Орден Тернового Плаща

Путь из солнечной Сидонии обратно на суровый север занял пару месяцев. Флот Аурелии, состоящий из трёх величественных каравелл с позолоченными носовыми фигурами и атласными парусами, казался лебединой стаей, плывущей в пасть левиафана. Воздух, поначалу тёплый и влажный, с каждым днём терял своё щедрое тепло, становясь прохладным, а затем и откровенно холодным. Для аурелийцев это было сущим испытанием; они кутались в подбитые мехом плащи, подаренные гостеприимными хозяевами, и с тоской смотрели на исчезающий за горизонтом лазурный берег. Для обитателей Гримвитера же это было возвращением домой. Ледяные бризы были для них родными объятиями. Корабль, на котором плыл Ли со своей свитой, носил гордое имя «Северный Шип». Он был самым крупным и самым мрачным судном в небольшой флотилии, тёмный дубовый корпус, лишённый каких-либо украшений, кроме чёрного вымпела с золотым терновым венцом, словно впитывал в себя окружающий свет. Паруса были не белыми, а свинцово-серыми, цвета надвигающейся бури. Свадебные торжества в Сидонии остались позади, яркий, шумный, душный кошмар. Обмен кольцами, церемониальные клятвы, пир, длившийся до рассвета... Минхо прошёл через всё это с каменным лицом, исполняя роль марионетки в этом представлении для южных червей. Новая «супруга», принцесса Хелена, сияла и улыбалась, но её глаза, эти большие, голубые озёра, выдавали затаённый ужас. Он видел, как её пальцы дрожали, когда он по обычаю взял её руку для танца. Слышал, как сбивалось её дыхание, когда холодный взгляд скользил по ней. Он игнорировал её с таким мастерством, что это было почти искусством. Она была невидима для него, пустое место в его мире, необходимое, но незначительное приложение к выгодному договору. Внимание, ярость и леденящий интерес был прикован к другому. К тени, что неотступно следовала за принцессой. Тому самому оруженосцу, переводчику, а по сути шлюху и дерзкому хаму, чьё существование стало занозой в его гордыне. Хелена, с наивностью, достойной жалости, упросила взять его с собой, ссылаясь на его познания в языках и медицине, которые могут пригодиться в суровых северных землях. «Для спокойствия души», — говорила она. Минхо дал своё молчаливое согласие, и в золотисто-зелёных глазах вспыхнул огонёк, который мог бы предупредить кого угодно, кроме ослеплённой горем матери и её наивной дочери. Он уже мысленно рисовал картины того, как будет развлекаться с этим наглецом в подземельях Гримвитера. Как заставит его молить о смерти, которую так легко подарит. Мысль об этом согревала холоднее, чем любое пламя. Их каюты на корабле располагались на корме. Апартаменты Минхо просторные, но аскетичные, как и подобает воину. Хелена и её фрейлины в соседних, более уютных помещениях. Джисон же ютился в тесной каморке рядом с каютой принцессы, формально чтобы быть всегда наготове. Дни в море текли однообразно. Свинцовое небо сливалось со свинцовыми волнами. Ветер гудел в такелаже, напевая северные песни. Минхо большую часть времени проводил в своей каюте, изучая карты или предаваясь мрачным размышлениям. Изредка он выходил на палубу, чтобы вдохнуть полной грудью стремительно холодающий воздух. Он был одет в свой привычный чёрный дублет. Чёрные волосы были убраны в строгий пучок, открывая лоб и хищные черты лица. На левом плече, поверх одежды, был пристёгнут «Золотой Шип» поблёскивавший тусклым металлическим светом в редкие моменты, когда солнце пробивалось сквозь облака. Именно во время одной из таких прогулок, глубокой ночью, когда большинство пассажиров и команды спали, а на палубе несли вахту лишь несколько окоченевших от холода матросов, он и столкнулся с ним. Ночь была