Глава 7. Разговоры
9 мая 2026 г., 22:10
Говорит Алиса
Едва ли от любознательности человека можно устать, особенно если это твой друг, твой единственный близкий друг, но порой хочется развернуться и броситься бежать, не возвращаться больше никогда, и пусть мучается в неведении. Если хватило ума задавать бестактные вопросы, значит и без обескураживающего откровения прожить сможешь. Не убудет.
Уши заледенели.
Через несколько минут после последнего сообщения я услышала тихий свист, шаркающие шаги и проминающийся снег, обернулась и увидела Тимура. Его можно было назвать другом семьи. В детстве я задумывалась о том, что он был бы хорошим братом.
У меня очень часто появлялось желание схватить молоток и разбить кому-нибудь лицо (Ларисе, Федуку — он слишком красивый для падали. Падаль должна быть уродливой), но на Тимура у меня бы рука не поднялась, хоть на его лице прыщей было больше, чем вулканов на земле.
— Привет, — поздоровался он.
Мы кивнули друг другу.
Я посмотрела ему на руку:
— Что несешь? — спросила.
Тимур потряс пакетом, сказал:
— Всякое для дома.
Я подошла, заглянула внутрь. Действительно, еда. Тимур ничего не ответил, развернулся и пошел домой. Я — за ним.
Тимур, конечно, жил не один. Жил с мамой, папой, бабулей с раскосыми глазами (у нее была кличка Нимя. Такая кличка, очевидно, была известна очень узкому кругу лиц. У неё был муж, которого она звала Ёракам, а он её звал каждый раз Нимя, но звал так, как будто насмехается, и потому я решила, что это не настоящие имена, а прозвища). Ёракам умер три года назад. Упал на ковер и больше не встал. Ещё раньше с Тимуром жила другая его бабушка. Она учила меня играть в карты и заправляла салат жирной сметаной. У неё было очень морщинистое лицо, в складках с трудом различались глаза и рот.
Одна сплошная морщина. Тоже умерла, но не здесь, а с родственниками дочери, которые жили в деревне.
Ещё раньше с Тимуром жил его дядя. Его звали Никич, и он тоже умер. Он дружил с моим отцом, соответственно, когда отец забрал меня, я начала дружить с Тимуром. С семи лет, получается.
Тимур шёл, приплясывая. Я залезла рукой в пакет и ухватилась за тостовый хлеб. Ему обычно такое не нравилось.
— Э, чё делаешь? — закричал он, но отбирал вяло.
Я вытянула три куска и засунула в рот.
— Хочу есть.
— Ну так иди домой и ешь.
— Дома ничего нет.
— Врешь, просто не хочешь туда идти.
Я стукнула его этим же хлебом.
— Умник нашёлся.
Пока он смотрел на меня со сложным лицом, я вытащила ещё два куска.
Лимит наглости был исчерпан, так что в этот раз Тимур меня скрутил по-настоящему, выхватил пакет и для верности постучал по лбу.
Хлеб закончился быстро.
— Есть ещё что?
Тимур покачал головой.
— Это домой. Попросили…
— А есть кто дома?
— Есть.
— Кто?
— Мама.
— М, — мы перешли в частный сектор, зашагали по доскам между канавами. Сапоги утонули в рыхлом снегу. — Давай в бане посидим.
Тимур согласился:
— Давай.
К разговору мёртвая тишина не располагала.
— Есть вынеси, — попросила я.
Тимур почесал нос. Некрасивый у него был нос, и сам он был некрасивый. Хоть приглядывайся, хоть издалека смотри. Вот Руденко — красавчик, у него яркие глаза, от волос вкусно пахнет гелем. И Лёша красавчик.
У этого лицо как у обезьяны.
— А че ты у тех своих не просишь? — он, понятно, говорил про Лешу с Димой.
Потому что странно их о таком просить, подумала я. Вместо этого бросила:
— Отказывают.
— Мрази, — заключил Тимур.
Пусть лучше так. Может, снизойдет до жалости.
Лариса не умеет готовить. Думаю, из-за того, что на нее без слез не взглянешь. На месте еды я бы тоже скисла.
Мы завернули к дому Тимура. От труб соседских домов валил дым.
