Глава 6. Долг
9 мая 2026 г., 22:10
Трудно поверить, но в детстве я был громким. Как помню, на первый урок меня привели силой, мама в коричневом костюме, а на мне белые гольфы и короткие шорты. Мне было семь лет.
Меня завели в комнату, половину которой занимало фортепиано, и попросили подпевать под музыку. Сперва я пел песню про лису, потом изображал ёжика. В конце меня усадили за клавиши и сказали нажать до-ре-ми, до-ре-ми, соль-фа-ми-ре-до-до… Е-дет воз, без ко-лес, е-дут-е-дут са-ни. Что при-вёз, дед Мо-роз, до-га-дай-тесь са-ми.
Меня определили в группу эстрадного пения, но я дополнительно ходил на фортепиано. Я учился там до десяти лет, пару раз выступал на отчётных концертах, куда приходили мама с папой и тогда ещё с братом. Я был весь из себя важный светский хлыщ, пел с важным видом песни про коров.
Я научился отсчитывать ритм, а когда слышал музыку, делал вид, будто дирижирую. Я запомнил, как располагаются инструменты в оркестровой яме, запомнил, чем отличается бас от альта. Прислушивался к музыке за дверьми.
Когда мне исполнилось десять, родители уехали, а тётя с перенёсшим инсульт дядей переехали в нашу просторную квартиру, где легко можно было развернуться коляске. Уехал брат. Он присылал подарки по праздникам.
Мой учебный синтезатор вышел из строя. Родители сказали, что не стоит покупать новый, потому как я получил должное эстетическое образование, и на этом хватит, тем более дяде нужен отдых, и мне самому надо быть потише и поспокойнее.
Я покивал. Правда в этом была, несомненно.
Музыка исчезла из моей жизни, а на смену ей пришло более «тихое» искусство — любование картинами, какие удавалось разглядеть. Я никогда не считал себя духовно слепым, моя душа была открыта ко всему новому. Не понимал я разве что книги. Мне они давались с большим трудом.
***
После разговора с Сабиной я так распереживался, что на следующее утро встал с больным горлом и температурой. Все выходные пролежал в своей комнате, чтобы никого не заразить, и к понедельнику мое состояние выправилось. Утром, встретившись с Алисой, я ее попросил:
— Помоги мне зарегистрироваться в сети.
Она посмотрела на меня с подозрением.
— Ты, наконец, решился?
— Ну… мне надо для курсов. Для переписки.
Алиса с загадочным видом кивнула.
— Давай пойдем в библиотеку на перемене, я тебе покажу. Что да как…
Добраться до компьютера удалось в конце дня, из-за отмененных уроков по физкультуре. Лексей пошел за нами. Его сначала даже не пустили за порог, потому что он жевал кусок хлеба. Пришлось доедать в коридоре.
Мы с Алисой сели за свободный стол.
Когда все было сделано, пришел Лексей.
— Ну и покажи же нам, друг, ради кого ты отважился на столь серьезный поступок?
Я повел плечами.
— Сабина Нигуманова. Живет здесь.
— Хм… — Лексей почесал подбородок и коротко усмехнулся.
— Это для курсов, — сказала Алиса.
— Ну да, ну да… Руденко, тебя можно звать Казановой?
Я покачал головой.
— Нет… Она сказала, что мне надо добавиться ей в друзья, и она добавит меня в их общую переписку. А там… ну, задания, все такое.
Про Андрея говорить не хотелось. И я тогда не понимал, почему, а потом уже, когда сознание преисполнилось пониманием, до меня дошло, что на самом деле я не был безнадежен и все же осознавал неправильность происходящего.
Тогда Лексей спросил:
— Хм… А тебе не страшно, что твои родители узнают про этот твой несанкционированный вход в сеть мировой паутины?
— Почему мне должно быть страшно?.. Это только для курсов, там будут задания…
— А нас ты, получается, не хочешь добавить в друзья? — припечатал меня вопросом Лексей.
Я остался до того поражен этой фразой, что не нашелся, что сказать. Алиса смотрела твердо в экран. Лексей — на меня.
— Давайте, — выдавил я в конце концов. — Только сначала Сабину.
Алиса вбила в поиск ее имя, и фотография знакомого лица высветилась чуть ли не самой первой. Я узнал ее и ткнул пальцем в экран со словами «вот она, вот».
Потом Алиса открыла диалог с ней и сказала писать. Я, нескладно стуча по клавиатуре, вывел: «Привет, я учусь с тобой на курсах».
— А как отправить?
— На enter.
— А где он?
Сообщение еле как отправилось.
Потом Алиса нашла себя. На фотографии была она со спины. Потом Лексей — его фото было качественным, сделанным в студии. Я спросил:
— Кто фотографировал?
— Это маме подарили фотосессию, а она позвала меня. Это обрезано, — он показал пальцем в угол. — Видишь красный кусок? Там мамино платье.
Прошло две минуты, рядом с именем Сабины появилась зеленая точка. Еще минута, и я оказался в общем чате. Алиса встала из-за стола и указала мне рукой на стул.
— Садись. Тебя ждать?
Я произнес:
— Да. Можете подождать.
— Так ты вроде задачи решать собрался, — напомнил Лексей. Я почувствовал, как вскипело в голове и как против воли ладони стали мокрые. — Ты Эйнштейн, что ли, что решишь их за пару минут?