безлунной. Только бесчисленные звёзды, холодные и безжалостные, как осколки льда, усыпали бархатный полог неба. Их свет отражался в тёмной воде, создавая иллюзию, будто корабль плывёт сквозь космос. Воздух был обжигающе холодным, он обжигал лёгкие, но для Минхо это было бальзамом после удушающей жары юга. Ветер свистел в ушах, завывая в такелаже, словно призраки, пойманные в сети. Он медленно прошёлся по палубе, сапоги с глухим стуком отдавались по мокрому дереву. Смотрел на воду, на далёкие огни других кораблей их маленькой флотилии, и чувствовал, как ярость, сжатая в тугой комок в груди, понемногу начинает расслабляться в объятиях родного холода. На самой корме, на возвышении, у рулевого штурвала, который сейчас был закреплён, сидел Джисон. Он был один, фигура, закутанная в тёмный, неброский плащ, почти сливалась с тенями. Он сидел, откинувшись на сложенные на борту руки, и смотрел в небо. Его лицо, освещённое лишь звёздным светом, казалось бледным и отрешённым. Глаза были полузакрыты, будто он дремал или просто наслаждался одиночеством и шумом волн. Минхо замедлил шаг. Пальцы непроизвольно сжались. Вся та ярость, что поутихла, вспыхнула с новой силой. Он подошёл бесшумно и остановился в паре шагов от него, не дыша, изучая. Он не трогал его, не подзывал, просто стоял, излучая такую концентрацию холода и угрозы, что даже спящий должен был её почувствовать. Прошло несколько секунд, наполненных лишь рокотом волн и завыванием ветра. И тогда, не открывая глаз, Джисон заговорил. Его голос был тихим, почти шёпотом, но он прозвучал с поразительной чёткостью, прорезав ночной воздух, как лезвие. — Salve, Rhon San Valeria. Te mare et sidera ad somnum vocant? An... solitudinem meam infestam facere venisti? (Приветствую, Король Могущественной Крови. Море и звёзды зовут тебя ко сну? Или... ты пришёл потревожить моё одиночество?) Минхо вздрогнул, не столько от слов, сколько от тона. В нём не было ни страха, ни подобострастия. Была лёгкая, почти ленивая насмешка. Та самая, что обжигала в садах Сидонии. Молчание было гуще ночи. Джисон медленно открыл глаза. В звёздном свете они казались бездонными, чёрными, как сама пустота между светилами. Он повернул голову, и взгляд скользнул по фигуре Минхо, с головы до ног, оценивающе, будто рассматривал диковинный экспонат. — Tacitus es? (Ты нем?) — продолжил он, и на губах играла та самая усмешка, что сводила Минхо с ума. — Aut... lingua tua te dereliquit, postquam tot verba inania in terra mea effudisti? Verba de ordine, de valer, de timore... Nunc, in vera nocte, silentium invenisti? Ironicum, nonne? (Или... язык покинул тебя, после того как ты излил столько пустых слов на моей земле? Слова о порядке, о силе, о страхе... Теперь, в истинной ночи, обрёл молчание? Иронично, не правда ли?) Это было слишком, слова, произнесённые на его же, сакральном языке Ордена, языке власти и силы, были осквернением. Минхо почувствовал, как по спине пробежала знакомая ледяная змейка гнева. Рука метнулась вперёд, чтобы вцепиться в воротник Джисона, чтобы прижать к деревянному борту и заставить замолчать раз и навсегда. Но Джисон не был там, где он должен был быть. Его движение было столь же быстрым, сколь и неестественно плавным. Он не отпрянул, не уклонился. Сместился в сторону, словно тело было дымом, а не плотью. Рука Минхо схватила пустоту, с силой, способной раздробить кость. Он чуть не потерял равновесие от собственного порыва. Джисон же, будто не делая ничего особенного, мягко встал на ноги. Он был чуть ниже Минхо, но осанка и уверенность делали его равным. — Cave, Rhon, (Осторожней, Король,) — сказал он мягко, как учат ребёнка. — Mare est instabile, et ira tua te in profundum mittere potest. Nemo hic est qui te extrahet, praeter me... et ego non sum certus an vellem. (Море нестабильно, и твой гнев может отправить тебя в пучину. Никого нет здесь, кто вытащил бы тебя, кроме меня... и я не уверен, что захотел бы.) Минхо выпрямился, грудь вздымалась от ярости. