Глава 3. Посылка
24 февраля 2026 г., 18:21
Говорит Алиса
Лариса была женщиной большой и влюблённой. По несчастному совпадению её выбор, кому дарить свою не видящую границ любовь, пал на моего отца.
Я не выносила её. Свинота есть свинота, и нечего тут прикрываться высокими чувствами. Я по всем канонам не должна была её любить, эту жирдяйку без чувства гордости. Каждый раз, когда мне приходилось её видеть или сталкиваться с ней в узком коридоре, меня начинало мутить, к горлу подступало гадкое блевотное чувство. Лариса продолжала спать в гостиной, даже после того, как отца забрали. Фотография отца делила тумбочку с несчастным грустным кактусом.
Ларису пускали на свидания, передачки тоже носила она. Ну и пусть катается, если ей от этого легче. Её не бывало дома по два дня. Иногда я представляла, будто поезд сходит с рельсов, и все, кто едут в нем, трагически умирают. Все — безболезненно, а Лариса двое суток лежит, придавленная арматурой, не может встать, смотрит на свои раскинутые гигантские кишки.
Утром я обнаружила Ларису на кухне. По столу вразброс валялась куча продуктов и хозяйственных принадлежностей. Часть из них уже была разложена по целлофановым пакетам.
— Сахар, соль… Мыльце… Встала? — женщина обернулась, чтоб посмотреть на часы. — В такую рань. Тебе ко второму.
— Не могу спать в шуме.
— Хорош мельтешить… Посмотри, может, я забыла что-то?
Я оглядела стол.
— Сигареты. Сигарет нет.
— Точно, — Лариса кивнула. Я услышала, как затрещали её шейные позвонки. — Сгоняй за ними.
Мне хватило пары минут на то, чтобы накинуть куртку и нацепить на ноги кроссовки. Шел снег. Я высунула язык и попробовала пару снежинок.
Потом пошла к ларьку.
— Блок, пожалуйста.
— Паспорт.
— Мне для папы.
Знакомая продавщица подняла мутные глаза, при виде меня мигом прозревшие, и понятливо кивнула:
— Каких тебе? Давно не приходила, я тебя забыла почти.
А я тебя нет. У тебя, старухи, голос как у мужика.
— Каких-нибудь дешёвых, но с фильтром.
Передо мной плюхнулась плотная связка. Я отсчитала монеты и дала их женщине.
— Спасибо.
К моему приходу Лариса распихала оставшиеся продукты по пакетам.
— Надо вытащить сигареты, — сказала она.
— Сама знаю.
Чтоб ты в поезде навернулась и ноги переломала.
Я аккуратно пересыпала их в полиэтиленовый пакет и положила на самый верх. Когда Лариса отвернулась, я аккуратно сжала парочку в ладони и спрятала. На столе остались следы табака. Лариса бережно собрала их в консервную банку и поставила в шкаф. Из таких остатков она делала самокрутки. Ничего не пропадёт.
— Всё. Я пошла.
Лариса подхватила пакеты и направилась к выходу.
— Подожди. Я с тобой.
Когда Лариса в очередной раз отвернулась, я кинула сворованные сигаретки на холодильник за микроволновку. Мы поделили ношу между собой: тяжёлые пакеты взяла Лариса, лёгкие достались мне. Уже было светло, и снег внезапно перестал идти.
Придя на остановку, мы выдохнули. Я спросила:
— Когда следующее свидание?
— Сегодня пойду к начальнику и спрошу. А так… может, месяц подождать.
Месяц — не полгода. Но я напомнила себе, что это для меня это не важно, и для верности тряхнула головой.
— Тебя туда всё равно не пустят, — отрезала Лариса. Да только не о том она переживала.
Я не знала, что обсуждали Лариса с отцом во время встреч. Чутьё, однако, подсказывало, что и я порой становилась темой их разговоров.
В прошлом году я поехала туда с Ларисой. Больше всего говорила она — о том, как много ей приходится решать проблем, как отвратно я одеваюсь в школу, хотя шкаф мой забит вещами, и как она скучает по отцу. Отец спросил меня: «Как дела с учебой?». Лариса снова перетянула на себя вожжи. Она начала жаловаться на то, какие пошли дорогие канцтовары и какой излишне-вычурной стала школьная форма.
