Почему я люблю и ненавижу свои семнадцать [СТЕРВЕЦЫ]

      Говорит Алиса       Свинота вернулась рано, еще и выпив. Такое было редко, но метко, я бы сказала в виде обострений. И во время таких обострений ей в голову приходили идиотские идеи. Она, завалившись в мою комнату, резко хлопнула по выключателю. Хоть стоящая на столе лампа продолжала работать, комната погрузилась в полумрак.       — Я пишу… — начала я.       — Деньги теперь экономим.       — Ну конечно.       — Деньги, говорю, теперь экономим, ик. Свет только од-д-дин включай — лучше настольный. Ночью если идешь, иди в темноте, — она на полном серьезе начала загибать пальцы и, глядя на меня, перечислять правила. — Воду т-т-тоже экономь, ик. Под душем просто так не стой. Зубы чис-с-с-стить — в кружку воду наливай. Голову мыть, ик, — в тазу, — подумав, она добавила: — Туалет смывать буд-д-дем только с га… га...       — Галошами?       — Галошами! Да!       Мне не хотелось на нее смотреть, поэтому я отвела взгляд и закрыла глаза.       — Мне нужно отдать деньги в столовую, — вспомнилось мне. — До конца недели.       Лариса начала перекатываться с ноги на ногу. Шумно. Само собой, она же жирная свинота. Она даже когда моргает, это нельзя не услышать.       — Сколько?       — Две пятьдесят.       — А льготы?!       — Это с льготой.       Она начала перебирать ногами сильнее. Я представила ее ноги. Ноги, покрытые заплывшим жиром и россыпью зеленых вен. И… мне показалось, или она на секунду протрезвела?       — В пятницу утром заберешь.       После этого она вышла и захлопнула за собой дверь. На столе ждало сочинение о долге и мужественности.       В комнате оставалось темно. Мнением Ларисы я никогда не дорожила, но сейчас идти против нее мне совершенно не хотелось. Обычно после уроков становилось легко, но в этот раз, из-за того, что Лариса вернулась рано, мне было не по себе. Я слышала, как она ходила туда-сюда, трещала вещами и шуршала. И вечно вздыхала. Уродливый складчатый кит.       Я переоделась, вышла в прихожую, надела куртку, и снова вышла Лариса.       — Ты к-к-куда? — спросила она.       — Пройдусь.       — Я т-т-тебе больше таблетки не буду п-п-покупать. Заболеешь — будешь лечиться сама. И если опять цистит пол-л-лучишь, никакого…       — …       — Слышишь меня?       — Да.       Я бы все отдала, лишь бы никогда и ничего больше не слышать.       На улице было по-ледяному холодно. Я высунула нос и решила, что сяду в подъезде. Приятного мало, но за дверью было недружелюбно. Минуты четыре, пока не затекла поясница, я тупо пялилась в окно. Потом решила, что мне и тут не нравится, потому что ходит куча народу. Я прикинула, а не пойти ли к Тимуру? Попытка не пытка. В любой момент можно просто уйти. Да и не побьет же он меня.       Я пошла к его дому. Около ворот прислушалась, во дворе кто-то шоркался. Я приоткрыла дверь и увидела, что это Тимур расчищал снег лопатой. Он развернулся в мою сторону.       — Вечер добрый, — сказала я.       — Уже поздно. Иди домой.       Прекрасное приветствие.       — Я посплю у вас в бане.       — Нет.       Он встал передо мной и посмотрел сверху вниз уродливым желтым лицом, которое в свете уличного фонаря походило на кусок дырявого сыра.       — Да кто ты мне, чтоб указывать?       — Я? Я хозяин дома.       — Ха-ха, не смеши меня. Я буду спать там, где хочу спать.       — Не-е-ет.       Он схватил меня за капюшон, дёрнул, и я упала в снег. Под куртку попал холод, волосы упали на глаза, и то, что меня куда-то тащат, я поняла только по тому, как скрипел снег. Снег был везде. В носу, под подбородком, под шапкой, в рукавах… Тимур дотащил меня до ворот, открыл их и толкнул на улицу.       Первым делом я избавилась от снега во рту и носу, после встала и отряхнула куртку.       — Ты…       — Иди домой.       — Нет! Ты… А…       — У каждого человека свой дом, живи в своем. И хватит просить еду.       — Иди нафиг!       — Нет, ты иди!       — Да… Я приду к тебе ночью и зарежу тебя! Я зарежу тебя во сне!       Перед глазами все затряслось.       — Постучаться не забудь.       Он взял и захлопнул ворота, а после послышался глухой щелчок — закрыл намертво. Конечно, можно было перелезть, и через соседей можно — у тех как раз зазор между стыком забора, в который я с легкостью бы пролезла, или, хоть и содрать ладони до крови, можно попытаться перелезть напрямую. Для того, чтоб называться хозяином дома, Тимур слишком мало знал о нем. А я знала.       