Мы вошли во двор, Тимур пошёл к крыльцу, а я сразу к бане. Хотелось избежать непринужденных small-talk-ов. Зашла в предбанник, потом в основную часть и поразилась, как было тепло. Топили что ли? Дырка забита носком. После хлеба в горле было сухо. Я взяла ковш, набрала в него из ванночки воду и сделала пару глотков.
Потом сняла куртку, потому что в бане было хорошо.
Через пять минут пришел Тимур с открытой банкой маринованных патиссонов, хлебными корками и открытой консервой с паштетом.
— Приятно.
Пусть считает за благодарность.
Он забрался на верхние палати, пригнулся и выставил еду перед собой.
— Там у отца в шифоньере бутылочка стоит, — глянул на меня. — Принести?
— Неси, конечно.
Он опять ушёл. Я рассовала себе по карманам хлеб. Сейчас придет, начнет половинить. А мне всё равно больше достанется.
Тимур притащил бутылку, поставил рядом, но руку убрал не сразу.
— Открывай, — сказала в нетерпении я.
На бутылке была съёмная крышка. Хорошо, что не пробка. Если верить надписи, ликер.
Тимур открыл, и, как я и думала, начал делить между нами куски. Достал ножичек, передал со словами: «На, размазывай себе». Я взяла бутылку, отпила.
Раз, два, три…
— Э, не надо так. Сколько мне потом доливать надо будет?..
— Ну тебе же, не мне, — и ещё четвёртый.
Как в груди потеплело, как потеплело. Как же…
— Давай сюда банку.
— Много не бери.
Ну конечно. Сам разрешил прийти, теперь расплачивайся. Патиссоны. Белые. Скользкие. Солёные.
Он посмотрел на меня как-то странно. Я на него.
— Она тебя кормит?
— Кто? — я, конечно, поняла, о ком он, просто решила поиздеваться.
— Лариса. Кто ещё? Голодом морит, что ли?
Я пожевала, проглотила. Ещё глоток, на глазах выступила влага.
— Нормально не готовит. Капусту одну. У нее одна кастрюля.
Тимур издевательски присвистнул:
— Может, подарить вам на Новый Год сковородку, м? Аха…
Он посмеялся, а я задумалась. У Ларисы были остатки совести. Я это поняла, когда она перестала брать в руки сковородки. И мне тешило самолюбие то, что она до сих пор помнила, как однажды чуть не выбила из моей головы мозги.
Приятные, блин, воспоминания. Самые лучшие. Самое-то для сочинения «Как прошло ваше лето?». Вернее, не лето, а весна в шестом классе. Хотя, вроде, май… Хм… Снега не было, но холодно. Ночь. Или всё-таки лето?
Я тогда подумала, что нафиг, надо драпать. Мы стояли на кухне. Она у плиты, я у двери, и места между нами было не сказать что много. Сколько?.. Метр? В общем, сковородка с горячей полусырой картошкой полетела в меня, обожгла краем руку. На пол потекло масло. Я подумала: «Бежать, а то прибьёт».
Сначала хотела свалить из квартиры, но побоялась, что не успею открыть дверь. Тогда решила бежать к балкону. И сигать вниз, с третьего-то этажа. Может, повезет схватиться за бельевую веревку или…
А вот неправду говорят, что толстые люди медленные. Она меня догнала в зале, схватила и ткнула лицом в детскую кроватку. Нос в месиво, тут же, и по губе горячая кровь. И запах… Не передать. В груди самый настоящий пожар. Перед глазами затряслось и налилось красным.
Она так меня отпинала, что я не успела встать. Слава богу, что ничего не сломала. Но плакала я сильно.
Потом она села на диван и сказала:
— Тащи нафиг отсюда эту кровать. Нафиг тащи. И сама… — я надеялась, что она скажет «убирайся, проваливай, пиздуй нахуй, в гроб ложись», и тогда я бы с чистой совестью собрала узелочек на палочке, свалила далеко и надолго, хоть на вокзал жить, хоть за остановочный поезд зацепилась и угнала под Новый Уренгой, или ушла бы в лес быть местным приведением. Но она не сказала. Сволочюга.
Я встала. Кое-как, всё же побаливало. Поковыляла к телефону, набрала Тимура. Думала, что пошлёт, в одиннадцать ночи, но не послал. Слава господи за таких не спящих.