В конце концов я оказалась где-то сбоку от стола, а разговор ушёл далеко.
Зато я успела рассмотреть отца. Заключение не шло ему на пользу, но в этом не было ничего удивительного. Он сильно похудел, жёсткие чёрные волосы, которые мне нравилось трогать в детстве, коротко обрили. На лице выделялись скулы и впалые щёки. Я бы, может, могла пожалеть его, не будь я такой бесчувственной.
В конце свидания мы обнялись. Кости затрещали. После Лариса схватила меня за плечо и чуть не бегом заставила выйти на улицу. У меня на ногах были туфли на размер больше, — достались от матери Тимура, — и одна из них потерялась. Её мне вынес сам начальник колонии.
— Осторожней с сигаретами, — сказала я.
Потом наклонилась к пакету и раскрыла его, чтоб поправить продукты и завернуть их хорошенько.
— Ты уверена, что всё это примут?
— Да, — Лариса пожала плечами. — С чего бы им не принять?
— Много же. Ты взвешивала?
— Да.
Я снова оглядела баулы.
— Всё, хватит меня нервировать. Думаешь, я просто так оттуда уйду? Они у меня всё примут.
Посветлело. Я выдохнула — изо рта повалил белый пар. На остановке было пусто, лцжи растаявшего ночью снега покрылись тонкой ледяной корочкой. Я ткнула в одну из них носком кроссовка, раздался треск. Пальцев коснулась холодная вода. Лариса смотрела на меня, крепко поджав губы.
— Кхм… Надень сапоги.
— Автобус едет.
Лариса хотела сказать что-то ещё, но автобус, горячо вздрогнув, остановился прямо напротив нас. Я помогла Ларисе занести пакеты, к ней подбежала кондуктор и грубо заткнула всё под сиденья.
— И все эти проблемы должна решать я, — успела сказать Лариса перед тем, как дверцы закрылись. Да пожалуйста, решай, просил бы еще тебя об этом кто.
Я отошла на некоторое расстояние от бордюра. Автобус тронулся и вскоре исчез за поворотом, оставив после себя густой серый дым.
Я побежала домой и быстро достала спрятанные сигареты. Пробежалась по их жухлым бокам пальцами, аккуратно подхватила, нашарив в тумбочке у Ларисы зажигалку, вышла на прохладную улицу и обхватила сигарету веточками, как суши.
Щелк — поджечь фитиль. И как там? Как обхватить? Вот так… ах, чёрт, губы жгло. Я вдохнула один раз дым, сразу же выпустила его. Он полетел в глаза. Фу, гадость, как так-то? Я долго отплёвывалась от горечи, за это время сигарета дотлела почти что до середины. Я спохватилась и быстро докурила её до основания.
Я долго думала, что делать со второй. В конце концов решила, что раз уж гулять, то на полную, и скурила её вслед за первой. Успела вовремя — как раз в тот момент из подъезда, пошкрябав пол, кто-то вышел. Я не увидела, кто именно — прошмыгнула мимо тела в приоткрытую дверь, чтобы добежать до квартиры и почистить зубы.