И все же иногда в мою голову закрадывается мысль — а что я вообще делаю?.. Почему я ломлюсь в чужой дом? Это правильно?       Простояв в нерешительности еще пару минут, я решила, что из принципа больше не буду просить у Тимура помощи, развернулась и ушла. Ноги подгибались, перед глазами начали мельтешить черные точки.       Я протерла глаза, полегчало.       С улицы было видно, что в моем доме выключен свет, но это слабый показатель. Лариса могла быть в ванной или туалете, или просто лежать без света. Я постояла на улице еще пять минут, наблюдая за окнами, но никакого шевеления не заметила.       Прогноз оправдался. Действительно было тихо. Я пошла в туалет, и тут же пожалела об этом. Низ живота резануло острой болью, перед глазами затряслось. Я не плакала уже сколько… очень долго, а тут на глазах выступили слезы. Я решила, что пить теперь буду максимум стакан в день и все же вытащу из аптечки парацетамол.       Разделавшись с бедой, я умылась, и будто этим сняла с лица слой копоти. Не знаю, с чего пришло такое ощущение, но я будто залезла с головой в печку, и ощущение это было отнюдь не приятным.       Потом я ушла спать.       Весь следующий день думала обо всем, но не о том, о чем нужно. На литературе было скучно, я решила поприставать к Диме. Я его спросила, нет ли у него каких-нибудь ритуалов, которые он выполняет.       На самом деле, я знала, что есть. Выложить ручки в ряд, прочертить карандашом таблицу ровно два раза, в столовой перед едой вздохнуть ровно три раза, и это только то, что можно было увидеть в школе, значит и дома у него наверняка было подобное.       Он меня удивил:       — Нет. А… а у тебя?       Была парочка. Один из них — выдергивать сорняки из травы. Второй — рвать салфетку. Еще я, чтобы отменили занятия из-за морозов, вешала мокрые трусы на холодную батарею. Это работало. Но не рассказывать же о таком, поэтому я тоже покачала головой и ответила лживое «нет».       Леша весь день донимал странными фразочками. Мне кажется, он начал оттаивать. До этого всю неделю ходил поникшим и полупечальным.       На биологии я вспоминала детство. Когда я еще жила не здесь, я сделала для воробья гнездо из палок и клея. Воробей очень удивился.       Я жила на шестом этаже. Не одна, конечно. Нас в квартире было много. Я жила в правой комнате — к комнате прилагалась бело-желтая дверь, диван и шкаф-купе с зеркалом, которое я целовала, намазав губы помадой.       В соседней комнате жила бабушка с внуком, он был старше меня на три года. У него были отец и мать, и, как я поняла, они не были порядочными родителями. Они часто приходили навещать его. Такие дни я помечала в иллюзорном воображаемом календаре черным цветом. Потому что они садились на кухню и сидели там целый день.       Лучше вспомнить третью комнату — там жил мужчина, в его комнате стоял телевизор. Когда он был дома, я садилась к стенке или, если повезет, к зазору между открытой дверью и косяком, и смотрела через его плечо на то, что происходило на экране. Так я увидела новости про Беслан, выборы президента и сериал, где герои бегали и что-то искали. Я помню, что в одной из серий главный герой открыл ящик, в котором лежала груда человеческого мяса и брошка в виде звезды.       Еще у мужчины был выход на балкон. Я считала, что несправедливо одному человеку занимать большую комнату.       К нему приходила женщина. Наверное, любовница. Я детстве я не могла знать. Она приходила на выходных, я часто ее заставала, и когда заставала, то показательно садилась на кухне и начинала заниматься всякой ерундой. Мне было важно показать, как сильно мне плевать на этих мужчину и женщину, как мне безразлично, что они вообще существуют.       Мужчина уводил женщину в комнату, иногда приходил ставить чайник. Чайник у него тоже был свой… Хорошо, что тогда я не догадалась резать провода, иначе сейчас мне было бы очень стыдно за это.       Когда мне было четыре года, хозяин квартиры решил подселить к нам свою больную тетку, к счастью, жребий пал не на мою комнату. Тетку подселили к бабушке с внуком, они поладили и большую часть времени та не показывалась мне на глаза. Но она была больная, и от ее вещей пахло чем-то странным. В то же время к мужчине подселился его друг, шумный, кудрявый и длиноволосый.       Однажды я пожаловалась:       — Он вечно везде мусорит, везде его волосы!       Мне ответили:       — Но ты тоже везде оставляешь свои игрушки.       Это был совершенно глупый аргумент. Вскоре снова появились родители мальчика. С ними была авоська с вещами и ребенок на руках.       — Кроватка… — протянула бабушка.       — Кроватку завтра привезут.       Вышел сосед, заинтересованный изменениями. Спросил:       — Куда поставите?..       — Сюда, — мать мальчика указала в единственный пустой угол прихожей. — Напротив комнаты, все видно.       — Мг… Помочь занести?       — Было бы очень кстати.       Мужчина повернулся к горе-родителям и пригрозил пальцем:       — Я вас, если еще раз…. Если родите, я вас кастрирую. Бабуля ваша не первой свежести…       — Да побойтесь бога, она еще сто лет поживет!       — Я свое сказал, — он снова двинул рукой. — Бога я не боюсь. На, ребенок, апельсинчик.       Он дал мне апельсин, и я его простила.       Там такая сцена прощания была… Слезы… Сначала от одного, потом от ребенка. Это был еще один мальчик. На удивление, он плакал очень мало. И очень много лежал. По часу, по два. Бывало, лежал в кроватке по полдня и ни на что не реагировал. Даже на меня, когда я проходила мимо и от скуки стучала по прутьям. Если дела сделает — все равно лежит. Только по запаху определяли.       Мне показалось, что кто-то его очень сильно напугал, и поэтому он такой.       У него был дурной взгляд. Иногда я вставала у кроватки и смотрела на него, а он на меня. Узкоглазый и морщинистый. Одна сплошная морщина. Рот терялся в складках кожи, глупо открывался-закрывался. Молчаливо.       Не помню, как его звали. Я, черт возьми, не помню, как звали кого-либо еще в той квартире, кроме меня самой. Но взгляд маленького ребенка с глупыми глазками и ртом… Я помню его до сих пор.       Так нас в квартире стало жить семь человек.       Большую часть времени я проводила в детском саду. Обычно до самого закрытия. Но иногда меня рано забирал отец и водил ужинать в «Цыплятник». Такие вечера были молчаливые. Хотя я всегда была молчаливым ребенком, настолько, что однажды воспитательница воскликнула «Ничего себе, я думала, ты немая» на мою просьбу долить сока.       С отцом децибелы уходили в минус. Обычно мы пристально смотрели друг на друга и ухмылялись.       — А ты смотришь новости? — спросила я его как-то раз.       Он рассмеялся.       — Я ухожу рано утром, до новостей.       — М… Ты многое пропускаешь. Я каждый день их слушаю.       У меня в комнате не было телевизора, но было радио, которое включали в шесть, чтоб разбудить.       — Иногда смотрю… — добавила я. — Интересные вещи рассказывают.       Отец снова посмеялся, но ничего не ответил.       — Я не люблю, когда вот новости про… про… люди за столом сидят, у них флаги за спиной, — у отца сузились глаза, — она очень скучная.       — Политика что ли? – посмеялся отец.       — Да, пош-пол-пошит… политика.       В пять лет я впервые увидела голого мужчину. Это был друг Зазнавалы из большой комнаты. Я стояла около кроватки, молча, и ребенок конечно молчал. Скорее всего, поэтому тот мужчина решил выйти в чем мать родила в коридор. Он так посмотрел на меня… Испугался. А я не испугалась, я задумалась, зачем он посыпал туда соль? Кожа в низу живота была красной, посыпанной белыми кристаллами. Я и сейчас не могу понять, что это было.       Многое из прошлого приходило мне во снах. Часто я видела маленькую себя. Настолько маленькую, что меня можно было завернуть в оранжевое полотенце. Меня держали руки с белыми ногтями.       В другой раз я увидела себя через экран камеры. В левом углу мигал красный кружок, в правом записывалось время. Экран изредка выдавал помехи, а за этими помехами за столом сидела я и ела суп. На мне были синяя майка и красные колготки, волосы были короткими и пушащимися. Я лениво подносила ложку ко рту, делала губами «сю-юрп» и терла глаза. У меня был замученный вид.       Видение того, как я пытаюсь приманить воробья, залезшего к нам под подоконник и начавшем оборудовать для себя гнездо из палок.       Последнее: я стою на табуретке, оперевшись руками на подоконник и тянусь к цветку. Цветок ветвистый, зеленый, на одном из стеблей маленький белый цветочек. «Смотрящее Я» — то, чьими глазами я почему-то смотрю на себя, — подходит ко мне. Я срываю цветок и разворачиваюсь со словами «Это тебе».       «Смотрящее Я» говорит:       — Зачем ты это сделала? Смотри, цветочек теперь плачет.       Я переводила взгляд на цветок и видела, что на кончике стебля показывалась прозрачная капелька, как слеза, и падала на подоконник. После этого сердце с силой сжималось, грудь протыкало колючей проволокой, и видение прекращалось.