— Нет, — я отвел взгляд. — Тогда идите.
Лексей состроил странную гримасу — что-то среднее между выражением радости и издевки. Алиса перекинула через плечо рюкзак, стукнула парня по плечу и пошла к выходу. Леша, задержавшись, намекающее приподнял бровь и заговорчески улыбнулся.
Я не знал, что на это ответить.
Потому что он наверняка подумал, что Сабина — это кто-то вроде моего предмета воздыхания или подружки. Или уже девушки, но мне даже представлять такое было страшно. Против воли в памяти всплывал ее парень, пахнущая синтетикой машина и резкие повороты на перекрестке.
Я не любил Сабину, и у Лексея не было причины думать иначе.
Я бы легко развеял его сомнения, если б только мог.
Комната осталась почти пустой. За столом, скрытом от меня заставленным стеллажом с поэзией, сидела библиотекарша. В окно задувал морозный ветер, колыхались шторы. Я сел на стул, придвинул к себе мышку с клавиатурой и уставился в монитор.
Сообщений было немного. Задания, редкие переходы на сторонние темы. Сабина писала много, вместе с ней так же много писал Эрнест. Они спорили про Андрея, про то, как он раздражает Эрнеста. Кто-то предложил ему отсесть, тот сказал, что подумает над этим.
Последние сообщения практически все были посвящены ему. Я провел за компьютером около часа, запоминая, кто что написал, у кого какая позиция. Одна из девушек предлагала написать жалобу директору школы, в которой проходили курсы.
Нет, так нельзя. Я быстро застучал по клавиатуре, боясь не успеть. Пальцы путались, кнопки оглушительно гремели в гробовой тишине.
«Нельзя писать жалобу директору. Я слышал, как мама Андрея угрожала Валентине Григорьевне, что будет добиваться её увольнения, если Андрей не исправится».
Мысли путались, в душе кипело. Я впервые в жизни, кажется, испытывал такие эмоции.
Я вернулся выше, продолжил читать сообщения других.
Особо дельного никто ничего не предлагал. Эрнест говорил о том, что нельзя переходить границы. Припугнуть — да, но без телесных наказаний. Сабина ответила ему: «О чем ты? Почему ты говоришь, что мы не должны переходить границы? Это он начал первый».
Начался спор. Предложения стали короче, слова страннее. Не каждое из них я мог понять. И к чему в конце концов пришли, я так и не понял.
Вдруг одним из последних сообщений оказалась ссылка. Не глядя, я нажал на нее, меня перекинуло на соседнюю вкладку, и я уставился на имя «Осинцев Андрей». Рядом с именем фотография, на которой половина его лица, а вторая половина капюшоном.
Я пару секунд изучал фотографию, заторможено обвел взглядом информацию — ему, оказывается, через две недели должно было исполниться семнадцать — и сразу закрыл вкладку. Странное наваждение прошло не сразу. Чувство было такое, будто я подглядел за кем-то в замочную скважину.
Внезапно пришло новое сообщение, но не в чате, а от человека. Я посмотрел — это оказалась Алиса.
— «Ты до сих пор в школе?» — спросила она.
«Да. Но скоро пойду домой»
— «Можем пойти вместе»
«А ты разве не ушла?»
— «Ходила в аптеку. Пересечемся?»
Я решил, что ничего нового сегодня не узнаю, а за новостями, скорее всего, придется приходить позже.
«Хорошо, я выхожу. Встретимся у ворот»
Для верности я высидел еще пару минут, наблюдая за тем, не появится ли новых сообщений. Потому со спокойной душой выключил компьютер, взял вещи и направился в вестибюль.
— Закончил свое свидание? — спросила она меня, как только я оказался на улице.
Я помотал головой.
— Нет, это не свидание. Она просто ходит со мной на курсы.
— Да я понимаю, — Алиса опустила взгляд и посмотрела себе под ноги. У неё в руках был целлофановый пакетик. — Это Леша прожужжал мне все уши своими теориями.
— Какими… теориями?
— Про тебя и женщин. Что вы уже там с начала года скрываетесь, а может и раньше. Или что вы вообще на курсы записались только для того, чтобы быть вместе.
— А…
Я почесал запястье. Чесотка перенеслась на спину, между лопаток.
— Я же не записывался на курсы, — звучало как оправдание, но я должен был прояснить ситуацию. Тем более, Алиса была единственным человеком, который не стал бы надо мной подшучивать или смеяться. — Меня записали родители. Это платно.
Мы пошли по дороге. Снег стал бурым и хлипким. Небо затягивало тонкими серыми тучами. Я не любил, когда оно становилось по-зимнему безликим. Мне нравилось яркое голубое небо с облаками.
— Кто болеет? Для кого лекарства? — я кивнул на мешок у Алисы в руках.
— Мазь для Ларисы, сердечные таблетки тоже ей. Мне гель от прыщей.
В голове почему-то не сложились слова «гель» и «мне». Я с трудом представил, как она вечером стоит в ванной перед зеркалом и натирает им лицо.
— У нее проблемы с сердцем?
Алиса грустно усмехнулась.
— Ну так подумай, столько жрать и жиреть. У кого угодно сердце застучит. Или заткнется.
Я знал, что Алиса ненавидит мачеху, а та в ответ старается ее не замечать. Моя подруга едва ли хоть раз в жизни сказала о ней что-то хорошее.