_____
В классе стоял невыносимый запах краски. В выходные покрасили стены и потолок, цвет был интересный — и не серый, и не яркий. Я зашла в тот момент, когда кто-то из одноклассников, прислонившись лбом к доске, облизывал её. Стоявшие рядом Марта и Федункевич делали вид, будто их стошнит. — Я выиграл! — сказал парень и отвернулся от стены. Это оказался Авдеев. — Ладно, — сказал Федункевич и протянул ему купюру. — Язык покажи. Авдеев открыл рот, и, какое же счастье, он стоял спиной ко мне! — Фу блин, — скривилась Марта. — Он белый. — Ну да, — согласился Авдеев. — Я же доску лизал. Это прямое доказательство моей победы. Он победоносно оскалился и запихал грубым движением купюру в карман. Федункевич, сложив руки на груди, смотрел на него. Марта, повиснув на его руке, шептала: «Ну не дуйся, ну что ты? В следующий раз ты выиграешь». Я поморщилась. Федук заметил меня и скривил край губы вниз. Я кивнула ему, без уважения, конечно. Лексей еще не пришел. Наша компания сидела на первых партах оконного ряда. Обычно я садилась с Руденко на вторую, а Лексей на первую. Он раскладывал свои вещи по всей парте и соединял два стула в виде скамейки. Строил себе уютное гнёздышко. — Привет, — сказал Дима, выглянув на секунду из телефона. Он все ещё ходил с кирпичиком — без сенсорного экрана и выхода в интернет. Это было что-то вроде условия его родителей, когда они уезжали. Дикость. — Доброго утра. — Ты видела, как Авдеев облизал стены? — К сожалению, да. Руденко беззащитно посмотрел на меня и вдруг начал принюхиваться. Этого ещё не хватало. — Ммм, странно пахнет. — Шла рядом с курильщиком, — сказала я и полезла в пенал за ненужной совершено точилкой. В следующую секунду Руденко исподтишка глянул на меня. Думал, не замечу. Слепая я, что ли? Вид у него был такой, словно он очень сильно хотел что-то сказать. Вот прям до разрыва селезёнки. Я подозревала, что именно, потому старалась не реагировать. Нечего мусолить одну и ту же тему сто раз подряд. У него аж щеки порозовели от натуги. — Давай, вдыхай, — пробурчала я. — А то так и задохнуться недолго. — Что?.. — Дыши, — я развернулась к нему лицом, поймала полурастерянный взгляд, на дне которого, в принципе, плескалось кристально-чистое, ясное понимание. Я прошептала: — Думай, не болтай лишнего. Любое твоё слово может обернуться против тебя же. — Ты говоришь, как адвокат. — Говорю как говорю. Тихо. Я приложила палец к губам, но мне показалось, что этого недостаточно, потому для верности я изобразила, будто закрываю рот на замок. Делать это надо было Руденко, а не мне. Мелочи. Отчаяние редко когда накатывало на меня. За всю жизнь, наверное, раза два, если не меньше. В конце концов, что такое сожаление? Это когда признаёшь свои ошибки, а ошибок я почти никогда не совершала. Что было вчера? Вчера было изливание души. Друзья так джелают. Друзья должны уметь говорить и слушать. Жалеть я буду тогда, когда невозможно будет что-либо изменить. — Послушай, я… — слова застряли в горле. Без сожалений, напомнила я себе, без сожалений. — Я всё сказала, и не надо тыкать меня лицом. — Хорошо. Ладно… Но… — Руденко наклонился и спросил шёпотом. — Федук знает? — Нет. Вот уж точно кому не стоит лезть не в своё дело. Вдруг в дверном проёме появился Лексей. Он заметил, что около доски скопилась куча народу, и привстал на носки, чтоб разглядеть, что там такое. Авдеев, напротив, начал вылезать из толпы, отряхивая руки от мела. — Что у вас тут происходит? — спросил Лексей, приземлившись на своё место. До начала урока я сидела в наушниках. В один момент я почувствовала, что в затылок мне прилетело что-то твердое. Я обернулась, увидела, как Данила сидел и держал в руках скомканную бумажку. Он увидел меня и залепетал: «Это не я, это не моё», но оно и так понятно. На том конце класса стоял Федункевич с трескающимся около губ лицом. Я плотно скомкала бумагу и кинула в него снежок. Попало в плечо._____
