Почему я люблю и ненавижу свои семнадцать [СТЕРВЕЦЫ]

Говорит Руденко       — …Саныч просит меня выступать на конференции с этой работой. Я вообще не могу ничего разобрать, честно, я же это… боюсь выступать на публику. По мне, конечно, не скажешь, я же такой сногсшибательный, что многие этого не замечают, да… Но я просто набросал на листке свои мысли по оптимизации логических цепей, и Валентин Александрович это увидел, сказал готовить проект… Ну и я не знаю даже, как объяснить, что я никак выступать не хочу, и вообще, не нравится мне все это.       — Можешь забрать тетрадь…       — Ага. Вот как ему это объяснить? Знаешь, в чём там суть? Суть в том, чтобы привязать к каждой точке ближайшие возможные пути. Представь себе города на карте, и ещё кучу других объектов — заводы там, шахты. Из шахты надо привести какую-нибудь руду, переплавить на заводе, потом привести в один город, потом в другой… Программа будет прокладывать короткий путь, будет контролировать все переходы, разъезды… И надо просто привязать функцию каждой точке, и пустить всё в путь! Можно скоординировать время, таймлайны…       — Звучит красиво.       — Церковный хор звучит красиво, а моя идея — инновационно.       Мы сидели на информатике, Алисе вместе с девочками из класса в медпункте измеряли рост и вес. Перед нами с Лёшей сидели Данила с Авдеевым. В голове сплелись два клубка — чёрного и белого света, и они были связаны друг с другом на разных концах, так, что не расплести. Неправду говорят, что можно утонуть с головой в работе. Когда в голове заседает навязчивая мысль — считай, что с тобой покончено.       — Я не хочу на эту конференцию, — продолжал размышлять Лексей. — Не умею я выступать, не умею и не хочу.       — Боишься толпы? — раздалось от Авдеева.       Лёша поднял голову и пожал плечами.       — Нет, не боюсь. Я не хочу перед ними выступать, потому что они потом будут закидывать меня всякими умными словечками и говорить, что я неуч.       — Это и называется бояться толпы, — кивнул Авдеев с таким видом, будто сам это придумал. — И с этим надо бороться, потому что потом вдруг ты станешь большим начальником, и неужели ты будешь продолжать бояться, когда, например, нужно будет выступить на совещании.       У Лёши вдруг укоротилась шея, он почти полностью исчез в своих плечах. Я не стал об этом думать, мне было не до того. Мне надо было успеть до конца урока добавить столбцы в таблицу в ворде и придумать пятнадцать имен и фамилий. Потому я потянулся к клавиатуре и начал искать на ней буквы.       — Я не хочу быть начальником, — проговорил тихим голосом Лёша.       — Почему? Это же классно! Будешь главным и получать много денег!       — И ответственности много…       — Мелочи, — Авдеев отмахнулся. — Тебе нечего волноваться, с твоими-то знаниями и связями.       — Спасибо…       — Но тебе надо перестать бояться публики. Делай доклады, говори с людьми.       — Я говорю с людьми, — на этом моменте Лексей зачем-то пихнул меня вбок.       — С бо́льшим количеством людей.       В класс вернулась первая пара девочек. Они обе шли, зажимая плечо ватой.       — А чё, прививки ставят? — воскликнул кто-то.       — Да.       В детстве я очень боялся шприцов. Сейчас, конечно, меня больше волнует, как бы не подхватить грипп и не свалиться в гроб молодым, но сама концепция того, как это устроено, вводит меня в уныние. Чтобы не заболеть гриппом, надо сначала им неполностью переболеть. Чтобы не быть дураком, надо им немножко быть. Чтобы не умереть, надо немножко умереть.       — Я знаю несколько секретов, как не бояться толпы, — продолжил Авдеев и наклонился корпусом над партой. Он отставил монитор компьютера в сторону, как раз так, что мне начало отсвечивать, и упёрся взглядом в Лексея. — Во-первых, известная методика — представь, что люди перед тобой голые.       Лексей нервно рассмеялся и почесал в затылке:       — Ха… Ну да, знаю. Но мне это не помогает. Такая фигня — я пытаюсь представить людей без одежды, но ухожу слишком глубоко в мысли и отвлекаюсь. Типа я смотрю на старика и думаю, что кожа у него висячая и противная. Рядом с ним женщина, и у неё тоже какая-нибудь такая фигня. Или куча веснушек, или тоже всё обвислое.       — А ты не смотри на стариков и старых женщин, — добродушно разулыбался Авдеев. — Смотри на людей своего возраста.       — Ну не знаю… Всё равно идея не очень.       — Просто надо пробовать.       За этой фразой скрывалось, конечно, не только ободрение, но и напоминание о том, что Лексей почти на год младше самого Авдеева. В семнадцать, — и в Лексеевские шестнадцать, — такая разница была существенна. Я тоже старше его, но мне не приходится поучать его, потому что практически во всех сферах деятельности он на голову, а то и на две превосходит меня. Хоть Леша и говорит, что не любит и не умеет выступать, у него это получается лучше, чем у меня. Он хотя бы не плюется на первые ряды.       Я бросил задумчивый взгляд на учебник по информатике, с которого на меня смотрел желтый смайлик с нарисованной синей ручкой улыбкой.       — Какой второй совет? — спросил Лексей и начал вертеть между пальцев ручку.       — Второе банально. Будь уверен в себе и своих знаниях. Знай, что то, что ты рассказываешь — правда, и что ты любого из комиссии сотрешь в порошок.       — А… — ручка начала вертеться в пальцах быстрее.       — Это самый верный вариант. Ну и третий — понимай, что всё происходящее выходит за рамки привычности. Конференцию придумали люди, а не Бог, и если ты провалишься, то никакие высшие силы тебя за это не накажут.       — Ам…       — Образно говоря. Если и есть создатель, то конференция явно не в его сфере интересов. Ему было главное создать мир, а дальше уже человеческая деятельность. Я вот о чём — понимай, что ты точно такой же, как и все остальные. Эти люди, что тебя окружают, точно так же, как ты, состарятся и умрут, и их достижения, скорее всего, будут забыты… В этом плане вы всегда будете стоять на одной ступени.       Мне стало грустно. Я впитал всё от первого и до последнего слова. Увидел уверенное лицо Авдеева, проповедующего странные идеи, косвенно смешанные с идеями Данилы. В тот момент в разговор включился сам Данила.       — Очень спорно думать, будто Бог ничего не видит.       — А разве видит? — теперь Авдеев переключился на него. — Если видит, разве может судить за то, чего не контролирует? Что не разрешено в библии, чего не придумано свыше?       — Убийство.       — О, нет, тут ты не прав. Убийство придумал Бог. Что там про Ноев ковчег?..       Ноздри Данилы широко раскрылись. Я посмотрел на него, он на меня, и нам стало до крайности неловко.       — Я всегда думаю об этом, — Авдеев сел прямо, расправил плечи, и оттого стал казаться выше и шире, — О том, что никаких границ на самом деле нет. Это всё придумали люди, и это их проблемы, если они того не понимают.       Потом он замолчал, Лексей вернул монитор на место, а я уже не мог думать о другом. Новая мысль, новое засевшее в черепе сомнение. Забыть о том, что существуют границы? Те, что между странами — про них тоже забыть? Как так? Что понимать под границами? Законы, мораль?..       В последние десять минут урока Ипполит Александрович позвал к себе Лексея, и они начали бурное обсуждение. Мой друг активно жестикулировал, на его фоне информатик выглядел тихим.       Разве не нужна мораль? Авдееву ли думать о морали. В том плане, что он — друг Федункевича, и, если верить Алисиной теории, в их компании один другого стоят.       Я задумался над этим, и глаза мои сами переместились на Авдеева, задумчиво глядящего в экран монитора. В голову пришла мысль — разве этот человек может быть лицемерным? Разве может в один момент сохранять полную учтивость, а в другой ставить тебе подножку? В это не верилось, но и выбросить из головы такие мысли почему-то не получалось.       За размышлением прошло оставшееся от урока время. Лексей и после звонка не смог расстаться с информатиком. Кивнул мне, мол, можешь идти, а я тут ещё посижу, и я, аккуратно сложив вещи в рюкзак, вышел из класса.       В голове продолжали копошиться сомнения.       А Алиса? Ведь если подумать, я про неё ничего толком не знал. И не знаю. Я не знал, чем она занимается в свободное время. Лексей, напротив, был открыт для меня, как книга. Я и Алиса знали о нем всё, что только можно.       Если в один день Леша попробует горький кофе с «белой пенкой, такой противной, пипец, и запах убогий, как кожзам», то на следующий день об этом будут знать все. Ему нравится работать с компьютерами, и иногда мне кажется, что это странно — если уж ты экстраверт, то ты по закону природы не можешь свободное время проводить с бездушной механической машиной.       