Есть вопросы, которые задавать нетактично. Я был любопытным человеком, и, конечно, я не мог не размышлять о том, кто родная мама Алисы?
Я знал только малый кусочек правды. Алиса сама пролила на него свет.
Это было нынешним летом. Леша сказал мне: «Смотри, я задам Алисе вопрос про ее маму, попробую угадать, что произошло», я попытался его отговорить: «Это не хорошо. Не стоит лезть в душу человека без его согласия». Леша сказал: «А я не лезу в душу, я просто спрошу, я ведь её друг, мне она может доверять».
Может доверять… Про себя рассказала почему-то мне.
Мы гуляли в центре города, устали и сели на скамейку. Леша сделал какую-то несурзную подводку и спросил намеренно-отстраненным тоном:
— Твой отец ушел из семьи, да?
Алиса, тяжело вздохнув, кивнула:
— Да. У него появилась любовница.
Ни один мускул на её лице не дрогнул, а Лексей выглядел донельзя одухотворенным после её признания.
— Ха… И он забрал тебя к себе?
— Мхм.
— А твоя мама как?
Алиса пожала плечами:
— Не знаю.
Было понятно, что её мама жива, может быть, они даже иногда видятся, просто она нам об этом не рассказывает. Но, скорее всего, они не имеют контакта, а иначе бы Алиса не ответила «не знаю». Есть такие вещи, которые легче держать при себе, чем каждый раз натыкаться на жалость и непонимание.
Потом мы с Лешей коротко обсудили это. Он сказал: «Вот видишь, как точно я попал. Теперь все ясно. Ее отец завел любовницу, они с мамой Алисы развелись, и по решению суда Алиса осталась с отцом. А ее новой мамой стала Лариса, та самая любовница! Но какой нонсенс, я слышал, что детей с отцами почти никогда не оставляют, ты только представь, какой хороший человек…»
Он запнулся. Я не решился продолжить тему.
— Лариса хорошо себя чувствует? — спросил я из вежливости.
— Да что с ней будет. Живет, разлагается. Как любой другой человек.
— Вот как.
— А ты завел себе друзей на курсах? — внезапно спросила Алиса.
Я задумался. Врагов, кажется завел.
— Общаюсь редко с кем, но отношения хорошие. Почти со всеми.
— Почти со всеми? А с кем тогда плохие?
Я уже было сказал имя «Андрей», но вовремя остановился. Нет, я никогда в этом не признаюсь.
— Мы не враги, но он мне неприятен. У него весьма вызывающее поведение.
— Выпендрежник?
— Да… Можно и так сказать.
Алиса стряхнула с плеч снег и поежилась. Потом переложила пакет в другую руку, я отметил, что перчатки на её руке были тонкие. Я попытался разглядеть лицо Алисы, но его закрывал широкий капюшон и редкий склеенный пух.
Почти две недели была передышка.
Особенно радовала тишина дома. Все благодаря тому, что дядя перестал болеть. Он даже спал, не просыпаясь. Я начал чаще слышать стук колес, начал чаще сталкиваться с ним на кухне или в коридоре. Каждая встреча — смущение и неожиданность.
Два дня Андрей не появлялся на курсах, и у меня проскочила короткая позорная мысль «Ну и пусть больше не приходит».
Он вернулся с уважительной причиной — ему лечили плоскостопие. На перерыве Сабина иронично поинтересовалась, не для того ли, чтоб спихнуть в армию, потому что иного выбора у него нет.
В тот момент в классе была Григорьевна. Я метнул в ее сторону аккуратный взгляд. Мне подумалось, что она умерит пыл Сабины, но та встала, взяла со стола телефон и тихо вышла из класса. Улыбка Сабины стала плотоядной.
Все в кабинете резко нашли себе дело. Я тоже уставился невидящим взором в тетрадь.
— Не твое дело, — просипел парень.
— Да-да-да, не мое. А мама, наверное, самая первая хочет тебя куда-нибудь сплавить, и ей плевать, в армию или универ… Ты куда собираешься поступать, скажи?
Андрей тихо пробурчал:
— В колледж.
— И на кого?
— На повара.
Мне показалось, что Андрей врет.
Сабина усмехнулась.
— А твоя мама знает?
— Знает, — я услышал, как Андрей достал ручку и начал черкаться в тетради. — Все она знает.
— Тогда что ты тут делаешь, поваренок? С каких пор повара начали знать физику?
Ответа не последовало.
Я был единственным, кто видел его маму. Эта холодная женщина наверняка ему шею свернет, если услышит подобное. Я отвернулся к окну, положил пальцы на переносицу и помассировал её. Не говоря ни слова, Андрей встал и пошел к выходу. Как только его шаги в коридоре стихли, Сабина сказала Эрнесту:
— Сходи посмотри, что он делает.
— Сейчас.
Все знали, что если Андрей уходил на перемене, то либо в туалет, либо в вестибюль на диван.
Через три минуты Эрнест вернулся со странной перекошенной улыбкой и сказал:
— Он там походу плачет.
— Что? — воскликнула подружка Сабины. — Плачет, хаха!
— Серьезно плачет? — серьёзным тоном уточнила Сабина.
Эрнест покачал головой.
— Сам не видел, но он там сидел в кабинке, и раздавался такой звук, как когда люди плачут. Всхлипы всякие.