На физкультуру я переодевалась быстро, а вот Руденко с Лешей маялись неизвестно чем. Мне постоянно приходилось их ждать. Я садилась около мужской раздевалки и начинала теребить завязку на спортивных штанах. Дверь постоянно дергалась. Когда парни её вконец выломают? Если добавить светомузыку, будет казаться, что там подпольное казино. Как назло, первыми вышли Авдеев с Федункевичем. Заметили меня. Авдеев одёрнул Федункевича, он даже словечка мне сказать не успел. К лучшему. В какой-то момент в женскую раздевалку прошла, с огромной курткой под мышкой, Никифорова. Лера была красивой. И высокой. Статная — так лучше сказать. У неё был громкий голос и огромные карие глаза. И ещё шов на животе, который однажды заметили девочки в раздевалке. Они спросили: «Это что?». Лера ответила: «Это от аппендицита», потом кто-то сказал, что от аппендицита таких не бывает, слишком низко и свежо. — Привет, — сказала я, выпрямив позвоночник по стенке. Лера прошла мимо, буркнув «Ага» и исчезла в раздевалке. Наконец, вышли Руденко с Лешей. Прозвенел звонок, мы рванули до спортзала, кто первый. На повороте Руденко завалился набок, и я успела обогнать его, но сама споткнулась в дверном проходе и стёрла себе правое колено. Не помню, кто победил в гонке — вроде всё же Руденко. Ему-то, конечно, с такими длинными ногами легче._____
Авдеев, дружок Федункевича, жуткий позер, в душé эксгибиционист, стянул через голову майку и повис на брусьях. Дима аж вытаращил глаза. Авдеев подтянулся шесть раз, потом спрыгнул на пол с таким видом, будто все мы были у него в долгах. — Швабра! Твоя очередь! — крикнул кто-то из парней. Швабра — это Руденко. Кличка прицепилась в восьмом классе, когда после лета он вернулся в школу вытянувшимся, и укрепилась, когда он начал прибавлять по два сантиметра в год. — Только смотри, тут надо подтягиваться, а не подпрыгивать. Кто-то заржал, другие подхватили. Смешок прошёлся по спортзалу. Руденко с непроницаемым лицом прошёл к турнику и без проблем повис на нем. Я не видела, как он подтягивался, потому что в тот момент кто-то из девочек попросил подержать ей ноги. Кажется, Щавина. Не помню. Я не запоминаю тех, кто мне не нравится. У Щавиной было толстое азиатское лицо и дурацкая манера проглатывать конец предложения. Еще были пирсинг в носу, выжженные на концах тёмные волосы и подведённые чёрным глаза. Жалкое зрелище, не люблю пафос. Если на теле куча всего, значит в голове пустота. Я повернула голову к турнику, но из-за спин ничего не было видно, только то, как двигалась вверх-вниз черноволосая голова Димы. В один момент она пропала, я услышала, как он приземлился и как кто-то хлопнул его по плечу в знак одобрения. — Хорошо, — это донеслось от учителя. — Вознесенский. — Удиви нас! Мне показалось, это сказал Авдеев. Я глянула на Лёшу. Он, весь красный от гордости, шёл к турнику. Лёша установил новый рекорд, побив рекорд Федункевича. Последние подтягивания он делал на левой руке, и кто-то пошутил над тем, что, оказывается, Лёша левша. Я даже по затылку видела, как Лёша искрился от счастья. Пунцовый Лексей вернулся в строй. Он протёр руки, лицо скривилось. Авдеев хлопнул его по плечу и что-то сказал, после чего Лёша пожал ему руку. — Адская боль, — прошипел Лексей и показал мне свои ладони с водянистыми мозольками. Смотреть — одно отвращение. — Сходи к врачу, — посоветовала я, но парень отмахнулся и отрицательно помотал головой. — Само заживёт. Но классно смотрится, правда? Удовольствия мало — набивать себе ссадины. Мозоли-то могут лопнуть, потом неприятно отдирать кожу. А когда-то казалось забавным. — Не, ну ты видела, как я сделал? Ха! Лёшино широко улыбающееся лицо оказалось прямо передо мной. — Да, да, конечно. Ты молодец. Не обязательно Лексею было знать, что в тот момент я сидела к нему спиной, зажимая чужие ноги. Пусть порадуется. Мне не убудет._____
