно. Последнее, что он запоминает, — как Шейн осторожно, едва касаясь, утыкается носом в его макушку.