Глава 9. Лев и мышь
9 мая 2026 г., 22:10
На самом деле, всё пошло не по той дороге ещё в конце декабря, но ни я, ни тем более Алиса, и тем более Лексей, об этом не знали. Такое трудно предугадывать. Зимние каникулы были спокойными, несколько дней в новой четверти тоже, а после… Странная ситуация.
В первый день новой четверти мы, как обычно, встретились утром и пошли в школу. Уроки, обед, уроки, дом… Курсы были на второй день, и я уже представлял, что меня ждёт. И что мне надо будет сделать. Первое — я хотел поговорить с Сабиной и извиниться за то, что вступил с ней в конфликт. Второе — я должен был попросить обе стороны пойти на компромисс.
Утром Алиса выглядела слегка растерянно, но, как признавалась, больше от перенесённой простуды и начала учёбы. Я лезть в её душу не стал. А Лёша стал.
Он начал рассказывать, как ездил купаться на горячие источники, обещал в следующий раз взять с собой Алису.
— Там баня есть, ну мы туда в полотенцах пойдем, чтобы друг друга не смущать.
Алиса вдруг сказала:
— А я до двенадцати лет вместе с Тимуром мылась в ванной.
— А?
— Пока грудь не выросла, — она ухмыльнулась, глядя куда-то в сторону: — У меня есть ванна, а у него нет. Он приходил ко мне, мы набирали воду и там сидели. Потом у него пошли какие-то принципы, и он стал дурной…
— А, — это Лексей. — Он стал мужчиной. Понимаешь, так устроены мужчины — в какой-то момент им становится больно видеть рядом с собой голую девушку.
Я перевёл непонимающий взгляд на друга.
Больно?.. Что это значит?
Лексей часто изъяснялся странными выражениями. Он мог сказать «единый» случай вместо «единственный», и не смутиться. Его слова шли вперёд мыслей.
— Хорош мужчина, — пробормотала Алиса и посмотрела в тетрадь.
Там было пусто.
— Только надо ехать на источники, когда холодно. Это двойной кайф. В воде жарко, на воздухе холодно, и сидишь такой… Прикольно получается.
Лексей затронул тему рыбалки. Сказал, что всегда хотел побывать на зимней рыбалке, когда сидишь около маленького круглого окошка во льду. Сказал, что ему в одиночку было бы страшно, вдруг упадёшь под воду.
— А я читал, что оттуда нереально выбраться, — начал он рассказывать с горящими глазами. Я не хотел его останавливать, хотя было страшно. — Ты попадёшь под воду — и тебя отнесёт течением от того места. Летом ещё если можешь выплыть, — ну ты скорее всего и выплывешь, — то зимой ты не сможешь выбраться из-под льда.
Я отвернулся, пытаясь обдумать услышанное.
— Умеешь подбодрить, — сказала Алиса.