Пока Тимур шёл, Лариса сидела на диване и смотрела перед собой. Только один раз она сказала:
— А я от тебя и избавиться не могу. Теперь не могу… Не надо было тогда брать на себя…
«Грех» — мысленно закончила я.
Утолкала я в нос вату, смыла с подбородка то, что натекло. В дверь постучали.
Мы вытащили кроватку на улицу. В моей голове тогда абсолютно разные мысли, но ни одной правильной.
Я думала о том, что до этого в школе на уроке литературы мы рассматривали картину Рублева, где сидят три человека. В голове тогда мрачно пронеслось: «Вот как, оказывается, бог любит троицу. Даже мертвых младенцев исчисляет тройками».
Потом подумала: «Это и хорошо, наверное. Тогда бы меня и выродки Ларисины, и сама Лариса доставали, и была б я самой несчастной, и их бы, наверное, потом в мой закуток подселили». Мне там самой места не было. Была двухэтажная кровать без нижней полки — внизу стоял стол, напротив купейный шкаф, а остальное было завалено чужими вещами. Папин велосипед, старая мультиварка, мешки с картошкой, в настенном шкафу висели все зимние куртки, стоял старый холодильник, где хранили лекарства и крупы. Он не охлаждался, и в нем жили тараканы (и сейчас, кстати, живут, я им ставлю клейкие ловушки, но их не становится меньше). Ещё в комнате стоял книжный шкаф, он заменял мне тумбочку (повторюсь, я спала на втором этаже кровати), там хранились личные вещи, например, тетрадки с записанными песнями, папье-маше, дневник, в который было лень писать и из которого за ненадобностью я мало-помалу вырывала страницы.
«Мне бы пришлось следить за ними. Если бы что-то случилось, я осталась бы крайней. Лариса готовила меня, учила, как держать и мыть детей, на примере куриной тушки»
Мы с Тимуром попеременно дотащили кроватку до мусорки и просто оставил рядом.
Возвращаться домой не хотелось.
— Что дальше? — спросил Тимур.
Я сказала:
— Пошли куда-нибудь.
Всё-таки лето...
Было тихо. Мы дошли до пустыря и, умники, легли на голую землю. На траву, если угодно, но трава была редкая, так что фактически мы легли на песок с глиной. В паре десятков метрах от нас были рельсы, по которым гоняли составы. Несколько раз проехали пассажирские. Я подумала, а хоть кто-то нас увидел? Хоть кто-то разглядел нас и подумал: «Черт побери, что посреди ночи тут делают два ребенка?».
Тимур лег на спину, уставился в небо. Я легла ему головой на живот. Затылком пересчитала кости.
— Она тебя побила? — спросил он.
— Да ты Шерлок просто. Конечно, побила.
— А за… — живот у него напрягся. В ту пору у всех знакомых мне мальчиков ломались голоса, и Тимур пытался скрывать ломку, напрягался, но выходило плохо. Я не понимала, чего он так изворачивается. Лёша, вон, устраивал клоунаду, заливался децибелом, и Руденко относился к этому спокойно. А этот строил из себя не пойми что. — А за что?
Я пожала плечами:
— Хуй знает. Рожей не вышла.
Тимур промолчал. Нет бы сказать «Нормальная у тебя рожа», я бы может и растаяла. И была бы у нас любофф до конца жизни, и умерли бы мы в один день, и мы бы любили друг друга платонической любовью, и дети бы у нас были от святыни, или нет, мы бы размножались почкованием.
Меня аж перекосило.
Нет, я бы не растаяла…
Да и Тимуру это нафиг не надо.
У него на лице написано, что он умрет девяностолетним девственником от того, что выйдет утром за хлебом, и его собьёт Магнитовская фура.
— Нет, а правда, — повторил он. Тактичный, аж зубы сводит. — За что ударила?
Я положила ладонь на лоб.
— Да говорю же, не знаю. Психичка. Расстроилась, — потом помолчала, подумала, и всё же сказала, закрыв глаза: — Отца по максимуму пробивают.
Тимур задержал дыхание.
— Это на сколько?
— На долго. Когда выйдет, мне будет почти тридцать.
Потом без малого два часа мы просто лежали. Смотрели в чёрное небо с белыми просветами падающих звезд. Смотрели и молчали.
