Орден Тернового Плаща

Дни в Сидонии текли для Ли Минхо словно густой, приторный мёд медленно, удушающе сладко. Солнце, которое местные воспевали как благословение, было для него навязчивым, слепящим оком, выискивающим каждую щель в душевных доспехах. Воздух, пропитанный ароматами жасмина, морской соли и человеческих испражнений миллионного города, казался ядовитым. Он задыхался в этой роскошной тюрьме, где даже тени были мягкими и не скрывали в себе стали. Его покои в Изумрудном Дворце были просторны, залиты светом и украшены с немыслимой для севера расточительностью. Фрески с изображениями богов и героев, шелковые драпировки, позолоченная мебель, всё это кричало о богатстве, но было лишено мощи. Здесь не чувствовалось грубой, первобытной силы Гримвитера, не слышалось скрежета камня о камень, не веяло ледяным обещанием вечности. Здесь всё было тленным, хрупким, предназначенным для услады, а не для выживания. Он стоял у окна, сжимая в руке подоконник из полированного мрамора. Пальцы, привыкшие ощущать шершавый, живой холод базальта, скользили по гладкой, тёплой поверхности с отвращением. Внизу, в садах, резвились младшие сестры. Мирия и Тереза, словно мотыльки, порхали среди цветущих кустов, их смех, звонкий и беззаботный, долетал до него приглушённым эхом. Он наблюдал за ними, и в холодном сердце шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее умиротворение. Их радость была единственным островком привычности в этом море чуждой неги. Они адаптировались, как молодые животные, принимая солнечное пленение как дар. Частично это успокаивало его. Их счастье было активом, признаком жизнестойкости их крови. Но это спокойствие было хрупким, как ледяная корка над пропастью. Илария, своими постоянными, настойчивыми попытками «образумить», безжалостно раскалывала его. Дверь в его покои тихо отворилась, и он, не оборачиваясь, узнал её лёгкие, почти неслышные шаги. — Минхо, — голос прозвучал осторожно, словно она боялась спугнуть дикого зверя. — Мы должны поговорить. — Мы всегда «должны» поговорить, матушка, — холодно отозвался он, продолжая смотреть в окно. — И разговор всегда об одном. О будущем, о наследнике, о «счастье». — Это не только о счастье! — в голосе вновь зазвучали нотки отчаяния, которые он так презирал. — Это о выживании нашей династии! Ты видел двор. Ты видел, как на тебя смотрят лорды. Для них ты диковинный зверь с севера. Брак с Хеленой укрепит твою легитимность. Их Золотой Флот, их торговые пути… Это сила, Минхо. Сила, которую не нужно добывать мечом. Он резко повернулся. Золотисто-зелёные глаза вспыхнули в полумраке комнаты. — Сила? — он изрёк слово с ледяным презрением. — Ты называешь силой эту позолоту и эти улыбки, скрывающие дрожь? Истинная сила не нуждается в легитимности, дарованной браком с юной девицей. Истинная сила заставляет мир склониться самому. Как завещал отец. Avere via, na teme via. — Твой отец… — Илария закусила губу, сдерживаясь. — Твой отец правил скалами и льдом. Ты же можешь править миром! Но для этого тебе нужны союзники, а не рабы! — Все они рабы, матушка. Одни рабы страха, другие рабы золота. Разница лишь в ошейнике. — Он подошёл ближе, и его тень накрыла её. — И не говори мне, как править. Я — Rhon San Valeria. Я — Орден. Я не буду носить маску ласкового супруга для этих… солнечных червей. Голос не повышался, но в нём звучала такая концентрация ярости, что Илария невольно отступила на шаг. Она видела, как напряглись его скулы, как сжались кулаки. Он сдерживался изо всех сил, и это пугало её больше, чем открытый гнев. Это было похоже на тишину перед ударом вулкана. — Они пригласили нас на охоту завтра, — тихо сказала она, опуская глаза. — В своих заповедных лесах. Это будет хорошей возможностью… — Возможностью чего? — перебил он. — Понаблюдать, как они гоняют беззащитных оленей? Или, может, я должен восхищаться их утончёнными луками и стрелами? — Он фыркнул. — Оставь меня, матушка. Твои речи лишь растрачивают моё терпение. Женщина ушла, поникшая, сражённая очередной битвой, которую проиграла, даже не успев начать. А он остался стоять посреди роскошных покоев, чувствуя, как стены смыкаются вокруг него. Ему нужен был выход. Ему нужна была разрядка. Этой удушающей маске благородства, этим бесконечным переговорам и церемониям требовался противовес. Ему требовалось напомнить себе, кто он, прикоснуться к той грубой, тёмной части своей души, что томилась здесь в заточении. И выход нашёлся, не через официальные каналы, а через шёпот, просочившийся сквозь позолоту, через намёки, переданные