***
Вечером я поехал на курсы. Приехал, как обычно, чуть раньше, и начал караулить около входа Сабину. Она в этот раз пришла рано. Я подождал, пока она скинет куртку в гардероб, переобуется, и в коридоре нагнал её. — Сабина, — я сперва тронул её за локоть, испугался собственной напористости и убрал руку. Сабина повернулась ко мне. — Что? — Давай поговорим. Она поглядела на меня некоторое время: — Ну давай. Мы отошли в дальний угол и посмотрели друг на друга. Начать говорить должен был я. Я собрался с духом и в первую очередь, как и планировал, попросил прощения. Сказал, что мои высказывания были слишком резкие и необоснованные, я всё размыслил и вошёл в их (её и всей группы) положении. — Да, мне бы тоже было обидно, и другого пути решения проблемы не представлялось, — я понял, что сейчас самый момент перейти к следующему пункту разговора, но Сабина вдруг меня прервала. — И только сейчас до тебя это дошло? — Да… — Лучше поздно, чем никогда. И вот до тебя дошло — и будь любезен не мешаться под ногами, когда думающие люди делают дела. Она сделала шаг, но я встал перед ней, понимая, что она может уйти, а я вновь останусь ни с чем. — И я хочу попросить ещё раз, чтобы вы нашли общий язык. — Общий язык? — Да… Ну или такое положение вещей, которое бы вас всех устраивало. Так взрослые люди решают проблемы. Сабина посмотрела на меня странным взглядом и поджала губы. Интересно, я вызывал у неё жалость или раздражение? — Руденко, — тон голоса был твердый и холодный. — Руденко, ты не знаешь некоторых вещей. И не понимаешь. Первая вещь, — она вскинула палец вверх, — сам этот Андрей не пойдёт на уступки. Второе — он преступник. Помнишь, он должен был попросить у меня прощение? Нас встретили родители, оставили наедине, и он сказал, что сожалеет, и всё прочее. А потом назвал меня, когда никто не слышал, долбанной идиоткой. Я опустил голову. — Но, слушай, я извинился перед ним, — Сабина вдруг округлила глаза и схватила меня цепкими пальцами за руку. — Ты с ума сошёл? Ты признался ему, что это была… были мы? — Я извинился. Но ведь итак всё понятно… — Ты редкостный придурок, Руденко. Нельзя признаваться в таких вещах. Он почувствует твою слабость. Я с грустью подумал, а как вообще её до этого нельзя было почувствовать. — Нет-нет, не в этом дело. Я перед ним извинился, и он мне ничего не сказал. В тот раз, помнишь, мы сидели с ним за одной партой, и он вёл себя спокойно. — Он просто боится тебя, — уверенно произнесла Сабина. — Конечно, на такого столба, как ты, боится идти, а на меня нет. Туфяк. Скажи, ведь настоящий мужчина так не будет делать. На всякий случай я кивнул. — Тогда давайте подождём, — предложил я, и этот аргумент у меня был припасен на крайний случай. — Подождём, как он будет себя вести. Будет спокоен — значит, всё нормально. Начнёт раздражать — тогда… У меня не нашлось, как закончить. Суть была в том, что окончание мне совсем не нравилось. Даже при том, что находилось в моей голове и не имело словесной формы. Сабина выглядела задумчивой. Несколько секунд стояла тишина, потом раздался её спокойный голос. — Подождём. Немного, — она посмотрела мне в глаза. — Только не говори, что я не предупреждала, от него будет много проблем, — и с сомнением добавила, поглядывая на меня тяжёлым взглядом. — Умеешь ты себе проблем найти, Руденко. К концу разговора класс заполнился учениками, и мы заходили последними. Даже Андрей был, и я, заранее кинув на Сабину извиняющийся взгляд, пошёл к Андрею. Я сел с ним. Мне хотелось тут же рассказать про компромисс, к которому мы с Сабиной негласно пришли. В голове даже выстроились цельные фразы «У меня для тебя хорошие новости, ничего плохого не случится, если ты будешь вести себя тихо, не выходить на конфликты и не злить Григорьевну». Мне требовалось сказать ему это как можно раньше, но резко заговорил