Глаза Сабины загорелись живым огоньком.
— Вот как…
— Ты думаешь, это из-за нас? — спросила её подружка. — Вернее, из-за тебя.
— А из-за кого еще?
Я думал тогда о том, что Андрей не мог плакать, потому что это не соответствует его характеру. Тут определенно что-то иное. Может, у него приступ аллергии.
На начало урока Андрей зашел невозмутимый, как скала, и не отреагировал на подначку «рева-корова».
Я старался не отвлекаться. Лист, ручка, задание — этого достаточно. Я настолько преуспел в этом деле, что очнулся уже в своей кровати. Не смог вспомнить, как вышел из класса, как дошел до остановки и как оказался дома. У меня были мокрые волосы, на тело была надета чистая, пахнущая порошком футболка.
В комнате было темно, в оконное стекло били ветки деревьев. Я уснул.
Вторник и пятница стали для меня самыми страшными днями. В эти дни по ночам меня сильнее всего мучали кошмары. Я просыпался в холодном поту, полдня проводил в прострации. Пальцы мелко подрагивали, и я с трудом мог удержать ручку в руке.
Ощущение надвигающейся бури преследовало ежеминутно. Было острое желание обернуться, посмотреть, не идет ли кто за мной. Еда стала безвкусной, а разговоры между другими людьми звонкими и раздражающими.
Даже Лексей это заметил. Он сказал:
— Дружище, мне кажется, в твоих мешках можно хранить картошку.
— В каких мешках?
— В мешках под глазами. Ты бледнющий, спал хоть сегодня?
Я кивнул, и это было отчасти правдой, ведь я спал, просто очень мало. Пробуждение было ужасным. Перед глазами все тряслось, глаза выпрыгивали из орбит, а на языке появлялась кислинка, словно мне залили уксус в рот.
— А я вот почти не спала, — сказала Алиса. — Не получалось.
— И что ты делала?
— Ничего, — она махнула рукой. — Просто лежала, думала.
— Ну какие вы буддисты. Буддисты, я слышал, тоже могут не спать месяцами.
Алиса тряхнула головой.
— Нет… Они могут не есть месяцами. Но это все равно неправда.
Лексей покивал головой:
— Ну или не есть… Велика ли разница. Есть ли не есть — вот в чем вопрос.
Ощущение к вечеру только усилилось, и пока я ехал на автобусе, что-то отдавало болью в сердце. В окне автобуса было перекошенное от усталости и тревоги лицо. Я вновь приехал раньше всех, встал в коридоре и начал ждать. Чего — сам не знал.
Раздалась широкая поступь шагов. Это была Сабина. Она подошла ко мне, быстро схватила за локоть и повела куда-то в темноту.
Мы остановились, и она что-то протянула мне. Я инстинктивно схватился за это «что-то», почувствовал под пальцами ткань и гладкость, и будто бы экран…
— Положишь это ему.
— Что это?..
— На перемене пойдешь и положишь ему это в рюкзак, понятно? Не прикасайся к экрану, только через платок.
Я, наконец, осмелился опустить взгляд. Это был телефон.
— Я тоже выйду из класса. А ты просто положи. Ты меня понял?
Слова застряли в горле. Я не мог ничего сказать.
Сабина удрученно вздохнула и пристально заглянула мне в глаза. Мне стало плохо.
— Ты обещал, — прошептала она. — Мы договорились. Или ты забыл?
Забыть? Как можно о таком забыть?
Вновь раздался звук семенящих шагов. Григорьевна пришла.
В голове крутились роем мысли, жужжало в ушах. Я зажмурился, с силой сжал губы, чтоб не сказать лишнего, и взял обернутый в тряпичный чехол телефон. Мне не хотелось знать, что все это значит. Мне и не нужно было знать.
Рука Сабины пропала.
Когда я открыл глаза, оказалось, что в темном углу коридора никого нет.