Потом Тимуру приспичило, он встал, согнал меня со своего живота и пошел к кустам. Мне стало так горько. Романтика, а он…
Тимур вернулся, но больше не ложился. Сел как йог, сложил руки лодочкой и начал раскачиваться.
— А ты часто скучаешь по маме? — спросил он.
Я не нашлась, что ответить. Сперва открыла рот и посмотрела на него, а он посмотрел на меня.
Неправильный вопрос. Не с того начал. Надо было спросить по-другому.
— Нет, не часто, — ответила я, решив, что если правильный ответ «вообще не скучаю», то можно слегка недоговорить и сказать так.
— А… А как так вообще? Ну, ты не думаешь, что если бы с мамой осталась, то тебя бы не…
Мне захотелось стукнуть Тимура об ближайшее дерево.
— Придурок. Ты думаешь, меня бы мать не нашла, за что потрясти? Думаешь, она была бы добренькая? — У Тимура вытянулось лицо. — Да такая же б она была, как Лариса.
— Ну… — ой дурак, лучше бы молчал, лучше бы молчал. — Она всё же родная мать. Она бы тебя поняла.
Я сжала в руке песок с глиной и кинула ему в лицо. Он увернулся.
— Херню несёшь!!!
Потом мы снова молчали. И молчание было тяжёлым.
С пустыря мы уходили под самое утро, подгоняемые дождём. Мне лично плакать совсем не хотелось, и я надеялась, что это природа плачет вместо меня.
Кроватку, кстати, к тому времени кто-то забрал.
Лариса спала. Я подумала, что для жены уголовника она ведет себя слишком наивно. Я ведь прямо сейчас могу зарезать ее, а потом спрятаться в погребе Тимура. Скорее всего, его семья не будет меня выдавать, потому что они сами никто Ларису не любят.
Я пошла в ванную, долго стояла под душем. Стирала со спины песок, вымывала из волос комки грязи. Лёша как-то раз сказал мне: «Слушай, из тебя бы вышла настоящая Мэрлин Монро». Если надо будет скрываться, первым делом я куплю краску.
***
Тимур глупо похлопал ресницами и улегся на локоть. — Кхм… Э… Ну лан… Залез пальцем в консервную банку, собрал массу и запихал себе в рот. Потом так же, как я раньше, выпил из ковша. — К себе, может, тоже пригласишь? — спросил. — Зачем? — Помыться, — он разулыбался. Тупо. Он стал похож на свою морщинистую бабулю. — Я тебя кормлю, ты меня моешь. Я подумала, какой ужас, как можно было к такому прийти, как вообще можно было так завернуть, но вслух, конечно, говорить не стала. — Спину пошоркаю, — мрачно пообещала я и потянулась к ковшу. — Ага. От еды стало трудно говорить. — И потом пойдёшь в одном полотенце домой. — Ха… Мы опять помолчали. Молчание — дар божий. Едва ли кто умеет грамотно молчать. Когда банка с патиссонами стала полупустой, Тимур накрыл её крышкой и отставил от меня. Ну я как бы и не против, тем более что в горле запершило, и вообще, замутило. Я всё равно сказала: «Вкусно», чтобы в следующий раз не говорил, что раз мне в прошлый раз еда не понравилась, то он меня кормить не обязан. — Тимур. — М? Мне хотелось сказать что-то очень важное, но стоило наткнуться на чужой взгляд, в голове вмиг стало пусто. Я сказала: — Мне надо идти, — и уже у двери: — Ворота открой.***
Люди иногда думают, что достаточно закрыть двери, и никто ничего не услышит. Дураки. Все всегда всё слышат. Однажды летом после девятого класса я пришла в школу расписываться за аттестат. Пришла одна, Руденко уехал с родителями за город, а Лешу мама забрала на юга залечивать послеучебный стресс. Я пришла к завучу, она была новенькой, рослой. Очень красивая, от неё пахло сладкими духами… Она на меня зыркнула и сказала: — В приёмную иди. Ваши списки еще не принесли. И я мысленно обматерила её. Оказалось, с ней в кабинете сидела учительница немецкого. Пожилая женщина, давно преподавала. Она меня не видела, потому что я чинно пошла в приёмную (не сказать, что настоящая приёмная, просто маленькая комната с парой стульев перед большой комнатой), и сидела в нише. Они начали обсуждать итоги года. Я прям удивилась. Раньше думала, что учителя только личное