На следующей перемене Лёша вдруг стал звездой. Мы всем классом пошли в столовую, кроме Щавиной — я запомнила это, потому что на физ-ре держала ей ноги, ну и как-то сплелись эти мысли в узел, когда я не заметила в толпе её лицо. Лёшу схватили под руки и усадили за длинный вытянутый стол, за который садились старшеклассники. Лексея окружили — кто-то встал за его спиной, кто-то сел рядом. Перед ним поставили тарелку с супом, тарелку со вторым, компот и две вытянутые присыпанные кунжутом булочки. Лёша не знал, куда себя деть, крутился на месте, выискивал нас с Руденко широко распахнутыми глазами. А мы сидели за его спиной, и это было немного смешно. Руденко взял себе капусту со сдутой котлетой и сидел ковырялся в этом, перегоняя с одного края тарелки на другой. Лексей пытался встать с места, лучезарно улыбался всем. В один момент взял рюкзак, но десять пар рук тут же схватили его и усадили обратно. Он обернулся и кинул на нас умоляющий взгляд. Я доброжелательно помахала ему вилкой. Девушки расспрашивали его о всякой ерунде. Руденко засмеялся, неловко закрыв рот ладонью. Я пихнула его в бок, из стакана выплеснулось немного компота. — Смотри, даже Никифорова пришла, — сказал он и ткнул пальцем в сторону двери. Это правда была она. Лера, собрав волосы в хвост, подошла к длинному столу и села напротив Леши. — Да не, она не к нему. Она просто пришла обедать. — А ты этому рада? Я мотнула головой в надежде остановить неверное течение разговора. Абсолютно неверное. — Если так продолжится, — наклонилась я к Руденко после непродолжительной паузы, — то у Авдеева появится причина набить Лёше морду. — Ты про что? — Про то, как выскакивает перед Лёшей малинник. Ну Лёша, дамский угодник, — сказала я, и мы с Димой рассмеялись. Лёша это услышал, и я увидела, как посерели его уши. Дима поковырял вилкой в котлете. Она развалилась, и изнутри выпал лук. Руденко, не выдержав, убрал от себя тарелку. — Как ты можешь это есть? — спросил он. Я пожала плечами. — Если не думать, что ешь, то вполне съедобно. Могло быть и хуже. Руденко тяжело вздохнул и запрокинул голову, разминая шею. — Будешь мою? — Давай. И, не особо церемонясь, он вывалил мне на тарелку вместе с котлетой ещё и капусту. Она была жёлтая. Блевотная. И во рту вязла, как болотная тина. Не то чтобы я когда-то пробовала болотную тину. Я посмотрела на Лёшу и вдруг вспомнила, что в столовую из нашего класса ходим только мы с Димой и Лёшей, и ещё парой девочек. И вроде Данила, но делает он это через раз. Лёша обычно не ест — просто сидит и составляет компанию, или приносит с собой еду в контейнере. Это благоразумно. — Ладно, давай вставать, — я подхватила тарелку со стаканом и вышла из-за стола. За мной поднялся Руденко. — Надо вытаскивать друга из беды. … в которую он сам себя, позер, затолкал. Когда мы вернулись к Лексею, он смотрел на нас странно-вытянутым изнемождённым лицом. Мне даже стало немного стыдно. — Что-то засиделся ты тут, дружище, — сказала я и, схватив Лёшу за плечо, выдернул со стула. Девушки издали полный разочарования стон. А Лёша-ловелас даже тарелки за собой не убрал, быстрым шагом вышел из столовой и в коридоре встал, уперев руки в колени, будто пробежал несколько километров. — Моя мама говорила, что рано или поздно я буду нарасхват… Но я не думал, что этот момент наступит так скоро! Дима попытался перевести тему: — Какой сейчас урок? — Информатика. — Нет, ну вы видели? Вы видели, как они на меня напали? — Лёша развёл руки в стороны и встал в позу Иисуса. — Я думал, что не выберусь оттуда. — Не преувеличивай, — пробурчал Руденко. — «Не преувеличивай»? Да я преуменьшаю. Они чуть не разодрали меня. Я посмотрела на рубашку Лексея. Под воротником сиял алым цветом смазанный отпечаток губ. — Сотри помаду. Вот здесь. Я показала ему, где на выглаженной, выбеленной рубашке сиял контур