***
Я положил телефон в карман пиджака и поправил одежду. Мне казалось, что к ней крепким толстым слоем прилипла грязь. Сердце застучало почему-то в горле. Прошла пара минут, коридор наполнился звуками. Я пошёл в класс, собираясь зайти последним. Передо мной лениво шёл Андрей. Я посмотрел на его макушку сверху-вниз и увидел ровную точку, от которой идёт рост волос, и не смог представить, что вот сейчас… С трясущимися руками я прошёл к своей парте и сел. Мне показалось, что стул собрался сломаться, я испугался и случайно сдвинул парту, из-за чего на весь класс раздался жалобный скрип. Все посмотрели на меня. Андрей тоже. Я постарался придать лицу невозмутимость. От его взгляда затылок горел огнем. И в груди все горело. — Друг, поаккуратнее. Я посмотрел на того, от кого шла фраза. Это оказался Эрнест. — С твоим ростом падать будет больно, — он улыбнулся уголком губ, на что захотелось нервно рассмеяться. Я выложил из рюкзака тетрадь с задачником и прикрыл глаза. В голове мельтешила только одна мысль: поскорее бы всё это закончилось. Снова разбирали задачи — боролись с шариком, который лежит на полу в лифте. Надо было много думать, но собраться не получалось. Даже когда меня спросили, куда в первом случае будет направлено ускорение, я не сразу понял, какое такое первое и какое ускорение. Я промямлил «в сторону», на что Григорьевна нахмурилась и переспросила: — Что? Я быстро залистал задачник. — Вверх. Оно направлено… — Вниз, — шепнул мне кто-то. — Направлено вниз. Григорьевна кивнула. Я так и не понял, правильно ли ответил. Стрелка медленно тянулась по кругу. Каждый раз, когда я кидал взгляд на часы, перед глазами начинало плыть. И внезапно в гробовой тишине раздалась тонкая трель. Из моего кармана. Музыка была мне не знакома. Я спокойно продолжил писать в тетради, и только когда Сабина повернулась, уставившись на меня округлившимися глазами, до меня дошло, что это звонил её телефон. Я вылетел из класса. В коридоре достал из кармана, хотел вынуть из тканевого чехла, но в последний момент вспомнил, что нельзя оставлять отпечатки. Засунул вглубь одежды. Спустя пару минут трель прекратилась. Я решил, что можно выдохнуть, после чего вернулся в класс. Паника всё ещё была. Наконец, объявили перерыв. Андрей, как обычно, вышел. Сабина за ним. Мне надо было время собраться с мыслями, но внезапно меня между лопаток толкнул Эрнест и сказал «Давай». В тот момент я понял — о том, что сейчас произойдёт, знают все. Рука сжалась в кулак. Мне было гадко. От себя и, впервые, от всех. Я впервые позволил себе так подумать. Зажатый в другой руке телефон я поднял и положил на парту. — Ну? — поторопили меня сздади. — Собрался с мыслями? Я покачал головой. — Да что ты будешь делать… Раздался скрежет, из моей руки выхватили телефон. Эрнест не выдержал. Он, приложив свободную руку к мокрому носу, быстро затолкал в рюкзак Андрея телефон и обернулся на меня. Потом, тяжело шмыгнув носом, вышел в коридор. Сабина молодец, конечно, нашла кого просить. Я покачал головой и сам себе под нос сказал: — Нет, мне надо проветриться. В коридоре было открытое окно. Я подошел к нему, поднёс лицо к щели, в которую бил холодный воздух, и закрыл глаза. Голова в скором времени пришла в порядок. Вернулась Сабина. Она глянула на меня и вопросительно мотнула головой. Я отвернулся. Затем вернулся Андрей. Он шёл, смотря себе под ноги, но когда ему надо было завернуть, мы встретились взглядами, и моё сердце вновь сковал ужас. В этот момент вдруг я понял одну простую истину — ведь мне можно было взять телефон в руки, чтоб оставить на нём отпечатки. Тогда бы не ничего не было. Лучше пусть меня считают дураком. От такого не скрыться. От такого… Нет, я не мог. Я зашёл в класс, собрал вещи и подошёл к Григорьевне. — Простите, мне позвонила тетя, она сказала, что я срочно нужен дома… Женщина понимающе кивнула, а я вдруг представил, что она обо всем знает. — Хорошо, иди. Подружка Сабины, сидящая с ней на передней парте, предложила: — Денег на такси одолжить? Давай переведу. — Нет, — я попятился назад, стукнулся пятками о порог и чуть не завалился на спину. — Нет, я так… ам… у меня есть деньги. Смотреть на Сабину было страшно. Когда надо было выйти из класса, я зажмурился, а когда, наконец оказался на улице, мне захотелось сорваться с места и побежать. Было шесть вечера, в лицо летел мокрый снег, и дышать было сложно. Я встал на остановку и попытался продышаться, но получалось с трудом. Воздух — будто свинец. Но... чего это я? Есть же люди, которые видели вещи пострашнее. Они сейчас живут, не переживая, что что-то когда-то… Алиса, например. Она ведь не… Мысль встала поперёк.***