обсуждают, или мужиков своих, а они, оказывается и о нас немного думают. Поговорили о младших (эта заведующая шефствовала над ними), потом Немка вдруг сказала: — Среди старших не могу никого выделить. Есть отличники, но одаренные… Один мальчик только, сейчас переходит в десятый, а больше никого не могу выделить. Очень умный. — Кто? — Вы его вряд ли знаете. Фамилия — Вознесенский. — Знаю, — заявила вдруг заведующая. — Я на конференции сидела, он там выступал. Светленький такой. Походу Немка в тот момент кивнула, потому что некоторое время была тишина. — Очень одарённый мальчик. Современный. Тянется к знаниям. Общительный. Гениальный даже, я бы сказала, — и вдруг добавила, будто вылила на меня ведро холодной воды. — Только чудит, с головой беда. Я побоялась издать хоть какой-то звук. Поставила на коленях сумку, сжала руки. Заведующая ахнула: — Как это с головой беда? Псих? Снова тишина. Что она там показала? Рукой помахала? Или кивнула? — Не псих, нет. Просто немного… невоспитанный. Такой безумный характер, вы бы видели его на уроках. Вот так вот. Гениальность нередко соседствует с безумием. Не знаете такой фразы? Снова тишина. Да вы что, слова все забыли. — Интересно вы рассказываете. Я ж тут только второй год, а до сих пор учеников в лицо узнавать не научилась. А вы всё знаете. Сколько вы тут работаете? — Двадцать восемь лет. — Мама дорогая. — И все тут. Много чего знаю, хотя иногда думаю, что мне эти знания только во вред. Без этого спокойнее бы спалось. — А что такого? — снова спросила завуч. — Расскажете? — Могу. Но вот думаю... как вам это сказать, чтобы вы не пугались. — Да говорите. Я крепкая. — Крепкая да крепкая, а мало ли. Молодая, о себе ведь думаете, — некоторое время в комнате стояла тишина, потом хлопнула створка форточки, и Немка начала говорить: — Дело в том, что мы с вами и не подозреваем, а, возможно, растим не обычных детей. Кто-то будет ученым, кто-то, кхм, прости господи, космонавтом. А может… стать преступников. Понимаете? Мы же не можем знать. Хотя я верю, — ну не только я, так и психологи думают, — что наклонности можно выявить с детства. Слышно было как тикают настенные часы в кабинете. — У нас в школе убийца? — Когда учился, ещё не был. Но подавал признаки. Устраивал дебоши… А… Один раз одноклассника засунул головой, уж простите, в использованный унитаз. Эм… Приставал к ученикам, был таким, знаете, противным, но, что интересно, вызывал у учащихся уважение. Может, потому что времена такие были. Ну, в общем, даже когда один из одноклассников жалобу на него написал, Васю никто не сдал, и он как бы… не причём тут остался. Не при делах. Оправдали его. — Вася — это который убийца? — Да. Я посмотрела на свои кроссовки. Носок правого стерся. — И что он? И кого он убил? — До того, как убил, он даже сидел. — А что сделал? — Точно не скажу. Кража или разбой… Он тогда выпустился из школы. Выпустился, а универ так и не закончил. Тогдашняя директриса преподавала у него русский, очень его любила. Уж не знаю, за что. Вроде женщина была такая… непристрастная, можно сказать, а Васю обожала, и даже потом в суд приходила — и на первый, и на второй. И каждый раз его выгораживала, говорила, что он очень хороший человек. — Так может… может, и не он был виноват? — Да что вы придумываете?! — воскликнула Немка. — Это же не фильм. Сам он это делал. Он во всем сознался, даже в убийстве. И теперь сидит. — Ужас, что творится. — Это точно. Отстучало полдень. — И я там была, — продолжила Немка. — Где? — На месте убийства. — Батюшки. Что вы там делали? — Была представителем несовершеннолетнего. Надо было проследить за ребёнком. — А что за ребёнок? — Дочка. В шестой класс пошла, и на тебе. — Она как отреагировала? — Не знаю. Я же не могу за других говорить. Мы вообще её сначала с Ириной Георгиевной и с прокурором искали, думали, что отец и её