губ. Леша удивленно воскликнул: — А я и не заметил. — Зря. Не провоцируй Федука, иди отмывай. — Да разве это сотрётся? Лексей в тот момент походил на потерявшегося в толпе ребёнка. Он вызывал одновременно и жалость, и раздражение. — Ну хоть попробуй. — Ладно. Мы пошли к туалету. Лёша скрылся за дверью, я слышала только, как гудит открытый кран. Руденко нервно поглядывал на время. — Три минуты осталось. — Давай поторопим его. — Ну давай. Мы открыли дверь и крикнули склонившемуся над раковиной Лёше: «Давай реще». Он с удвоенным усилием начал шкрябать жидким мылом по рубашке. Я огляделась, думая, не слишком ли странно мы выглядим. — Однако стойкая пошла помада… Не отмывается, вот хоть тресни. — Тогда плюнь на это. Лёша, кинув на меня странный взгляд, вдруг взял и, собрав во рту слюну, плюнул на красный след. Руденко поморщился и прижался лбом к двери. — Ты блин… — Ну не оттирается! — Пошли уже. Прозвенел звонок, и только тогда Лёша согласился идти. Он шёл с таким несчастным видом, будто в классе его расчленят. — По-моему уж лучше выкинуть, — грустно пробормотал Лёша, но в классе снова повеселел. Уроки закончились в три часа. Лёша пригласил нас с Димой к себе. Руденко пришлось поуговаривать, но в конце концов он согласился. А я только с радостью, тем более, что дома делать нечего. Мы втроём скинулись на домашние булки, присыпанные белым порошком. Лексей любил такие и успел съесть две ещё до того момента, как мы переступили порог его дома. У Вознесенских была очень большая квартира. Комнат то ли три, то ли четыре. Некоторые из них закрыты на ключ, но Лёшина комната всегда открыта. На полу лежал чистый пушистый ковёр. Бежевый, с ароматом свежести и химикатов. Я наклонилась к нему, чтоб вдохнуть запах, в нос забилась пыль, и я чихнула. Руденко сказал, что в моих легких, наверное, грязи больше, чем у курильщика. Я неловко засмеялась и встала. Лёша попросил нас аккуратно поставить обувь на подставку и повесить куртки на зелёные плечики — они специально для гостей. Лёша по коридору ходил только по правой стороне. Меня это забавляло. Потолок, как и стены, был чистый и ровный, без разводов. — Вы покрасили потолок? — спросила я. Пока Лексей переодевался, мы с Димой пытались устроить стол. Закипел чайник — прозрачный, с ровной, не стершейся отметкой. Дима разлил кипяток по кружкам и кинул по пакетику чая. У меня что-то засвербело в груди от этого, что нельзя было выразить словами. — Ну что, — на кухню вышел посвежевший Лексей, потирая руки друг об друга. — Как? Мы сели за стол. — Нет, но вы видели, как они схватились за меня? — начал по второму кругу Лексей. — Как они прицепились, как схватились, будто я — бороздящий океанскую пустыню спасательный круг… — Да, именно так всё и было… — Я тот ещё плейбой и мачо. Передо мной даже горы раздвигаются! Руденко смутился. Мне иногда казалось, что делал он это для приличия. Нельзя же так часто уходить внутрь себя. Руденко вообще много приукрашал — как, например, мысли, будто что-то зависит от него. Что телефон у него древний потому, что он это решил с родителями. Зрение не садится и не отвлекаешься, ну конечно. Ещё бы нашёлся такой же дурачок, который во все это поверит. — Через сорок лет я войду в стены школы мультимиллионером, и за мной будут идти две крышесносные красотки с длиннющими ногами, и я буду весь в золоте, — Лексей аж прикрыл глаза от этих слов. — Что тебе делать с таким состоянием? — усмехнулась я. Руденко спрятал лицо в кружке. До четырёх часов мы сидели, разбирали задание по информатике. Лексей накатал нам его за пятнадцать минут, оставшееся время мы с заводным безумием списывали себе это в тоненькие заношенные тетрадки. Моя вот, например, со мной с седьмого класса, как только началась информатика. Биологию списали у Руденко. У него в тетрадку был вложен лист а4, на котором разными цветами были обозначены малый