Я всегда был сам по себе. В семь лет в школу я пришёл чужаком. Был один среди трех десятков новых лиц, шумных и неясных. Больше всего мне хотелось собрать вещи, сбежать в поле и жить в стоге сена. Мама говорила, что я стойкий. Мне казалось, она приукрашает реальность. Глупым или неприветливым я был тогда в лице других? Мы с Лёшей учились в одном классе. Он уже тогда казался мне человеком не от мира сего. Я помню, как на праздновании Нового года он прочитал Деду Морозу описание ада из "Божественной комедии", после чего все молчали, а его мама держалась за подбородок, будто боялась, что тот отвалится. В первую неделю обучения он сразил всех своей прямолинейностью. Были последние уроки, у меня слипались глаза и начинало шуршать в ушах, а Лёша сидел и смотрел на часы. Учительница подошла к нему и спросила: — Какие гласные буквы ты знаешь? — у неё ещё был гнусавый голос и родинка над губой. Не очень красивая. Волосатая. Лексей вместо ответа сказал: — Сейчас помру. Впоследствии учительница говорила его маме, что «у Лёши, наверное, проблемы с железом в крови, он очень быстро устаёт, а когда он устаёт, его мозг не усваивает информацию. Пожалуйста, проверьтесь, это может быть серьёзное заболевание». Мы с ним вместе оставались на продлёнку. Лёша выкладывал перед собой все свои ручки и начинал спрашивать меня, не знаю ли я, как собрать из этого аэроплан. Я качал головой. Лёша тяжело вздыхал и начинал делать катапульту. Один раз ластик прилетел мне в лоб, и Леша кинулся комкано извиняться. Однажды он достал из кармана ранца кольцо из бисера и спросил, не дурное ли оно? Я сказал, что оно очень красивое, и Лёша подарил кольцо одной из девочек. Спустя полгода та девочка переехала. Потом он начал приносить маленькие книжки с закладками и цитировал мне интересные моменты. Показывал прописи, которые ему купила мама и которые он очень не любил. В конце весны мы имели приятельские отношения. Его мама была этому очень рада. На каждом мероприятии она требовала, чтобы мы сфотографировались на фоне цветка и при этом улыбались так, будто это была последняя фотография в нашей жизни. Ещё она часто звонила моей маме и спрашивала, не хочу ли я поехать с ними куда-нибудь прогуляться. Я, честно говоря, боялся этой женщины. Она была слишком громкой и активной. Потому каждый раз, когда я имел подозрение, что мама Лексея хочет вытащить нас куда-то, я прикидывался больным, и мама отвечала «прости, Жанна, ему нездоровится. Да, да, надо сходить, а то часто начал болеть в последнее время… Бедняга, спасибо, что пригласили». Она клала трубку и нарезала мне шпашки из помидора и хлеба с семечками. Мы с Лёшей часто гуляли после школы. Висели на турниках, и наши рубашки с обувью, когда мы возвращались домой, всегда были грязные. Часто заходили в пивную, где покупали сухарики. Иногда мы приходили к железной дороге и просто смотрели на ряды низких домов по другую сторону. Лексей как-то раз сказал: — Мне туда нельзя. Я кивнул: — Мне тоже. Он тяжело вздохнул, и это я сейчас понимаю, что, наверное, он намекал. Намекал весьма прозрачно… И однажды жарящим летним днём мы пришли к переходу вновь. Лёша был одетый с иголочки, во всём белом, в отутюженных гольфах. Я стоял с кульком сухариков. Лексей сказал: — Ладно, друг Руденко, я был счастлив здесь, теперь я отправляюсь в дальнее странствие по неизведанным местам. Вы более не найдёте меня, а если найдёте… Я уставился на него. Лексей растянул губы в коварной ухмылке, но его глаза оставались добрыми: — Я иду туда, и ничто меня не остановит. Я схватил его за руку. — Это буду я. — Что будешь "ты"? — Я тебя остановлю. Разница в росте между нами была, и не в пользу Лёши. Я легко мог дёрнуть его на себя, скрутить в кофту, как в рулет, и отнести домой со словами «Смотрите, что творит ваш сын». Но я, само собой, так делать никогда бы не стал, потому прибегнул к дипломатическому пути решения проблемы. Я сказал: — Пожалуйста, давай не пойдём туда. Там нет ничего интересного. — Я не прошу тебя идти со мной. Лексей сунул руку в карман и внезапно выудил оттуда жёлтый платок. Это были наши школьные платки. Мы надевали их на праздники и открытые уроки. — А как… — мой рот против воли открылся. — Как ты пойдёшь туда один? Тебя поймают и, — я понизил голос, — и продадут. На это Лёша рассмеялся. Он смеялся, но во взгляде появилась нервозность, как будто он поверил мне. — Меня не продадут. — С чего ты это взял? — С того, — он поднял указательный палец. — Что нельзя продать подарок. — А… — Моя мама так говорит. Что я — тот ещё подарок. Мне не нашлось, что сказать. Я впервые задумался над тем, понимает ли Лексей, что говорит? Хоть иногда отдаёт отчёт своим действиям? — Ну ладно, что-то мне припекает, — Лёша натянул платок на голову, как бандану, и снова дёрнулся в сторону рельс. Я сжал его руку. — Э-э, полегче, синяки. Мне не идут синяки. — Ещё бы они… Конец фразы застрял в горле. Лёша вдруг перестал вырываться, встал прямо и заглянул мне в глаза. Нет, не так. В душу заглянул. — Руденко, тогда давай вместе. — Туда? — Ага, — Лёша покивал головой. — Куплю тебе мороженку, и ты походишь за мной хвостиком. — А… — Мне так мама делает. — Э… — конечно, ни о каком мороженом я не думал. Я думал о Леше. Несмотря на то, что он был чудаком, мне не было плевать на него. — Мы же вернёмся? Лёша приподнял брови и покачал головой. — Да… — потом прошептал, думая, что я не услышу: — может быть. Так, под ручку, мы перешли рельсы и спустились по скользкой лестнице. — Ого… — удивлённо выдохнул