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Он ненавидел его, но вместе с ненавистью, сквозь неё, пробивалось другое чувство, острое возбуждение. Какой-то странный, извращённый интерес. Как он смеет? Кто он такой, чтобы так с ним говорить? — Tu mori, servus, (Ты умрёшь, слуга,) — прошипел Минхо, голос был низким и хриплым, как скрежет камней. — Mori lente et cum dolore. Ista es promissa mea. (Медленно и с болью. Это моё обещание.) Джисон рассмеялся. Звук был тихим, но насмешливым, как шелест ядовитых листьев. — Semper cum promissis mortis, Domine, (Вечно с обещаниями смерти, Повелитель,) — парировал он. — Nonne es fessus? Nonne aliam notam in corde tuo invenire potes? Aliquid... calidius? (Тебе не надоело? Не можешь найти другую ноту в своём сердце? Что-то... более тёплое?) Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. Минхо чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с запахом морской соли и чего-то неуловимого, пряного. — Cur non me iam necas? (Почему бы тебе не убить меня прямо тут?) — Джисон наклонил голову, чёрные глаза впились в золотисто-зелёные. — Hic et nunc. Nemo videbit. Nemo impediet. Tantum tu... et ira tua. Aut... — он сделал театральную паузу, — ...times, ne non satis valeris?  (Здесь и сейчас. Никто не увидит. Никто не помешает. Только ты... и твой гнев. Или... ты боишься, что не достаточно силён?) Этот вопрос произнесённый с убийственной мягкостью, повис в воздухе между ними. Минхо почувствовал, как что-то щёлкает внутри него. Какая-то последняя преграда рухнула. Его рука снова рванулась вперёд, на этот раз не чтобы схватить, а чтобы ударить. И снова промахнулся. Джисон отклонился, его плащ взметнулся вокруг него, как крылья летучей мыши. — Stulta est ira sine ratione, (Глуп гнев без причины,) — произнёс он, и в голосе впервые прозвучала не насмешка, а нечто вроде... скучающего поучения. — Et tu, Rhon San Valeria, es plenus stultae irae. Putesne me esse tantum servum stultum? Putesne me non scire quid mihi in tua arce petra expectat? (А ты, Король Могущественной Крови, полон глупого гнева. Неужели ты думаешь, что я просто глупый слуга? Неужели ты думаешь, я не знаю, что ждёт меня в твоей каменной крепости?) Он отступил на шаг, выходя из зоны досягаемости. — Venio tamen. Cur, si tam sapiens esse me putas? (И всё же я еду. Почему, если ты считаешь меня таким умным?) Минхо не нашёл, что ответить. Этот человек... это существо... говорило с ним не как с королём, а как с непослушным ребёнком. И самое ужасное было то, что та часть, что наслаждалась страхом Феликса, та, что чувствовала странный трепет от прикосновения Джисона в «Садах Афродиты», находила это... захватывающим. — Tu es — bestia, (Ты — зверь,) — выдохнул Минхо, и в голосе прозвучало не только оскорбление, но и констатация факта. — Bestia quae ludit cum suo domina antequam devoretur. (Зверь, который играет со своим хозяином перед тем, как быть съеденным.) Джисон улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней и самой пугающей за весь разговор. — Omnes sumus bestiae sub cute, Rhon, (Все мы звери под кожей, Король,) — сказал он. — Aliqui tegunt pelle ovis. Aliqui — pelle lupi. Tu... tu non tegis. Et ego... — он развёл руками, — ...similis sum tibi. (Одни прячутся под овечьей шкурой. Другие под волчьей. Ты... ты не прячешься. И я... похож на тебя.) Он снова