и большой круги кровообращения в мельчайших деталях. Его я перерисовывать не стала. — Ты сам это рисовал? — полюбопытствовал Лексей. — Да… — Очень красиво. Да уж, эстетика. После уроков Леша принёс пахнущую древесиной гитару и дал её Руденко — у того получалось хорошо играть. Наверное, из-за длинных, как и он сам, пальцев. Петь под музыку было интересно. — В этом городе-е-е, — тянул Лёша. — В этом городе-е-е. Около пяти мы с Димой покинули квартиру друга. Лёша долго раскланивался. И мы, кажется, дольше простояли в дверях, чем пробыли в квартире. Руденко, как обычно, проводил меня до железной дороги. В этот раз мы шли в полной тишине. Когда мы подошли к переходу, Руденко вдруг заявил: — Знаешь, я, наверное, прогуляюсь с тобой. Я посмотрела на него, задрав голову. Ну и вымахал же. — Зачем? Что там делать? — Не знаю. Просто хочется... Я поправила на себе куртку и натянула шапку, чтоб она скрыла лицо по брови. Не знаю, почему мне стало от этого нервно — что Руденко сейчас перейдёт через железную дорогу. Не устроит же бунт, в самом деле. И не ограбят его — это пугалка для дурачков. В детстве отец и меня пугал Восточной стороной. Говорил, что там детей крадут, но ясно же, что делалось это с одной целью — чтоб не бегали туда-сюда. — А если твоя тетя узнает? — Да всё будет хорошо. — Ладно. Твоё дело. Руденко поднялся по ступенькам и переступил через рельсы. Вот и всё. Я оглянулась назад — отсюда был виден дом Лёши и окно его кухни. Стекла были синего цвета, а под ними тонкой линией медовый круг пересекало что-то чёрное. Руденко, когда спустился на Западной стороне, начал оглядываться по сторонам так, будто хотел осмотреть всё и сразу — Я так давно тут не был, — сказал он. — Столько лет прошло. — Ничего не поменялось. Руденко ещё покрутился на месте, повздыхал, будто усердно что-то искал, но не нашёл, и в конце концов выдал: — И вправду. Мы пошли к дворам. Руденко вылупился на детскую площадку и благоговейно произнёс: — Это та самая, да? Он перелез через низенький забор, что был ему по колено, и пошёл к качелям. Они скрипели, но Руденко с его длинными ногами как-то удалось уместиться на них. — Тут всё как раньше? — уточнила я. — Точно как раньше. Только сидеть неудобно. — Мы на них крутились. — Да-да-да, — подхватил Руденко и начал раскачиваться, но в какой-то момент резко затормозил о снег. — Твой друг сделал на них пять «солнышек». А Лексей сделал шесть, он потом тоже на один больше… И он гонял нас потом со злости. Я опустила взгляд и с отчаянием подумала, что с ними что-то не так. Почему им нравится вспоминать прошлое? — Было больно. — Ага. И вы постоянно били друг у друга рекорды, и в конце… А кто победил? — Не помню, — сказала я. — Тимур сломал ногу, когда качался, и ему вообще потом не разрешали так делать. — Оу, вот как, — Руденко резво покивал головой, как хорек. Мелкие звери все такие, прыгучие и приставучие, и ещё жалкие, о, какие же они жалкие. — Теперь, раз мы не у школы… Руденко запутался в собственных словах. Его взгляд уполз по мне к носкам, и он усердно зажевал губу. Я даже удивилась, как можно так не держать себя в руках. Можно же просто сделать лицо, будто тебе ни до чего нет дела, расслабить все мышцы и стоять, пережидать бурю. А он… Руденко можно читать как раскрытую книгу. — Что, раз мы не у школы? Ясно было, к чему этот не-любитель-тайн ведёт, ясно до простоты. Только я уже раз сто пожалеть успела, что язык у меня длинный и душа неспокойная. Шарик какой-то, воздух… Бред это всё. Было такое чувство, будто меня порвало нафиг на тысячу резиновых кусочков. Никакого облегчения, только огромная дыра в душе. Есть вещи, которыми делиться не стоит. У Руденко вид был не лучше. Он скривился так, будто его отхлестали по лицу крапивой. — Про то, что ты сказала мне вчера, — вид у него был сложный, мда. — Может, ты хотела что-то ещё сказать?.. — Нет. — А… — он