преподаватель. Перебивать учителя и шептаться мне, конечно, даже не пришло в голову. Когда начали решать первую задачу и открыли тетради, меня вдруг осенило. Я вырвал из тетрадки небольшой кусок бумаги и написал на нем вкратце то, что хотел сказать. Как и хотел, но получилось глупо и несуразно, я посидел-подумал над собственной несостоятельностью, но всё же передал Андрею бумагу. Я положил записку на парту, накрыл ладонью и пододвинул в его сторону. Он, как сидел с ручкой в руках и глазами вниз, так и сидел, на меня внимания не обращал. Тогда я толкнул ладонь дальше и ткнулся пальцами ему в локоть левой руки. Мало-помалу я убрал ладонь с листа, обнажив текст, и стал ждать. Ожидание было недолгим, и награждено оно было малой наградой — Андрей просто взял и смахнул записку на пол одним движением. Я растерялся и не понял, куда пропал листок. Больше удивления было непонимание — что не так? Мои действия идут во вред? Когда начали решать вторую задачу, Григорьевна двинулась в нашу сторону. — Андрей, тебе нужна помощь? — спросила она и потянулась к его тетради. — Давай посмотрю, как ты там. У меня в голове очень и очень быстро срослись несколько мыслей. Я понял, что в голосе Григорьевны нет злости, она не нацелена на то, чтобы прямо сейчас найти что-то, за что можно выдворить Андрея из класса, и если она увидит пустую тетрадь, — иного я не ждал, — то ничего не скажет. Вторая мысль — Сабина это расценит как очередное «огорчение», и хрупкому миру, налаженному пятнадцать минут назад, придёт конец. Я встрял в разговор, хотя это было до ужаса неприлично: — Наталья Григорьевна, я ему помогу… Она посмотрела на меня радостным взглядом. — У него возникли проблемы, а я ему помогаю. Правда. Григорьевна коснулась дужки очков. — Это будет замечательно! После чего ушла, а я с трясущимися пальцами повернулся к Андрею. Он был бледным, и узкие уголки глаз казались птичьими. Моргнешь — улетит. Я прошептал: — Слушай, в той записке была, — Андрей тяжело вздохнул. — Была новость, что к тебе больше не будут приставать. Наши не будут к тебе приставать, — это звучало неубедительно, я чувствовал себя попугаем, который повторяет за кем-то слова. — Я тебе помогу. Это я, конечно, говорил про задачу, но Андрей вздрогнул всем телом и повернулся ко мне. У него было бесстрастное лицо с изогнутыми вниз тонкими губами. Воробей, билось в голове, и до того эта мысль была абсурдна, до того странна, до того аллегорична и правдива… Я не мог от неё отделаться. Мне было стыдно ещё из-за одной вещи — я постоянно хотел обратиться к нему «дружище», как это делал Лексей. Я вдруг начал осознавать, до чего это слово емкое и многогранное, как легко его можно использовать. Хоть сейчас. — Смотри, тут в задаче про движение по окружности, — я раскрыл задачник и пододвинул к нему свою тетрадь, начал оформлять рисунок. Он с неизменным лицом начал следить за моей рукой, которая, черт возьми, заходилась в дикой судороге. Линии вкривь-вкось, мимо клетки. Буквы и не буквы, а черти что. Голос дрожал. Я начал шепотом что-то объяснять про условие. Вот так-так-так, решение через… формула… ответ. Самое страшное — по лицу не ясно, понимает он или нет. Куда летят мои слова?.. — Понятно? Он ничего не ответил. — Я хочу извиниться ещё раз, — прошептал я на грани слышимости, но он услышал — в этом не было сомнений. — За то, что учавствовал в этом. Я выпустил из пальцев карандаш и позволил тому с треском упасть на парту. Честно говоря, у меня не осталось сил держать его. Такое было в моей жизни нечасто. Последний раз — когда я перешёл в пятый класс и каждый вечер, ошарашенный, возвращался домой. Сил хватало только на то, чтобы завалиться лицом в подушку и закрыть глаза. Тогда у меня тоже подрагивали пальцы, но не сильно. Не сильнее, чем сейчас. Тогда же в пятом классе я впервые написал шпаргалку и