пристукнул, она ж прямой свидетель, все видела, а нам еще никто ничего не объясняет толком. Пришли в квартиру. Ой... Бардак, тишина, детские вещи вот так вот раскиданы… Нашли её на детской площадке, на качелях. Говорим: «Слезай», она нам… ой, что она нам ответила… Думали вызывать бригаду, не слезает с качелей, и всё. Потом полицейский, который был с нами, остановил качели, мы её спеленали и потащили в дом. — Да уж… — Ну не страшно, ребёнок ещё. Лёгкий. Потом, сидим у них в гостиной, я спрашиваю: «Хочешь телевизор посмотреть?», она головой качает. Потом говорю: «Давай пойдем ко мне домой» — ну понимаете, мне самой там сидеть неуютно, в чужом доме, с чужим ребёнком, одной, все уехали, а меня оставили. Она снова качает головой. Ночь, два часа. Немка стукнула чем-то железным по столешнице. — Я её уложила на диване, сама села в кресло. Прикорнула, заснула. Просыпаюсь — девочки нет. Вижу свет с кухни — и страшно туда идти. Понимаете, страшно. — А там что? — А там ещё кровь-то не смыли. Там был расстелен ковер, и полукругом прямо по нему кровь. Везде кровь. Так вот я выхожу на кухню, стараюсь на пол не смотреть, а она там спокойненько пьёт воду. Я помню, проскользнула мысль — Вася всегда темненький был, загорелый, а эта девочка бледнушка. Белая, как снежок. — Больная? — Да нет. Просто бледная. Я ей говорю: «Пошли спать, тут не на что смотреть». Она на меня так зыркнула, как на… как на… думала, снова заругается. Но нет. Пошла спокойно, легла на диван и уснула. Понимаете? Я вот не понимаю, как после такого спать? Внезапно пришла секретарша со стопкой бумаг. Женщины пошуршали, помолчали. Я размяла кости. Балаболки. Заведующая крикнула: — Вот твой 9 «А»! Иди сюда. Уши развесила. Я вышла в большую комнату, и надо было видеть рожу Немки, когда она меня заметила и всё осознала. Я так на неё зыркнула, чтобы во взгляде можно было прочитать «щас тут тебя зарежу, суку». Вместо того сказала: — Право имею. Быстро расписалась. Заведующая протянула: — Как ты говоришь, а! Немка хлопнула ее по руке. Балаболки. Языки бы им вырвала. — Всем бы им… Языки бы им… Как-то, не знаю как, я прошаталась по улице до восьми вечера. Когда посмотрела в небо, оно было темным и гладким. В лицо забило люминесцентным сиянием. Домой всё ещё не хотелось. Я два раза прошла около универмага, два раза увидела стоящего около входа мужчину. Он показался мне знакомым. Я прошла в третий раз, он вынул из кармана сигарету, запечатал пальцем в телефоне. Повернулся к свету, и я его узнала. Он тут работал. Я видела его на кассе в этом самом универмаге с тупыми раздвижными дверями, которые никогда передо мной не раздвигались. Надо мной иногда смеялись. Я решила попытать счастья. — Здрасьте. Он посмотрел на меня. На дрехлявую малолетку с мутными глазами. Классно. — Здрасьте … — У вас есть зажигалка?.. — Есть. Он показал мне её. Я застучала по карманам, изобразила разочарование. — А лишняя сигарета? — Есть. — А дайте. Он протянул пачку. Наглость — второе счастье, я вытянула сразу две. Молчун, не возразил даже. Также молча поднес зажигалку, поджёг. В легких потяжелело. — Спасибо. Дым почему-то вывалился из носа. Мужик на меня не смотрел. Сколько ему лет? Не много. Молодой, красивый. Не такой красивый, как Руденко, но всё равно смотреть приятно. Я пошла к дереву, встала около него. Запыхтела сильнее. Первая сигарета начала тлеть, от неё я подцепила вторую. Нормально. Сейчас, сейчас… И домой. Сразу пойду спать, ато ноги косит. Перед глазами тоже косит. Ветер туда-сюда фрью-фьють. В уши задуло. Сигарета кончилась, я отлипла от дерева, ставшего мне спиной, сделала два шага и полетела в сугроб, потому что колени подогнулись. Тело, за что ты предаешь меня? Из снега меня достал тот же мужчина, который дал сигареты. Я старалась не смотреть на него. Я крикнула ему "спасибо" и зашагала домой. В этот раз дошла без аварий.