Он слушал странную музыку. Его привлекали «средние и высокие регистры, а там, что дальше, мне уже не так интересно,», любил долго о чём-то говорить и отвечать невпопад, путая между собой аргументы. Он свято верил, что Онегин застрелился, а Огудалова вышла замуж за декабриста и уехала за ним в Сибирь. Лексея часто не воспринимают всерьёз, думают, что он шутит.       А Алиса… Она живет по ту сторону дороги с мачехой, ей нравится «Преступление и наказание». Её мачеха страшная женщина. Последний раз я видел её четыре года назад, когда она бегала по школе, собирала бумаги и свидетелей, что её муж — порядочный семьянин и послушный гражданин. Алиса краснела, а Федук в кои-то веки молчал, боялся непонятно чего. Атмосфера сама по себе была напряжённой.       Я, мелкий шестиклассник, удивлялся, что люди могут быть такими большими, что если пройти два пролёта по лестнице, то можно вспотеть и задышать, как загнанный бык. На голове были жидкие полуседые волосы, а лицо будто было некрепко приклеено к черепу. Оно скатывалось к земле.       Алиса пришла на следующий урок математики, как раз к началу контрольной. Она тоже прижимала к плечу кусочек ватки и посматривала на него, приподнимая. Лексей с передней парты шептал:       — Бее, кровяка. Я боюсь шприцов, прям не выношу их. Вы не считаете, что это фатальная ошибка инженеров? Это же ужас, каждый раз тебя колют иголками, и что потом от тебя останется? Тебя в гроб положат дырявым, да?       Я ждал, что ответит Алиса, но она промолчала, встала из-за парты и пошла к мусорке выкидывать вату.       Потом, когда подтянулись оставшиеся девочки, прозвучала команда выложить на учительский стол телефоны. Громче всех начал кричать Федук.       — Не имеете права! Это моя собственность, и я её отдавать просто так не собираюсь.       Против него выдвинулся Данила:       — Учитель попросил сдать телефоны — значит, мы должны сдать телефоны. Лично я ничего зазорного в этом не вижу, уж не знаю, как вы. Всё, что ни происходит, всё происходит ради нас самих…       И в доказательство своих слов Данила первым отдал смартфон математичке. Женщина с вящей благодарностью посмотрела на него в ответ.       — А я всё равно не буду ничего сдавать.       — Тогда больше тройки не жди, — отреагировала учитель.       — И не буду ждать.       Федук откинулся спиной на спинку стула и сложил руки на груди. Потом хлопнул Марту по плечу и назидательным тоном произнёс:       — И Марта тоже телефон сдавать не будет.       — Влад, не наглей. Марта — взрослая девушка, сама может решить.       В комнате резко потемнело. Марта, поправив лямку сарафана, покачала головой.       — Нет, я тоже не буду сдавать, — только говорила она не так уверенно и самовлюбленно. Мне не верилось в искренность её слов. — И ставьте, что хотите, всё равно потом получите за своё хамство.       Математичка закатила глаза. Никто больше не сопротивлялся и слов против не высказывал. Очередь дошла до нас.       Я протянул к корзине свой маленький, выглядящий нескладно на фоне остальных, телефон.       — Это что такое? Дима, что это?       — Это телефон, — произнёс я и на всякий случай посмотрел, что протягиваю. Нет, я не ошибся.       — Нет, это не телефон. Отдавай нормальный.       — Нет у меня нормального… в смысле, — я от неловкости замотал головой. — Это и есть мой телефон, я им пользуюсь на постоянной основе.       — Кого ты пытаешься обмануть? Думаешь, самый умный? У меня на каждом урок найдётся такой с кнопочной развалюхой.       Я начал беспомощно озираться по сторонам. Наткнулся на взгляд Лексея, в котором помимо замешательства была ещё и искра неприкрытого веселья.       — Это его телефон, — сказал он серьёзным тоном. — Правда. У него другого нет.       — Прекращайте цирк.       — Какой цирк? Нет, нет, что вы, — Лексей начал сюсюкать, как с ребёнком. — Никакого обмана, просто неужели вы думаете, что в наше свободное от чужого мнения время нельзя выбирать, с какой моделью телефона ходить? Неужели вы думаете, что даже в таком щепетильном вопросе, как выбор девайса, надо идти в ногу со временем и иметь широкоугольный сенсорный экран, и выход в интернет, и аудиоплеер, и камеру…       Уже со всех сторон на мою бедную душонку начали сыпаться смешки.       — … и множество других утилит.       — Не заговаривай мне зубы… Руд… Руденко, сдавай телефон.       — Аа… Да что… — это взревел Федук. — Это реально его суперинновационный навороченный девайс. Он с ним с седьмого класса ходит.       — Да, — сказали несколько человек.       — Вы меня за дуру держите? Скажите, за дуру держите? Хорошо, ладно, ладно… Вот, разбирайте свои телефоны, ищите ответы в интернете, — корзинка с кучкой телефонов плюхнулась на первую парту, потом рядом с ним на стол опустилась стопка бумаг. — Разбирайте задания.       Я зачем-то посмотрел в сторону Федункевича. Тот, скривив рот, крутил пальцем у виска.       — Татьяна Вик… Татьяна Викторовна, — я встал, даже поднял руку, но математичка, спрятавшись одновременно и за стопкой чужих тетрадей, и за своими кривоугольными очками, меня не заметила, — У меня правда нет другого телефона…       Но я, воспитательно-неслышимый, был перебит:       — И не думайте, что я поставлю вам больше тройки. Одна ошибка, хоть одна ошибка в слове или решении, хоть скобку не там поставите — два, и без права исправления.       Неуверенно вклинилась Алиса:       — И Диме что, специально для вашего урока покупать сенсорный телефон, чтобы он сдал его вам, и вы были довольны?..       — Мне нельзя два! И три нельзя, у меня все баллы полетят…       — Это кто сказал?       — Это я, — руку вытянула Щавина. — Мне нельзя три, я ради математики репетитора нанимала.       — Ну тогда скажи спасибо Руденко за это. За старания и за потраченные впустую деньги, — на меня сквозь широкое стекло уставились два мутных незрячих глаза. — Да, и вы все сейчас можете сказать большое спасибо Дмитрию Руденко, простите, что без уважения и без отчества.       Федук крикнул:       — Респект, Димас!       Но сожаления в его голосе, конечно, не было.       До конца урока я сидел, стараясь унять разошедшуюся в груди бурю. Руки потряхивало, меня вообще всего потряхивало из стороны в сторону, и я чувствовал упирающийся мне меж лопаток взгляд Щавиной. Взгляд, как фамилия, острый и едкий.       Она первой пошла и забрала свой телефон, громко сказав:       — Ну хотя бы за тройку поборюсь, хотя бы так…       Мне не хватило времени на уроке, и я дописывал контрольную на перемене. Под тяжёлый взгляд математички я аккуратно положил перед ней листочек со своей работой и вылетел из класса. Там, около выхода, меня ждали Алиса с Лексеем.       — Вот стерва, а.       — Да уж, не то слово. Дружище, тебе не стоит переживать по этому поводу. Понимаешь, в жизни каждой женщины наступает такой момент, когда она считает свои правом прицепиться к добропорядочному ученику.       — Нет, нет, — я покачал головой, — нет, я не волнуюсь, всё в порядке.        — …умный человек поймёт, что в твоем поступке не был ни капли вины. А кто не умный… зачем тебе слушать его мнение вообще, правда?       Я глупо покивал.       Мне было тошно, ноги подкашивались, дышать стало трудно, будто легкие набили ватой. Спина взмокла. Школьный коридор начал казаться громче обычного. Прошло пару секунд, вышел Авдеев, поправляя волосы. Заметив нас, он улыбнулся и сказал:       — Послушай. Хочу, чтоб ты знал — я тебя не виню. Я давно заметил, что у неё беды с головой. Не принимай это на свой счет.       — Я и не…       — Попробуем как-то договориться. Она попылит, да остановится. И тогда мы подключим свои коммуникативные навыки.       — Нашёлся умник, — выдохнула Алиса, и брови её плотно сошлись на переносице. — Не ему это говори, а психам, которые за оценки по матеше готовы удавиться.       — Юльке?       — Да, ей.       — Я скажу.       — Скажи, — Алиса издевательски выгнула бровь.       Авдеев, кивнув, ушёл.       Мне, честно говоря, даже сложно было представить, что после такого может привести моё душевное состояние в порядок. С трудом виделось, как пережить оставшиеся часы, минуты до конца дня. Руки продолжало бить мелким тремором, во рту становилось сухо.       Перед глазами темнело. Я давно не испытывал подобного чувства.       Я пошёл, ноги передвигались с трудом, будто на щиколотки нацепили тяжёлые кандалы. Лёша в один момент сказал:       — Он же сказал, что поговорит с другими, переубедит их. Разве вы ему не верите?..       Алиса на это заявление почему-то тяжело вздохнула.       Остаток дня Щавина меня сторонилась. Ходила рядом, но каждый раз, когда оказывалась близко, дергала плечом и показательно фыркала, словно это я нарушал её личное пространство. В столовой, куда я всё же пошёл, хоть мне не лез кусок в горло, она чуть не вылила на меня стакан с чаем. Я почувствовал, как кожи коснулся кипяток, и в последний момент успел увернуться.       — Ты чего? — ледяным голосом поинтересовалась Алиса, наклонив подбородок и приподняв брови.       Щавина покачала плечами и поставила наполовину пустой стакан обратно на стойку.       — Ничего. Просто стоят тут неповоротливые индивиды…       — Заканчивай.       И потом она с другого конца зала злобно смотрела на меня, наверное, думала, что я не вижу. Но я видел и, более того, чувствовал — а это было во много раз противнее.       Я бы предпочел сжевать ложку дёгтя. И пусть бо́льшая часть класса не считала меня виноватым, — даже Авдеев думал иначе, — я не мог отделаться от мысли, что где-то что-то сделал не так.

_____

      Октябрь и ноябрь пролетели незаметно. Я ходил в школу, ходил на курсы, но впоследствии не мог вспомнить учебный материал, потому что в голове крутились слова Алисы.       Реальность будто расположили за стеклом, а я смотрел на нее из наблюдательной будки. Один случай произошел на курсах. Сабина схватила карандаш Андрея и своими тонкими пальчиками с треском разломила на идеальные половинки. В глазах парня что-то мелькнуло, он встал из-за парты и, источая мрачность, убежал.       Это было октябре. В том же октябре Андрей окончательно разругался со своим соседом по парте, Эрнестом, и тот с гордостью пересел на соседний ряд. Меня его безразличное лицо и холодное спокойствие впечатлило. А Андрей растянулся по всей парте и занял своими вещами соседний стул.       Какое у меня было отношение к Андрею? Абсолютное безразличие. Но я этим не гордился. Я воспринимал его как что-то, что всегда находилось под боком и к чему я не имею дел. То, что рано или поздно исчезнет из жизни, как исчезнут Григорьевна, Сабина, Эрнест.       К середине ноября Андрей успокоился. Не пропускал уроков, иногда черкался в тетрадке. К доске его не вызывали.       Все было тихо. А потом пришла его мама.       Я снова услышал их разговор. Григорьевна говорила тихо, а голос женщины раздавался в тишине звонко, и от него нельзя было скрыться. Она сказала:       — Нет улучшений.       — Да?.. А какого рода улучшения должны были быть? — спросила тихо Григорьевна.       — Я знаю физику и знаю то, как оцениваются задания. За дуру меня не держите.       — Ну почему вы так говорите?..       — Я дала ему задание, сказала решить. Он молчит.       Григорьевна сорвалась на крик:       — Да он меня подставляет!       Из кабинета донёсся тонкий нервический смешок.       — Ха-ха! Вот опять. Я прекрасно понимаю, что тут происходит. Андрей отлынивает, а вам лишь бы денег за присутствие платили.       — Ну как, как…       — Лишь бы платили.       — Послушайте, давайте обойдёмся без скандалов…       — Если не хотите разбираться со скандалами, то делайте свое дело так, как оно того требует.       Дверь с треском открылась, и женщина, — высокая деловая женщина, — вылетела в коридор. Она не заметила меня, а я принял это за божье благословение. Мне было страшно оказаться на её пути. Андрей пришел хмурый, за ним волочился его рюкзак. Я почувствовал, что сейчас что-то произойдёт, и оказался прав.       Андрей был первым, кого вызвали к доске. Он посмотрел на Григорьевну вытянутыми глазами.       — Я должен выйти? — с небольшими паузами произнёс Андрей. — А… Я не выйду.       — Почему?       — Потому что я ничего не знаю!       — Никогда не поздно начать учиться.       — В моём случае это не работает.       Он откинулся на спинку стула и опустил взгляд. Воздух стал жарче. Примерно так же, как когда он пришёл сюда впервые. С первой парты оглянулась Сабина, и в её взгляде явственно проглядывалось недовольство.       — Ну тогда, — Григорьевна обхватила ежедневник пальцами, руки напряглись, — Сегодня отойдём от обычного режима. Я вам даю задачи, — она нырнула под стол, и оттуда продолжила, — задачи на динамику… по вариантам… Хотя нет, я дам одинаковые варианты по рядам, а вы если что подходите друг к другу и сверяйтесь, — она выпрямилась, — вот.       Я сидел на втором ряду, но мне попался третий вариант.       Григорьевна, раздав всем листы, вдруг взяла в руки толстую красную папку и направилась, мелко семеня, к парте Андрея.       — Уберёшь рюкзачок, хорошо? — попросила она его.       Андрей со сложным выражением лица опустил рюкзак на пол. Григорьевна села на освободившееся место.       — Наверстаем упущенное, — сказала она, и уж не знаю, кто оказался удивлён в большей степени. Я против воли посмотрел в их сторону и поймал растерянный взгляд Андрея. — Начнём с точек приложения сил, да?       — А…       Андрей покрутил головой. Снова с передней парты в его сторону метнула взгляд Сабина.       — Давай.       Григорьевна взяла карандаш и начала вести им по тексту.       — Точка приложения важна, потому что…       Её голос стал тонкий, надрывный. Как будто каждое слово давалось ей с трудом. Так обычно говоришь, когда тебя никто не слушает, но тебе всё равно надо говорить.       Я сконцентрировался на своем варианте. Начал аккуратно, по правилам оформлять решение в своей тетради. Ручка оставила после себя следы, я растер их рукой. Весь лист оказался в тёмно-синих кляксах. В комнате стояла невероятная тишина. Даже то, как падала пыль — и то можно было услышать. Что было неожиданно, некоторое время Андрей сидел тихо. Григорьевна говорила, а он смотрел в папку и придерживал голову нетвёрдой кистью.       Потом он сказал:       — Ладно, я вас понял… Очень интересно.       — Да?       — Да, да.       — Тогда ты просто решай эти задачи, — она пододвинула к нему распечатку, — и потом проверим. Ладно?       — Ладно.       Григорьевна встала и начала ходить по классу. Когда кто-то звал ее с просьбой о помощи, она говорила очень тихо. Мне казалось, эта тишина была создана для Андрея. Через пятнадцать минут Григорьевна сказала:       — Сейчас я скажу ответы, а вы сверьтесь. Если что-то неправильно — сверьтесь со своим соседом. И потом можете позвать меня.       Огласили ответы первого, потом второго, потом третьего варианта. Тут-то я и понял, что решал не то, что нужно. Моим соседом был тихий, неслышимый парень, он посмотрел на меня затравленным взглядом и пододвинул в мою сторону свою тонкую зелёную тетрадку.       Я покачал головой и шёпотом произнёс: «Я случайно решил не тот вариант».       — Извините, — я несмело поднял руку. — извините… я случайно решил третий вариант. Что мне делать?       — Что делать?.. — повторила Григорьевна. — А… Остап, у тебя всё правильно? — это был вопрос моему соседу по парте.       — Да.       — Тогда, Руденко, иди к Сабине, она сидит одна.       Я подхватил тетрадь и быстро перебрался на первую парту третьего ряда.       Рядом с Сабиной было тяжело. Стул подо мной, само собой, криво заскрипел, и Сабина одарила меня испепеляющим взглядом. Я никогда раньше не видел таких пронзительных глаз. Чёрных, глубоких, без зрачка. Теперь была моя очередь несмело передвигать в её сторону тетрадку со словами:       — Ну вот, у тебя тут так же, да?       Лишь через некоторое время Сабина, поправив ворот рубашки, ответила:       — Да. Так.       Её ответ лег на сердце тяжелым камнем.       — А… а вот тут вот я не уверен с рисунком. Можешь по-помочь?       Сабина со скучающим лицом дала мне свою тетрадь. Нужно было перевернуть страницу, но прикасаться к листам было очень и очень страшно. Я опустил взгляд в тетрадь и вгляделся в ряд ровных, по линеечке очерченных букв. Остаток времени мы провели в давящем молчании. Я смотрел на стенку перед собой, Сабина разглядывала собственные пальцы. Уж не знаю, был ли в моей жизни момент, когда я чувствовал себя менее состоятельным и жалким.       По истечению пятнадцати минут Григорьевна спросила:       — Андрей, ты закончил решать?       — М? — парень поднял голову.       — Сколько прорешал?       — Ну… одну.       Голос приобрёл привычный окрас — нечто среднее между нахальством и вызовом.       — Первую?       — Ну первую.       — Тогда давай у тебя её Сабина проверит. И поможет, — Григорьевна перевела взгляд на девушку, а так как я против воли попался ей на глаза, она добавила: — И Руденко возьмите. Три ума лучше.        Сабина прошептала:       — Два. Два ума.       Мы подчинились. Сабина молча села рядом с парнем, я встал около парты.       — Ну и что тут у тебя? — спросила она.       Андрей, сохраняя тишину, перелистнул на страницу назад.       — Это что?       — Задача.       — А как… — Сабина кинула на меня короткий взгляд. Я тоже посмотрел в тетрадь. — А что это такое?       — Ха. Кто-то очень умный не понимает, как я решил такую простенькую задачку. Ха-ха.       — Я даже не могу понять, что тут написано.       Справедливости ради, сторону Сабины я разделял без всяких сомнений. Я таких формул даже не знал, и ничего не понимал, какая буква что значила и, главное, какой вышел ответ, потому что надпись со словом «ответ» была перечёркнута двумя линиями, а рядом с ним стояло сначала 8, потом 15, потом 6,4.       — А! — выдохнула вдруг Сабина. — Ты списал это! Ты списал решение.       Андрей брезгливо фыркнул.       — Хмм… Я, да списать?.. Да никогда в жизни! Что ты понимаешь вообще в физике, если даже понять не можешь простых…       — Хочешь, чтобы я сказала Григорьевне? — Сабина скосила в его сторону внимательный взгляд.       Андрей на это хитро сузил глаза и гордо прошипел:       — Попробуй. Давай.       — Мы, кажется, уже это обсуждали. Ты должен вести себя тихо, а за это…       — Что мне будет за это?       — А за это тебе не придётся иметь дело со мной.       — Что?..       Сабина резко встала из-за стола, поманила меня пальцем, и мы вернулись к первой парте.       — Ну что, как Андрей решил? — спросила Григорьевна весёлым тоном.       — Это лучше самому увидеть. У меня нет слов.       Григорьевна пошла к парте Андрея, по пути чуть не столкнула меня, хотя какая была она, и какой я. Снова стало тихо.       — Я не собираюсь его прикрывать, — высказалась Сабина, когда мы сели. — И ты не прикрывай.       — Да я и не…       — Кто-то должен поставить его на место.       В тот момент мне стало жутко. В груди похолодело, и что-то будто лопнуло в голове. Алиса бы никогда так не поступила, она бы не стала вести открытую войну. Она бы никогда не призналась вслух, что хочет кому-то что-то сделать плохо или «наставить на путь истинный».       Если подумать, она и нам с Лёшей никогда не говорила, что ненавидит Федука. В этом всё дело.       — Знать бы, куда бить, — сказала Сабина. — Не знаешь?       Я покачал головой.       — А правда, откуда тебе.       Не было слышно, о чём Григорьевна говорила с Андреем. От них доносился неразличимый шепот. Я почесал затылок и от неловкости всхлипнул. Прозвучало совсем несолидно.       — Должен же быть какой-то способ, — продолжила Сабина, повернула в мою сторону лицо. — Дима… Тебя ведь так зовут?       — Да, — я неуверенно кивнул.       — Дима, ведь тебя тоже это раздражает?       — Ну… — мне просто нечего было ответить, я на всякий случай выдавил. — Да.       — Вот. Нас уже двое. И Самаренко, и Саймон…       Она продолжила перечислять фамилии, их получилось где-то пятнадцать. То есть почти все, кто ходил на курсы.       — Только Полю спросить и Серёгу.       — Откуда ты знаешь, что, — я обвёл рукой вокруг себя, — он всех раздражает?       — В беседе обсуждали. Тебя там нет, — она оглядела меня сверху-вниз. — А стоило бы. Но… у тебя вроде компьютера нет?       Я покачал головой.       — Ну ясно. Никак тебе туда не попасть.       Это прозвучало как приговор.       — Но я могу пользоваться школьным компьютером, — проговорил я.       Сабина вскинулась:       — Да? Ну тогда…       Внезапно раздался громкий женский возглас, мы повернулись на звук и увидели Григорьевну, стоящую около парты Андрея с приложенными к губам в молитвенном жесте ладонями. Смотрела она, конечно же, на Андрея, и трудно было понять, что плескалось в её глазах. И боль, и ужас, и страх.       — За что ты так со мной, не могу понять, — сказала она.       Андрей ей ответил:       — А вы за что так со мной?..       — Не говори так.       — Я не… — парень запнулся, глубоко задышал и замолчал.       Сложился почти что пополам, лёг грудью на парту и накрыл затылок сцепленными в замок пальцами. Григорьевна возвышалась над ним, как грозная величавая гора над тихим спокойным озером, по которому ходит еле заметная рябь.       — Сядь, — сказала женщина. — Выпрямись.       Андрей остался лежать, как был.       — Сядь говорю.       — Нет.       Воздух снова стал горячий, словно вместо пола были раскалённые угли. Я почувствовал, как тяжело задышала Сабина.       — Ну хорошо. Хорошо.       Все вернулись на свои места. Григорьевна — за стол. Я — за свою парту. Фактически, уроки на этом закончились, потому что никто больше не произнёс ни слова. Андрей оставшееся время сидел, сложившись на парте.       Стрелка указала на семь вечера. Андрей сбежал первый. Я вышел одним из последних, надел куртку, уже оказался на холодной улице, когда почувствовал, что меня тронули за рукав.       Это была Сабина.       — Куда едешь, Руденко?       Я неуверенно проблеял:       — Домой…       — Куда именно домой? Где ты живёшь?       — В… в районе где вокзал, но с другой стороны.       — Где Московский тракт?       Я быстро покивал.       — Да, да. Только не доезжая, там… где ещё рынок и…       Сабина тряхнула головой и натянула на припорошённые тонким слоем снега чёрные волосы шапку.       — Могу подвести. Меня сейчас парень заберёт, и я могу попросить, чтобы он подвёз тебя.       — Хорошо.       Что-то щёлкнуло от этой мысли в голове. У меня аж волосы зашевелились. Я стряхнул ладони, засунул их в карманы и неуверенно поинтересовался:       — А ты там недалеко живёшь, да?       — Ммм… Не очень близко, но доехать при желании можно.       Потом, не предупредив, она набрала номер на телефоне и приложила его к уху. Это было самое неловкое молчание, какое только можно было представить.       — Ха… Привет, да. Да, я вышла. И со мной мой друг. Хорошо. Да. Я жду тебя. Целую.       Она сбросила звонок и повернулась ко мне.       — Видишь на остановке чёрную хонду?       Я пригляделся.       — Вроде да.       — Отлично. Пошли-ка.       Мы пошли вдоль тёмной аллеи, вдоль которой свисали облысевшие ветки деревьев. Меня они, само собой, били по лицу и макушке, а перед Сабиной расступались. Мы вышли к остановке, и стоящая около бордюра машина пару раз посигналила. Сабина кивнула мне, мол, иди за мной. Она открыла заднюю дверцу и влезла на сидение, потом я.       На водительском кресле сидел высокий парень в меховой шапке. Эту шапку я запомнил ярче всего, потому что видел такие раньше только на старых фотографиях. У него была короткая борода и ровные выразительные губы. Верхней части лица в темноте я не разглядел.       Сабина потянулась к его губам, и они поцеловались перед моим носом. Второй мой самый неловкий момент в жизни.       — Дима, скажи, куда тебя везти?       Я назвал адрес.       — Слишком далеко, — отозвался парень низким голосом. — Высажу после моста — нормально будет?       Я пожал плечами. Парень завёл машину, и она плавно поехала по дороге. Вновь в душе всё перевернулось. Мне до безумия захотелось, чтобы это была моя машина, чтобы я сидел за рулём и всматривался в лобовое стекло.       — Как он сегодня, а? — злобно прошипела Сабина. — Никакой злости на него не хватает. Да?       Я кивнул.       — Мне никогда не нравились такие выскочки, — она села вполоборота ко мне, чтобы можно было видеть её лицо. Я потеребил пальцами лямку рюкзака и снова кивнул. Что мне оставалось? — Правда ведь, зачем портить отношения? Ещё и из-за скотского характера. Нет злости, понимаешь, нет.       — Я с тобой согласен.       Сабина явно осталась довольна.       Алиса не такая, вновь убедился я. У неё лицо как прозрачный неуверенный фарфор. А Сабина сделана из крепкой глины. Машина резко вильнула в сторону, меня подбросило на сидении и ударило в дверь. Я подумал, что никогда бы не позволил себе так обращаться с автомобилем.       — Ведешь как корова! — завопила Сабина и схватилась рукой за плечо парня. — Убить нас хочешь.       — Нет, — с улыбкой ответил тот — её я различил в зеркале заднего вида. — Мне на встречку выехали.       Я уставился в окно. От ситуации начинало веять странным приторным ароматом. Мы проехали почти половину улицы, когда Сабина вдруг спросила меня:       — Руденко, ты когда-нибудь был против обстоятельств?       Я не понял, что значит эта фраза.       — Что?       — Ты когда-нибудь был против кого-то?       — Да, — в голове взорвалось напоминанием имя Федункевича. — Да, был…       — Значит, тебе не составит труда продолжить.       Она сказала это довольным тоном, не таясь, и я, конечно, сразу понял, о чём она говорит. Об Андрее.       — Я не знаю, что сказать.       — Не волнуйся, Руденко, — она кивнула. — Тебе ничего делать не придётся. Просто если ты заметишь что-то странное — не говори лишний раз об этом. Понял?       — А…       — Будь молчком.       Я беспомощно оглянулся по сторонам, но взгляд натыкался только на тёмный салон. Мне казалось, что я попал в ловушку.       — Дима, ты меня понял? Молчком.       Я, сглотнув тугой ком в горле, кивнул.       — Прекрасно. Мы сработаемся, — она посмотрела на экран телефона. — Тебе надо будет создать профиль.       — Зачем?..       — Добавим тебя в нашу беседу. Создавай, и потом пиши мне. Вот я, — она показала мне экран телефона, на котором светилось чёрными буквами её имя и фотография-сепия. Я запомнил и кивнул. — Так ты будешь в курсе всего происходящего.       Я снова кивнул.