спрятал её в рукаве рубашки. Это был урок литературы, мы писали тест по жанрам. Я не мог запомнить термины. В середине урока у меня вдруг запершило в горле, я начал безумно кашлять и отпросился выйти. Меня отпустили, и, когда я пошёл к двери, бумажка выскользнула из рукава и упала к туфлям учительницы. Я почувствовал, как желание кашлять пропало и как зашевелились волосы на затылке. Меня охватил чистый ужас. После нескольких минут тишины я ещё раз спросил Андрея: — Ты меня простишь? Слова выходили из глотки с трудом, пальцы цеплялись за край парты и, кажется, та начала ходить ходуном. Молчание тянулось, и тянулось, и тянулось… Я предпочёл бы прогулку по топкому болоту этой глухой тишине. Григорьевна объявила перерыв, Андрей встал со стула и ушёл в коридор, а после него осталось что-то горькое и топкое, и это горькое-топкое жирным слоем осело у меня в груди.***
На одной из перемен Федук встретил Алису словами: — Всё не успокоишься со своими воровскими наклонностями. Я подумал, что он вспомнил одну скверную ситуацию из детств. Это было летом после второго класса. Мы с Лёшей и Алисой уже довольно тесно дружили и проводили свободное время вместе. Я звонил Алисе на домашний. Иногда трубку сразу брала она, иногда её мачеха. Пару раз я попадал на отца. — Алло? — говорил он. У него был глубокий холодный голос. Мой голос, в противовес, был тонким и жалобным. — Здравствуйте. А Алиса дома? — Да. — Можно её к телефону, пожалуйста? Почти не было такого, что она была занята. Мне это нравилось, потому как мой телефонный звонок не был напрасным. В противовес у Лёши даже летом находились неотложные занятия. Например, на выходные родители отвозили его загород, а посреди недели у него то и дело возникали репетиторы. В таких случаях мы с Алисой гуляли около моего дома. В одну из таких прогулок мы столкнулись с Федункевичем. Он сидел на скамейке перед подъездом с полурастаявшим рожком в одной руке, сжимая во второй красный бумеранг. Такого же яркого цвета была бандана на голове. Мы учились в одном классе, пройти мимо было неприлично, поэтому я свернул к нему и, когда оказался на расстоянии вытянутой руки, сказал: — Привет. Федук поднял на меня взгляд, посмотрел на Алису, и выражение лица стало неприветливым. — Чё вы тут ходите? — спросил он. — Звери должны сидеть в клетке. Я ощутил лопатками недоброе тепло. Как чувствовал, разразилась буря. Слово за словом они рассорились, а я стоял между ними, не понимая, надо их растаскивать или сами разберутся (пожалуйста, молил я, разберитесь сами). В конце концов стало так шумно, что вышла мама Влада, и они вдвоём начали наговаривать на Алису. Федук предложил проводить Алису до «вольера», его мать сказала, что позвонит родителям и в школу, и что решать дело придётся через завуча. Алиса схватила меня за руку и потянула из двора. Мы побежали, на повороте я оступился, завалился набок, Алиса меня обогнала, но через десять метров споткнулась сама и, упав на колено, содрала его до крови. Я купил ей бутылку с водой, и она сполоснула рану. Пятнадцать минут мы гуляли по парку, потом вернулись на то самое место, где сидел Федук, но теперь его не было на скамейке. Он был на футбольной площадке и пинал с кем-то мяч. Его бумеранг лежал на скамейке. Алиса подошла к нему, взяла, после чего схватила меня за руку и быстро увела. — Зачем?.. — спросил я. — Не надо, давай вернём. Она меня не послушала, разломила пластик на две части, потом попыталась ещё раз, но у неё не получилось. — На, — сунула она мне один кусок. — Выпусти гнев наружу. Я покачал головой. Обломки Алиса выкинула в огромный мусорный бак около железной дороги. Федук дураком не был, потому с начала учебного года он пытался поймать Алису на воровстве. Он называл её воровкой, утверждал, что надо быть осторожным, потому что она только и ждёт, что мы потеряем