развёл в сторону руками. — А я хотел спросить, ты уже когда-нибудь с кем-нибудь… контачила? И после этой фразы он сделал жест, будто его пальцы — ножницы, и они пытаются друг друга перерезать. Теперь была моя очередь стоять со спазмированным лицом. — Ну ты и… извращенец, — удалось выдавить из вспревшей груди. — Ты о чём таком?.. Нет. Рот у Руденко стал похож на ровный ноль. — Понятно… А… У тебя есть наметки? — Что за вопросы? — Ну… Я, честно говоря, пытаюсь как-то отреагировать. Но я не понимаю, как именно я должен себя вести и что спрашивать. А ты… для чего ты вообще это рассказала? А, помню… Я не знаю, как бы мне было легче. Если бы я один раз сказала и после этого ни он, ни я бы больше никогда не поднимали эту тему? И я бы тогда жила в раздражающем неведении, боясь любого начала фразы, любой ссоры? Нет. Или лучше было не говорить? — Мне нравится одна… — слова снова не складывались в предложения, язык затвердел. Руденко обратился в слух, голова у него вжалась в плечи. — одна… Но я не знаю, что с этой фигнёй делать. Наверное… наверное, ничего. Просто зачем? Нет. Если бы я промолчала вчера, я бы не выворачивала душу попусту. То, что всё попусту — это без вариантов. Больше я не стала ничего говорить, а Руденко ничего не спросил. Я уставилась на чёрно-серый грязный снег. Руденко какое-то время молчал. — Сможешь меня раскрутить? — спросил Руденко, поудобнее устроившись на сидушке. — Сил не хватит. Руденко кивнул и слез с качелей. — А сама не хочешь попробовать? — Юбка мешает. — Да ладно, тут никого нет. — Не-е-ет. Начало подмораживать. Я сказала Руденко, что надо идти домой, и он согласился. Попросил погреться. Он подышал на покрасневшие ладони и потёр плечи под тянущими лямками рюкзака. В подъезд мы забегали, трясясь от холода. По лестнице мы взбежали так же быстро, и дверь я пыталась открыть ключом, но казалось, будто с той стороны всё промёрзло, и я попусту копошусь в дверном замке. Дома было пыльно и захламлено. Немного стыдно, но стопорила мысль, что я, вообще-то, никого не приглашала. — А вот тут всё поменялось, — отметил Руденко, оглядев прихожую. — Ну да. Застарело. Мы помолчали некоторое время, разглядывая синие стены. Потом Руденко, покачав головой, начал надевать шапку. — Как папа? — спросил он в один момент. — Нормально. Лариса повезла ему посылку. — Он всегда был добрым. Я не знала, зачем Руденко говорил об этом. Но внутри от этих слов что-то рвалось, и было неприятно. Я как будто знала правду, а Руденко пытался меня обмануть. Вязко и гадко. — Помнишь, он покупал нам мороженое? — спросил Руденко. — Стаканчики… Стоили семь рублей. — Ага. В ларьке стояли пачки с голыми женщинами. Помнишь, они раньше стояли на витрине, все их видели? И виагра была, но не знаю… Я открыла дверь, чтобы выйти обратно в подъезд: — Пошли. Мне пришлось доводить Руденко обратно до Границы. Земля вибрировала в такт приближающегося поезда — свет его фар слепил, и мы решили подождать, пока он проедет. Солнце село, стоял мрак. И шёл снег. Мы с Руденко от нечего делать начали раздирать корки льда на асфальте. Обувь у Димы была высокая, он спокойно ходил по луже, и под его ногами булькала вода. Мы ловили снег языком и пытались слепить снежок из рыхлого снега с забора. Поезд проехал, но с другой стороны уже шёл следующий. Руденко перепрыгнул через рельсы и помахал мне, пока нас не разделил несущийся состав. — Пока! — крикнул он. — Давай, иди! — полетело от меня._____
Лариса вернулась поздно утром, сжимая в руке один из пакетов. В душе поднялась волна злорадства. — Вот с-суки, — прошипела она. — Не приняли? — Не приняли. Ну ничё, — она мотнула головой и протиснулась внутрь квартиры. — Получат они в следующий раз. Лариса скрылась в зале. Когда я потом зашла туда за пакетом с пластырями, то увидела, что она лежит на разложенном диване, водя пальцем по рамке с фотографией отца.