одним из его рыцарей, чьё чутьё на подобные места было столь же острым, как и на засады. Той же ночью, сменив ненавистные лёгкие одежды на свой привычный чёрный доспех и плащ, он в сопровождении двух верных воинов Тернового Плаща покинул дворец. Их провёл через лабиринт боковых улочек молчаливый слуга, подкупленный золотом, единственным языком, понятным в этом городе без перевода. Их целью был не самый известный, но, как уверяли, самый… специализированный бордель Сидонии, носивший изящное название «Сады Афродиты». Он располагался в богатом квартале, но без вычурной показной роскоши. Высокая стена, неприметная дверь из тёмного дерева. Постучав условным сигналом, их впустили внутрь. Атмосфера внутри была густой, томной и двусмысленной. Воздух был пропитан тяжёлыми ароматами пачули, сандала, мускуса и чего-то сладкого, возбуждающего, возможно, опиума или экзотических цветов. Вместо яркого света здесь царил мягкий, приглушённый полумрак. Золотые светильники в форме обнажённых нимф и фавнов отбрасывали дрожащие блики на стены, обитые бархатом. Повсюду были разбросаны низкие диваны, оттоманки, груды шёлковых подушек. Слышался тихий смех, шёпот, звон бокалов. Здесь царила культура телесных утех, доведённая до изящного, почти что художественного уровня. Минхо стоял посреди этого царства чувственности, как инопланетный пришелец. Чёрный, аскетичный облик, холодная, хищная осанка резко контрастировали с мягкой, расслабленной обстановкой. Он чувствовал себя чужим, но на сей раз желанным чужим. Здесь его взгляд, полный оценки и скрытой угрозы, был не оскорблением, а частью игры. К нему подошла хозяйка заведения, зрелая женщина с умными, пронзительными глазами и усталой улыбкой. Она что-то лязгнула на местном наречии, но, увидев неподвижное лицо, жестом пригласила пройти в более просторный зал. Именно здесь где в нишах стояли мраморные статуи, запечатлевшие пик страсти, а в воздухе витал пьянящий аромат, ему начали представлять «ассортимент». Юноши и девушки, почти дети, цветущие и прекрасные, как сады Аурелии. Их выводили по одному, они кланялись, встречали его взгляд кто с робостью, кто с вызовом, кто с профессиональным соблазном. Он смотрел на них, как смотрел бы на отборный скот на рынке Гримвитера, ища в их глазах то, что питало его душу, искру страха, животный ужас перед неведомым, перед его холодной, чужеродной силой. И вот, когда взгляд, скользя по шеренге тел, начал затуманиваться от скуки и презрения, внимание привлекло движение у дальней арки. Из-за тяжёлой бархатной занавеси, словно тень, возник он. Тот самый оруженосец и переводчик. Дерзкий юнец, чьи слова жгли его гордость сильнее, чем пламя кузницы. Он был одет не в ливрею слуги, а в простые, но элегантные одежды из тёмно-зелёного шелка, облегавшие его стройное, но крепкое тело. Чёрные, как смоль, глаза смотрели на Минхо без тени удивления, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Казалось, он не только ожидал этого визита, но и был его инициатором. Минхо замер. Всё внимание сфокусировалось на этой фигуре. Ярость, которую он с таким трудом подавлял все эти дни, вспыхнула в нём с новой, ослепительной силой. Он почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются, вспоминая вес несуществующего клинка. Он впился в Джисона взглядом, пытаясь мысленно раздеть его, разломать, ощутить под своими пальцами хруст тех самых костей, о котором он мечтал. Парень же, казалось, наслаждался этим немым спектаклем. Он бесшумно, с кошачьей грацией, приблизился. Не шёл прямо, а как бы обтекал пространство, описывая вокруг Минхо плавную дугу. Движения были неестественно легки и бесшумны, словно у существа, не знающего тяжести собственного тела. — Salve, Domine, (Приветствую, Повелитель,) — тихо произнёс он на языке Ордена, голос был низким и бархатистым, без тени прежней дерзости, но с оттенком фамильярности, который раздражал не меньше. —  Audivi, noster humilis habitaculum dignatus est altissimo adventu. (Я слышал, наша скромная обитель удостоилась высочайшего визита.) Минхо не ответил, лишь следил за ним. Джисон, не смущаясь молчания, завершил свой круг, оказавшись сбоку от него, почти касаясь его плеча. Он скользнул взглядом по фигуре короля, оценивающе, почти профессионально. — Tu es hic pro… quietus? Pro oblivio? Aut pro… alio? ( Ты здесь для… покоя? Для забвения? Или для… иного?) — он сделал крошечную, многозначительную паузу. Прежде чем Минхо успел отреагировать, Джисон мягко, почти невесомо, провёл кончиками пальцев по его спине, от плеча к талии. Это