бдительность. Слухи расползлись быстро, и когда у кого-то в параллельном классе вытащили телефон из кармана, в первую очередь пошли за Алисой. На урок пришла пожилая учительница, спросила Крапивину. Алису заставили встать из-за парты и открыть рюкзак. Она, конечно, не согласилась. Ей начали угрожать родителями, а Алиса, как обычно, говорила, что ей это не страшно. Но родителя вызвали, и пришла её мачеха. У неё был большой живот и кривая походка, их с Алисой увели в кабинет директора, и что там происходило за дверьми, я не знал, а Алиса не рассказывала. Обратно ее привела пожилая учительница. На прощание она сказала ей: — Заставила беременную женщину напрягаться, и не стыдно? Мать родную. — Она мне не мать… — И что? Не та мать, кто родила, а та, кто воспитала. — Она меня не воспитала… — Ой… ладно. Телефона у Алисы, само собой, не нашли. Федук продолжал гнуть свою мысль, но в конце концов к его сплетням перестали относиться серьезно. Теперь, почти восемь лет спустя, он вспомнил былое. Лексей спросил Алису: — Почему Влад назвал тебя воровкой? Неужели ты украла чьё-то сердце? — Нет… Потом спросил я: — Ты что-то украла? Взгляд, которым меня наградили, трудно забыть. Я пожалел о своих словах, потому что столько боли было в прозрачных глазах… — Нет. Я почувствовал парящую в воздухе атмосферу потерянности и обиды. Алиса отвернулась к окну. Я, сама тактичность, увлёк Лексея в рутинный разговор. Я начал расспрашивать его про работу для конференции, он начал рассказывать, но без присущей живости, словно тоже понимал, что не надо молчать.***
Гнетущие меня курсовые занятия случились ещё два раза, прежде чем Андрей, наконец, начал разговаривать со мной. До этих судьбоносных предложений прошло два урока, на которых я всё так же разворачивался к каменному Андрею и, словно в стенку, пересказывал суть и решение задачи Третьим вечером, когда нам дали время на самостоятельное решение, я снова взялся за ручку и тетрадку, хотел начать своё дело. Андрей вдруг прервал меня на середине слова «решение». — Хватит, — сказал он. Я вслушался в его голос. Звонкий, острый. Человек-воробей, летящий, своевольный… — Я стараюсь как лучше, — отчаявшись, решил уточнить: — Непонятно объясняю? Он долго молчал, складывая руки на груди и ведя плечами. — Да понятно. Мне не стало легче. — Просто хватит уже. Надоел, — Андрей сел, нахохлившись и, кажется, впервые с начала учебного года согнувшись, потом бросил резкое: — Я не верю никому из вас. В его словах было много правды и смысла. — Я же извинился. — Ах, какой молодец. — Этого мало?.. Андрей, наконец, ответил на мой взгляд. Он просто посмотрел на меня и пожевал нижнюю губу, как будто искал слова, но никак не мог их найти. Вдруг он с уверенностью заявил: — Ты придурок. Я, честно говоря, вздрогнул, по телу прошла глубокая дрожь. С одной стороны, в какой-то мере это так и было, а с другой… слышать это, вот так вот резко и уверенно, было страшно. — Пояснить? — с вызовом спросил Андрей. Понимая, что терять мне, в принципе, нечего, я кивнул. — Типа извинился — и всё? А можно просто было не… Придурок, ещё и... Что мне твоя физика, — он взмахнул рукой и тем самым случайно перелистнул страницу тетради. Лист бумаги, сделав дугу, приземлился мне на ладонь. — Ты — придурок, и с этим ничего не поделать. Он отвёл взгляд. — Я не держу тебя за тупого… — Конечно не держишь. Тебе лишь бы… Чего тебе надо? Я внезапно обрадовался, что он вернулся к этой теме. — Именно об этом я и хотел поговорить. Слушай… — Достал ты со своим «слушать». — Я договорился с Сабиной, что она не будет тебя обижать, а ты в обмен не будешь создавать им проблем. — М… После этого ничего не произошло. Ни слова, ни взгляда, он просто снова взял ручку и начал крутить её. Внезапно он остановился и полез в рюкзак. Покопался в нём, вытащил ещё ручку и положил её на