Лексей. — А что тут так скользко, я же упаду сейчас. Ох, друг Руденко, если б не ты, я бы уже себе голову расквасил. Ско-о-ользко. Мы почти спустились. — Как тяжело, — сказал Лексей, и я не смог с ним не согласиться. Наконец, мы встали на щебёнку. Лексей дёрнулся вперёд, я схватил его под локоть. — Это плохая идея. — напомнил я ему. Сказал как в стенку. Мы пошли по узкой дороге, набрели на синий ларёк с деревянной линялой дверью вместо выхода. Лёша внезапно остановился, его глаза округлились, он ткнул пальцем в стекло. — Смотри. Голая женщина. Я, конечно, посмотрел в ту сторону. Женщина была почти голой. И не настоящей. Это была картинка на чёрном картоне. — Пошли… — теперь уже я тянул Лёшу. — Пошли отсюда. Дома были неприветливые. Мне становилось жутко. Была, правда, вещь, которая меня очень удивила — здесь было много зелени. Всё пахло, благоухало. У меня во дворе стояла одна несчастная берёза, и листвы на ней было так мало, что она не отбрасывала тень. А здесь из-за зелени не было видно неба. Воздух был свежий. Лёша встал на бордюр и пошёл по нему. Я отпустил его руку, попав под очарование места. Запахи окружали со всех сторон. Мне не было противно, напротив, я никогда ещё не ощущал такой остроты чувств. Я дышал полной грудью. Мы вышли к детской площадке. Лёша подошёл к качелям и забрался на них. — М… краска липнет, — он показал мне ладонь, на которой остался небольшой кусок. Я не успел моргнуть, а он уже сел на качели, и вся его белая одежда покрылась новыми пятнами. Качели были твёрдые. — Помоги мне, — попросил Лёша. Я начал его качать. Он с белозубой улыбкой засмеялся. — Ха, смотри, я смотрю себе под ноги. Ха, смотри, смотри. Я не понял, про что он говорил. Потом мы вернулись к железной дороге. Но до перехода не дошли, свернули на пустырь, который было как маленькое поле. Здесь не было зданий, только трава и ряд кустистых деревьев. Лёша лёг прямо на землю. Было больно смотреть на его уже-не-белые гольфы. Я побоялся испачкаться и в итоге я стоял около дерева, пока Лексей катался туда-сюда, смотрел в небо и говорил «Мм, какие красивые облака. Ты когда-нибудь видел такие?». Само собой, я видел, но решил не рушить атмосферу. — Лёш, — позвал я. — Я хочу есть. Мы пошли домой. И приходили потом на тот пустырь много и много раз, и каждый раз Лёша ложился на землю и катался по ней туда-сюда. Туда-сюда...***
Начало следующего дня было спокойным. Алиса встретила меня словами «Перебирала вчера фотографии, смотри, что нашла» и показала фото с экрана телефона. Там были мы, сидящие на скамейке. Нам было около девяти лет. — Я думала, что всё выкинули. — Выкинули? Эта мысль не сложилась в моей голове. — У меня была кассета с детскими записями, — продолжила Алиса. — Там было много всякого… Её случайно выкинули, потому что думали, что она неисправна. В голосе Алисы, однако, нельзя было услышать ни малейшего расстройства. — Сколько тебе там было? — спросил я. — Года три-четыре. — Что там было? Алиса закатила. — Как я ем и хочу спать. — Ха, — из груди вырвался смешок. — У меня тоже есть такое видео. У меня была тарелочка, а дне нарисована пантера. Потом мы встретили Лёшу, и он целый день ходил и вспоминал, есть ли у него какие-нибудь детские фотографии или видео. Весь день, на каждой перемене он вспоминал то одно, то другое. — М, вот ещё мы пошли в аквапарк, и я боялся заходить в бассейн, а мне, ха-ха-ха, мама показывает, ха, — он повалился на нашу парту грудью и заходился в безумном смехе. — Что там вода ей достаёт до щиколоток, а я всё равно ха-ха-ха-ха… — Ну я съел кусок земли и лежал в больнице два дня. Ничего не помню, но потом, ой… мне показывают мой горшок, а там червяк лежит. Ой… Зачем только вспомнил. Или ещё мне аппендицит вырезали, меня замотали как мумию и катетер стоял такой в руке, а я боялся двинуться, и у меня спина болела, и пришла мама, она меня сфотографировала и выставила… Ой… По его лицу нельзя было определить, больно ему от этих воспоминаний или нет. После уроков я, попрощавшись с друзьями, пошёл в библиотеку. Компьютер был занят Мартой. Она меня заметила, я махнул рукой. — П-привет. Я сел и стал ждать, пока освободится место, а сам изнывал от нетерпения. Что-то могло появиться в переписке. Я должен об этом узнать. За окном бушевал ветер. На стекло оседали белые пушинки, что-то гулко трещало — звук прорывался в щель между створками. Наконец, Марта встала из-за стола и подошла к библиотекарше. До меня донеслась её фраза: «Я завтра ещё зайду, посмотрю, хорошо?», и она покинула зал. Я не успел с ней попрощаться. С колотящимся в безумстве сердцем я открыл браузер и зашёл на свою страничку. Голова шла кругом. В горле встал странный запах. Что-то похожее на запах железных опилок. Собравшись с духом, я открыл групповой чат и пробежался глазами по тексту. Начал мотать выше, на вчерашний день, и в груди постепенно образовывалась дыра, потому что сообщений было много, больше, чем когда-либо… Я докрутил до сообщения Сабины: «Хорошо прошло», и руки начали мелко подрагивать. Ей в ответ «Ну как они его. Так сразу. А ещё жалуются на нашу