посмотрел на Минхо, и взгляд стал серьёзным, пронзительным. — Ludo, Rhon. Sed non ludo te cum. Ludo in te. Ludo in igne tuo, in furia tua, in hoc... vacuo, qui in pectore tuo rugit. Et ludus... modo coepit. (Я играю, Король. Но я играю не с тобой. Я играю в тебе. Я играю в твоём огне, в твоей ярости, в этой... пустоте, что ревёт в твоей груди. И игра... только начинается.) С этими словами он совершил тот самый, изящный и насмешливый реверанс, который сводил Минхо с ума ещё в Сидонии. Отступил к трапу, ведущему вниз, в каюты. — Холодает, — бросил он через плечо, уже на международном языке, словно ставя точку в их приватной беседе. — А ты, мой Повелитель, без плаща. Советую вернуться в свою каюту. Желаю тебе спокойной ночи. И он исчез в темноте, шаги бесшумно растворились в скрипе дерева и шуме волн. Минхо остался один на корме. Ветер, казалось, усилился, яростно рванув за полы одежды. Он стоял, вцепившись пальцами в деревянный борт так, что костяшки побелели. В ушах у него звенело от ярости. Тело дрожало от невыплеснутой агрессии. Он мысленно перебирал все способы пыток, которые придумает для этого наглеца. Представлял, как тот будет кричать, молить, как гордая ухмылка сменится гримасой боли. Но сквозь все эти кровавые фантазии пробивался холодный, ясный вопрос, заданный тем самым насмешливым голосом: «Почему бы тебе не убить меня прямо сейчас?» И у него не было ответа. Не было простого, ясного ответа. Он не убил его, потому что это вызвало бы скандал? Возможно. Но он был королём. Он мог бы столкнуть его за борт и сказать, что это несчастный случай. Никто не посмел бы усомниться. Он не убил его, потому что хотел растянуть удовольствие? Да, отчасти. Но была и другая причина. Более тёмная, более сложная. Джисон был вызовом, загадкой. Он был единственным человеком за долгие годы, кто не боялся его. Кто смотрел ему в глаза не с трепетом, а с оценкой. Кто видел в нём не только Короля Могущественной Крови, но и того «зверя», о котором сам же и говорил. И эта игра, в которую, как утверждал Джисон, он играл... она была опасной. Она была оскорбительной, но была... живой. После стольких лет правления, построенного на страхе и подавлении, после лет ледяного одиночества на троне, эта стычка в ночи была первым по-настоящему живым моментом. Минхо с силой оттолкнулся от борта и медленно, тяжёлыми шагами направился к своей каюте. Лицо снова было маской изо льда, но внутри бушевал шторм, куда более яростный, чем любой, что могло поднять море. Он прошёл мимо вахтенного матроса, который, завидовав его, съёжился и потупил взгляд, ощущая исходящую от короля волну холода и гнева. Войдя в свою аскетичную каюту, Минхо захлопнул дверь. Он стоял в темноте, слушая, как корпус корабля поскрипывает, принимая на себя удары волн. Он снова почувствовал то странное возбуждение, смешанное с яростью. Предвкушение. Не только предвкушение мести, но и предвкушение продолжения этой игры. — Ludo in te, — эхом звучали в его ушах слова Джисона. «Я играю в тебе». Минхо подошёл к узкому иллюминатору и уставился в ночь. Где-то внизу, в своей тесной каморке, спал или не спал тот, кто осмелился бросить вызов самому Rhon San Valeria. И пока корабль нёс их обоих к ледяным скалам Гримвитера, Минхо знал одно: прибытие домой ознаменует не конец путешествия, а лишь начало новой, опасной и захватывающей партии. И он должен был решить, будет ли он в этой партии простой фигурой на доске, или же игроком, достойным своего дерзкого противника. А над кораблём, в ледяном безмолвии ночи, звёзды продолжали свой бесстрастный путь, словно зрители на величайшем представлении, готовящемся развернуться в каменных стенах Мрачной Крепости.