мою сторону. — Вот. Я одолжил её Андрею перед Новым годом. Я смотрел на неё со странным чувством в груди. — Забирай, — его голос вывел меня из задумчивости. — Может, это тебе и надо было? Объявили перерыв. Андрей вышел из класса, и на его удаляющуюся скорбную фигуру я смотрел с чувством тревоги. Сабина тоже собралась выходить, и я перехватил её около двери. Она посмотрела на меня скучающим, мало выражающим взглядом, но, видимо, сильно негативных чувств я у неё не вызывал, и мы с ней отошли к окну. — Что? — спросила она. — Андрей согласен на условия. — Я должна быть рада? Я хотел сказать «не знаю, тебе виднее», но не решился. — Конфликт на этом исчерпан? — так звучало лучше, и больше подходило к сути разговора. — Пока что. — Пока что… На этом мы разошлись. Вторую половину курсов Андрей со мной не разговаривал и о помощи не просил. Я не решался лезть к нему со своими советами и решениями. За окном стремительно темнело и покрывалось инеем. За пять минут до конца занятий Григорьевна объявила, что её университет, — который проводит курсы, — устраивает день открытых дверей, и посоветовала нам на него прийти. Все согласно кивнули, а Андрей сокрушённо выдохнул и схватился за голову. Когда я оказался на улице, я посмотрел в тёмное небо, и мысль, которая промелькнула у меня в голове, была странно-обнадёживающей. Я подумал: «А ведь не всё так плохо».***
В пятницу пятым уроком — литература. В середине урока Авдеев отпросился в медпункт, через несколько минут попросился выйти Лёша. Лексей не любил литературу, его уход не показался мне странным. Странным было то, что на перемену он вернулся весь бледный и трясущийся. Он собирался молча, и когда Валентина Алексеевна напомнила ему про несданное сочинение, он нескладно пообещал, что занесет его в понедельник. Я никогда не видел его таким. — Ты что, призрака увидел? — спросила Алиса. Лёша покачал головой и вымученно улыбнулся. Губы были тусклыми и поджатыми, дыхание обрывчатым. — Просто так… Что я, поволноваться не могу?.. Он, наверное, хотел сказать что-то ещё, приоткрыл рот, но сам себя оборвал и пошёл на выход. Мы с Алисой — за ним. Быстро прошёл урок, и ещё урок. Лексей, сидевший впереди нас, не разворачивался, ничего не спрашивал. После уроков мне надо было зайти в медпункт за справкой, потому с друзьями мы на некоторое время разминулись. После я вышел на улицу, начал пинать носком кроссовка талый снег. Было тепло, и потому я слегка расстегнул молнию куртки, позволив свежему воздуху пробраться к коже. На долю секунды я прикрыл глаза, попытался скрыться от света, но темноту перекрывал солнечный свет. Вышел Федук. Проходя мимо, он толкнул меня, обернулся и, обнажив зубы, ухмыльнулся. После вышли Лексей с Алисой. Лёша что-то говорил девушке на ухо. Алиса шла и щурила глаза, будто собиралась плакать. У меня в груди всё перевернулось и забилось с силой, а под резинкой шапки стало влажно. Алиса с Лексеем дошли до меня и прислонились к ограде. Лёша потер лоб и, поджав губы, прикрыл глаза. Алиса схватилась за тёмный забор и приложила к нему лоб. — Что случилось?.. Никто мне не ответил. Спокойствие и тишина… Лёша отнял руку от ограды и, повернувшись ко мне, посмотрел в район шеи. — Всё хорошо, Руденко. Не паникуй. Он натянул на голову шапку, которую до этого крепко сжимал в руках. Костяшки побелели. Лексей ещё раз глянул на меня и, хлопнув по плечу, попрощался. Он ушёл. Мы с Алисой остались наедине. Я слышал её прерывистое и громкое дыхание. Лицо было пустым и бесстрастным. Мне не находилось, куда деть руки. Не находилось, что сказать, поэтому я глупо стоял столбом и смотрел перед собой на Алисино плечо. На её белый пуховик. Минута… Она опустила руку и вместе с сизым паром выдохнула: — Руденко… Вспомни, когда ты со мной переписывался, ты переписывался через библиотечный компьютер? И мир рухнул.