полицию» «Вы видели его лицо?» «Его посадят?» «Не знаю» «Он больше не придёт?» «Наверное» Долго обсуждали триумф, текст пестрил эмоциональными опечатками, как когда печатаешь и не можешь попасть по клавишам. Потом написала девочка, которой, судя по всему, вчера на курсах не было. Она спросила: «А что случилось?» Ей ответили: «Осинцева садят в тюрьму» «За что???» «За кражу. Он украл телефон Сабины» «Зачем?» «Не знаем. Надоели мы ему. У самого в голове каша. Правильно?» «Ну вроде как да)» У меня вспухло лицо. «А я никогда не думала, что снова когда-нибудь буду эить спокойно» «Мда. Сам виноват» «Мда. Надо было додуматься» «Мда» Голова снова закружилась. Теперь от непонимания. Я не мог понять, они издеваются или нет. Почему они говорят так, если сами же… Или я ошибся? И всё же никто ни о чём не знает? Или… нет, Сабина сказала, что поговорит с остальными по поводу Андрея, а значит… Мысли пошли по кругу. Мне это совершенно не нравилось. Едва ли когда раньше я испытывал столь сильное разочарование в себе. В груди расползалось что-то липкое и мерзкое, как сточная грязная вода. Вдруг пришло сообщение от Сабины: «Осинцева ведут к прокурору» У меня встали волосы на затылке. Я подтянул к себе клавиатуру и напечатал: «Зачем?» «Не знаю. На разговор или выяснение обстоятельств. На суд. Или все-таки в тюрьму» Я схватился за голову. Что-то щёлкнуло во лбу, с грохотом отдалось в ушах и загремело. Тело начало дергать. Откуда-то изнутри поднялась волна, и я всё же написал, «Мы поступили неправильно. Мы мерзкие люди», и я понимал, что в реальности никогда бы не осмелился сказать это кому-то лично. И точно не Сабине, глядя в её проницательные тёмные глаза, которые даже с маленького кружочка аватарки взирали на меня как на… как на… И разве я был не прав? Разве не сказал то, что должен был сказать? Разве я соврал? Следующим сообщением было «Ты. Ты поступил неправильно», и моё сердце ухнуло вниз. Я закрыл чат и ткнулся лбом в сцепленные ладони.***
Ноги замерзли. Я поднял взгляд — это раскрылась от ветра форточка. Перед глазами всё ещё плыло. Я искоса посмотрел на монитор. В общем чате ничего не было, зато чат с Алисой был серый, и в углу мигала цифра «1». Я посмотрел, что она написала. «Ты всё ещё в школе?» — «Да». «Решаешь?» Я задумчиво посмотрел на стенку. Решаю? Это начало казаться мне безразмерно далёким и странным, будто случившимся не со мной. — «Нет», — я не мог быть нечестен, особенно с Алисой. — «уже просто сижу. Скоро пойду домой» «А курсов у тебя сегодня нет?» Курсы… Как я приду на них в следующий раз? Что я буду делать? Как посмотрю в глаза этим людям? Как они посмотрят на меня? Об этом и подумать страшно. Как достовернее всего сымитировать простуду? — «Нет» Как много вещей я не знал и понять не мог. «Зачем я начала говорить про старые фото? Лёша мне все уши прожужжал про свои трусы с Человеком-пауком, которые ему очень нравились. Сказал, что при тебе было стыдно в таком признаться. А мне не стыдно, значит. Обещался фотку скинуть» — «Мне бы было неловко» «Мне тоже!» Я решил спросить, потому что когда еще поговоришь об этом, как не сейчас, тем более в такой удобный момент можно подлатать белые пятна: — «Алиса», — почему-то, когда говоришь о важном, сперва говоришь имя, а уже потом о самом деле. — «Как ты узнала, что ты женщинолюб?» Она сперва отправила «Ахахахах», потом ещё «Ахахахаха», ещё «аха», потом написала: «Мне пришло оповещение от мчс» Я не сразу понял, что она шутит. Кто будет на такое отшучиваться? Пальцы застыли над клавиатурой. Пауза затягивалась. «А что ты хотел, чтобы я ответила?» — спросила Алиса. — «Какой вопрос — такой ответ» — «Я», — стёр, — «Просто», — снова стёр. — «Тебе не кажется, что», — ещё раз стёр. — «Может, ты влюблялась?» Ответ был быстрым и коротким: «Да» И словно оправдание: «Кто из нас не влюблялся?» Я рассудил, что во многом она права. Решил не писать: «Я, например». Думать об этом не хотелось, поэтому я снова посмотрел в стенку перед собой. Сглотнул, прижал пальцы к глазам и почувствовал, как бешено шуршит в ушах. — «А в кого?» Едва ли я имел надежду, что Алиса мне ответит. Во многом я был эмоциональным слепцом, но в том, как отреагируют люди, особенно люди, с которыми я общаюсь не первый год… словом, я не был настолько самонадеян. И оказался прав. «Это личная информация» Я кивнул головой. — «Понимаю. — «Просто я думал, что раз ты мне про то сказала, то и про это скажешь. В том смысле, что для тебя это не будет затруднительно» Молчание затягивалось. Алиса видела моё сообщение. — «Все в порядке?» — попытал я счастья. Алиса долго набирала: «Да» Я написал, чувствуя ещё больше неловкости, но теперь уже куда меньше тревоги. — «Тогда я пойду домой» «Иди» Я встал из-за стола, закрыл за собой всё и крикнул библиотекарше: — До свидания. Она улыбнулась мне. Путь до дома был непростым. Снег залепил глаза. Руки, даже в карманах, онемели и потяжелели. Задувал ветер, низко качались ветки деревьев. Последние метры я бежал, бежал, как никогда раньше, и в подъезде пытался отдышаться… Но воздух был горячий, а в горле стало горько.