***

      Торчать на улице целыми днями я любила с детства, даже когда не было проблем с Ларисой. Удавалось пойти гулять с Тимуром — хорошо, без него — ну ничего, найдем, к кому пристать. Пристать можно было много к кому. К продавщице в магазине, например. Перед пустырем находился узкий павильон, с одним прилавок и всего одной продавщица за ним.       Я приходила в этот павильон, хваталась за стойку подбородком и стояла так, пока продавщица меня не замечала и не начинала смеяться. У нее был ковалер. У всех везде и всегда были кавалеры. Ее кавалер был самым никудышным. Он был уродливым, будто на тыкву натянули полиэтиленовый пакет и хорошо встряхнули, и худым, как щепка.       Хуже того был характер. Он не стеснялся выгонять меня из павильона, весело подбадривая, что на улице интересно, чтобы пообщаться со своей продавщицей.       Первые разы у него удавалось это сделать. На третий, когда он пришел и хотел повторить трюк, продавщица замахала руками:       — Стой-стой. Ее родители приходили жаловаться, что мы ее выгоняем.       Когда она договорила, лицо кавалера вытянулось.       — А я думал, бездомная какая-то. Чё она так выглядит?       На том закончили. Они теперь миловались при мне. Спасибо, что через стойку. Мне не нравилось это зрелище. Не нравилось, что такие люди друг с другом. От одного пахнет маслом, а другая кривит зубы и выглядит как тупая ослица.       Если не в павильоне, то я бродила по улицам с театральным биноклем. Это был бинокль Ларисы и, скорее всего, трогать его было нельзя, но я не спрашивала. Я нашла его в коробке в настенном шкафу своей комнаты, а раз эта вещь находилась в моей комнате, а не где-либо еще, и раз ее не положили в сейф или хотя бы не предупредили, что ее трогать нельзя, я ее взяла.       Бинокль был белый с вертящимся колесико. С одной стороны мир становился больше и уже, с другой меньше и шире. Через него можно было разглядеть дальние постройки и жуков в траве. Когда я уставала, то ложилась на скамейку.       Я вдруг очнулась на уроке биологии. Мысли были путанные и скомканные.       И вдруг я поняла, что не так. Вот, что всегда меня смущало. Моя память будто была записана на кассету. Захотел вспомнить день рождения в пять лет — отмотал и вспомнил. Захотел попробовать сладкую запеканку, какую давали в полдник — отмотал и попробовал снова.       Но некоторые эпизоды были мутными и расплывчатыми. Я поняла, что некие эпизоды моей памяти были вырваны с корнем, и кто-то глупо прикрыл их помехами и рябью в надежде на то, что я не догадаюсь. Я догадалась. Но вспомнить ничего уже не могла.              *Я сейчас в стадии то ли третьего, то ли четвертого редактирования и переписывания всей работы. Работа писалась с перерывами много лет, и я… иногда сама не понимаю, зачем писала ту или иную чернуху. Но эту чернуху я не смогла выбросить. Алиса хоть и второстепенный персонаж, но для моего видения сюжета очень важный. Как и Лексей. Поэтому я пишу от их лица и смотрю, что они думают друг о друге. Короче, я чувствую, что это чернуха, но в ней есть место для добрых и, быть может, немного смешных людей.