было быстро, мимолётно, но Минхо вздрогнул, как от удара током. Это прикосновение было не вызывающим, а изучающим, словно оценка качества ткани или темперамента животного. — Напряжение… — прошептал Джисон, уже на международном языке, словно делясь диагнозом. — Оно сковало тебя, господин, как стальные тиски. В таких условиях даже самый изысканный нектар покажется отравой. Отступил на шаг, и лицо снова озарилось той самой ясной, открытой улыбкой, которая так не вязалась с обстановкой. — Позволь же мне, как старшему помощнику этого скромного заведения, лично представить тебе наш… цветник. Я знаю характер каждого бутона. И я уверен, что смогу найти то, что утолит именно твою жажду. Минхо наконец обрёл дар речи. Его голос прозвучал хрипло, сдавленно, словно камень, перекатывающийся в глубине ущелья. — Ты… здесь хозяин? — Один из, — легко поправил Джисон. — В далёком прошлом я и сам был частью «товара». Теперь же я помогаю новым цветам раскрыться и учу их, как дарить гостям удовольствие. Вне зависимости от… сложности запроса. В глазах мелькнуло что-то тёмное. Он понимал природу Минхо лучше, чем кто-либо другой в этом солнечном королевстве. Он видел не короля, не жениха принцессы, а голодного зверя в золочёной клетке. — Итак, — Джисон жестом указал на группу юношей и девушек, застывших в почтительных позах. — Позволь начать экскурсию. Он подошёл к хрупкой девушке с волосами цвета воронова крыла и огромными, испуганными глазами. — Люсинда. Её страх самый чистый, самый острый нектар. Он подобен горному роднику. Многие ценят именно эту… первозданную дрожь. Затем он перешёл к статному юноше с золотистой кожей и вызывающим взглядом. — Ариэль. Он ненавидит каждого, кто к нему прикасается, но эта ненависть часть услуги. Она придаёт его ласкам особую, жгучую остроту для тех, кто ценит преодоление. Он двигался дальше, описывая каждого, как знаток описывает вина. Одна могла петь, и её песня доводила до экстаза. Другой владел искусствами акробата и мог принять любую позу. Третий был обучен массажу, снимающему любое напряжение. Минхо слушал и ярость понемногу сменялась ледяным, сосредоточенным интересом. Этот Джисон был не просто дерзок. Он был проницателен. Он видел его голод и предлагал именно ту пищу, которую он искал, пищу из страха, власти и унижения. Наконец, Минхо поднял руку, прерывая его. Взгляд упал на пару, стоявшую в стороне: юношу лет семнадцати, бледного, почти прозрачного, с большими синими глазами, полными немого ужаса, и девушку его же возраста, хрупкую, с дрожащими руками и губами. В их глазах был тот самый, животный, чистый страх, который он искал. Тот страх, что напоминал ему о доме, о его власти, о его сути. — Ili. (Они.)— коротко бросил он, указывая на них. Джисон проследил за взглядом, и на губах вновь появилась та же усмешка. — Отличный выбор, Domine. Лео и Лилия, они… новы. Их страх ещё не стал рутиной. Он свеж, как первый снег, или как первая кровь. Он щёлкнул пальцами, и пара, вздрогнув, послушно подошла ближе. Джисон наклонился к ним, что-то тихо прошептал на их родном языке. Они побледнели ещё больше, но кивнули. — Комната «Хрустальных Слёз» ждёт вас, — объявил Джисон, снова обращаясь к Минхо. — Она оборудована всем необходимым для… полного погружения. Я лично прослежу, чтобы вас никто не потревожил. Он проводил их до двери, скрытой за тяжёлым гобеленом. Перед тем как войти, Минхо на мгновение задержался и обернулся. Взгляд снова встретился со взглядом Джисона. — Tu… ra mori, servus. (Ты… умрёшь, слуга.) — тихо, но отчётливо произнёс он. Джисон не смутился, склонился в изящном, почти театральном поклоне. — Omnes mori, Domine. Sed antea… vivamus. (Все умрут, Повелитель. Но прежде… давайте жить.) — парировал он. Дверь закрылась, оставив Джисона одного в зале. Усмешка с лица не спала. Он достал из складок одежды маленький, изящный кинжал и повертел его в пальцах, наблюдая, как свет играет на лезвии. — Охотишься на зверя, нужно самому стать ловцом, — прошептал он про себя на аурелийском наречии. — Посмотрим, Повелитель, чья жажда окажется сильнее. Твоя к крови, или моя к игре. А за дверью, в комнате «Хрустальных Слёз», где стены были увешаны зеркалами, а на низком ложе лежали шёлковые верёвки и шёлковые же плети, Ли Минхо наконец-то сбросил маску. И в бледных, испуганных глазах двух юных созданий он вновь увидел своё подлинное отражение не благородного жениха, не гостя из диких земель, а Короля Могущественной Крови, для которого страх был единственной истинной валютой, а боль единственным знаком жизни.