Почему я люблю и ненавижу свои семнадцать [СТЕРВЕЦЫ]

Говорит Руденко       — Друг мой Руденко, о чем ты думаешь? — спросил Лексей.       Была перемена. Он сидел на подоконнике и махал ногами, я прислонился к теплой батарее лбом. Лоб начинало печь.       — Я не выспался.       — В последнее время ты часто не высыпаешься. Руденко, тебе нужно попросить доктора выписать тебе снотворное.       — М?       — Оно помогает уснуть. В детстве мне давали снотворное.       Лексей посмотрел на меня само-собой разумеющимся взглядом, будто я должен был знать об этом.       — Ам…       — Это твое дело, конечно, так что тебе решать, — он обворожительно улыбнулся.       В тот день вечером я поехал на курсы.       Зайдя в класс, я поприветствовал учителя и направился к своему месту, то есть к месту рядом с Андреем, теперь я сидел там.       На то было несколько причин. Первая — мой предыдущий сосед был одиночкой и не любил, когда с ним находились посторонние. Второй причиной было то, что я считал неприличным встать и уйти после того, как получил прощение.       Андрей пришел такой же мрачный, как обычно.       Мы пересеклись взглядами, он закатил глаза и фыркнул.       — Привет, — произнес я и помахал рукой.       Он кивнул, поставил рюкзак на колени и начал доставать из него тетрадь с ручкой.       — Ты сделал домашку? — спросил я, не в силах вынести воцарившуюся тишину.       Андрей стащил рюкзак с колен, поставил его на пол и уставился на меня таким взглядом, что мне стало не по себе.       — Домашку? — его воробьиные глаза заскользили по моему лицу. — У нас есть домашка?..       — А, это по желанию. Можно подойти и спросить правильный ответ. И разобрать вместе с учителем.       — Хм… Делать мне нечего… А ты сделал?       — Да, — я кивнул.       — У тебя не жизнь, а сказка…       Я пожал плечами и не стал спорить.       — А у тебя есть хобби? — спросил я.       Андрей уставился на меня так, будто этим вопросом я оскорбил его, его родителей и предков до седьмого колена. Хотя в моем вопросе, конечно, не было ничего необычного, но я почему-то тоже напрягся и, почувствовав себя неловко, отвел взгляд. Андрей сказал:       — Задаешь вопрос, а слушать ответ не хочешь. Я играю в видеоигры.       Я снова повернулся к нему. У меня бы не получилось поддержать разговор, потому что никакого компьютера у меня и не было. Из игр я знаю только сапер, косынку и халф-лайф, в который однажды играл мой брат на своем ноутбуке, а я смотрел.       Я почувствовал, что мой взгляд потяжелел. Андрей улыбнулся.       — Игры, опять же, ты отрицаешь, да? — спросил он. — Это тоже мусор цивилизованного мира?       — Я так не считаю. Просто никогда не играл.       — Что? Как это не играл?       — У меня нет компьютера.       У Андрея переменился взгляд, став тяжелым.       — Как ты тогда писал мне? Я же видел, что ты пишешь с компьютера, а не с телефона.       — Это, наверное, когда я был в библиотеке.       Воспоминания о библиотеке заставили сердце биться быстрее. Не лучшее мое воспоминание. Потомкам не расскажешь.       Андрей смотрел на меня исподлобья, схватившись правой рукой за шею. Так, будто не знал до конца, стоит ли доверять.       Андрей потер нос пальцами и… высморкался?       — М-да… Неприятная у тебя жизнь. Сложности всякие.       Я закивал. Сложности, и еще какие. Очень тонкое замечание.       — Я всегда испытывал сложности с техникой. С новым телефоном мне помог мой школьный друг. Он понимает в этом, ну и... иногда забываю, что для других это привычная вещь — Андрей отвернул голову и пожал плечами.       — А презентации как делал?       — Я их не делал. Или просил друга, мы обычно вместе делаем такие работы.       — М…       Андрей снова развернулся ко мне и, прищурившись, спросил:       — Инфу с библиотечного компа тоже берешь? Или с книжек?       — С интернета.       — Ну хоть так, — он криво усмехнулся. — Главное не переходи на опасные сайты. Никакая Марина в двадцати метрах от тебя не сидит и не скучает, а Ванга не предсказывала конец света.       Я кивнул:       — Знаю. У меня нет с этим проблем. Только однажды я… забыл выйти со странички в соцсетях, и прочитали мою переписку.       Андрей тут же поменялся в лице. Так, будто ему резко стало больно, и он искренне сопереживал. Мне или предполагаемому человеку, пока не ясно. После признания мне слегка полегчало, и я даже позволил себе выдохнуть. Потом Андрей снова накинулся на меня:       — Мне теперь стало страшно с тобой переписываться. Кто знает…       — Я больше никуда не захожу со школьного компьютера.       — Умно.       На перемене Андрей зачем-то поведал мне свои планы о том, что собирается пойти «проветриться». Наверное, это значило, что он забьется в туалете в последнюю кабинку и будет грустно сидеть там до конца перерыва. Скорее всего, он опасался того, что его снова подставят. Я ему искренне сочувствовал.       Андрей, горбясь, вышел из кабинета, и мне стало не с кем говорить. Поэтому я пошел к Сабине, которая в данный момент общалась со своей подругой и Эрнестом.       — Привет, —поздоровался я.       Мне в ответ кивнули. Подружка Сабины говорила речь:       — Я посмотрела баллы в гуманитарные вузы и в технические. И я поняла, почему на экономический реально трудно поступить. Типа, — в этот момент я нескладно заметил, что у девушки волосы заплетены в две скрученные овалом косички, а под щеками темные тени, — там пипец конкурс, там даже с нашими предполагаемыми ну никак не пройти.       Она говорила торопливо, и в конце пожала плечами, будто не знала, что еще можно сказать. Сабина скучающе провела рукой по волосам.       Эрнест отнял руку от подбородка и задумчиво пробормотал:       — Ну да. У меня сестра два года назад даже на платку не поступила, хотя у нее по двум предметам было за девяносто. Мне тогда было страшно.       — А сейчас? — спросила Сабина и посмотрела на свои руки.       — Сейчас не парюсь. Я даже сейчас в этот вуз по баллам прохожу. Да блин, даже если все по пятьдесят набрать, тебя в любую шарагу возьмут.       — М… А я не хочу в шарагу, — протянула Сабина. — Хочу такое, чтоб было… нефтяное.       Моим родителям бы очень понравилась Сабина. Как дочь. В каждый свой приезд они советовали мне поступать на направление, связанное с газом и нефтью. Я не сопротивлялся, но ощущал, что могу очень пожалеть, если поддамся на их уговоры. Передо мной стоял важный выбор. Отец говорил, что в любой момент они смогут устроить меня к себе, что без хлеба я не останусь, но даже это не вселяло в меня уверенности.       — У них и зарплаты больше, — продолжала подружка Сабины. — У гуманитариев.       Сабина небрежно махнула рукой:       — Да ну. Для этого они сначала околачивают все пороги, унижаются… А у нас все легко. Это еще за нас должны будут бороться. Знаете, кто придумывает эти сложности? Те, кому лень думать, — Сабина вдруг захихикала в кулак. Я впервые видел ее такой эмоциональной. — Ну и те, кто идут на платку, а потом обижаются. Как бы… не надо быть слепошарой просто.       Все трое улыбнулись. У одного меня мысли спутались в клубок.       — Не всегда всё получается, — проговорил я, и на меня резко повернулось три пары глаз. — Иногда это лотерея, попадешь или нет. Мне так говорили.       Стало тихо.       — Еще один, — выдохнула Сабина и скривила губы.       Ее подружка спросила:       — М? Типа гуманитарий или слепошара?       Я внутренне всколыхнулся, и тут же мою грудь затопило тупой болью.       — Да блин…       — Почему слепошара? — решился спросить я. — Я вижу, что там отличаются… эти, проходные баллы и плата за обучение.       — Ну а чего ты тогда тупишь? Чего распинаешься, что это все лотерея?       Я сперва даже не нашел, что сказать. У меня в сознании разделилось две мысли. Первая звучала так: «Действительно, чего я добиваюсь, мое мнение никому не интересно. Я не должен никому докучать», а вторую я озвучил:       — Мне даже сказать ничего нельзя?       На это Сабина схватилась за голову, опустила подбородок, и ее лицо скрылось за темной завесой волос. Ее подружка обняла ее за плечи и сказала:       — Хочешь конфету?       — Давай… Чуешь, да, когда меня… — она кинула на меня короткий взгляд. — Когда меня нужно успокоить, чтоб не разорвало?       Они больше не обращали на меня внимания, и я решил, что просто так стоять рядом с их партой некультурно, и пошел к своему месту. Это из-за меня ее должно было разорвать? А что я сказал?       После курсов Андрей дошел со мной до выхода из школы. На улице я с ним распрощался. Он, кивнув, направился в сторону перекрестка.       Меня ждали долгие учебные дни.       В один из них Алису вызвали доске, и она внезапно начала бойкотировать учителя. Учитель географии задавала ей сделать доклад. Алиса молчала, стоя со сцепленными руками и еле-еле покачиваясь из стороны в сторону. Я почуял неладное и обернулся на задние парты, где сидел Федункевич.       — Нам долго ждать? — спросила учительница. У Алисы был такой вид, будто она не знала, куда себя деть. Мне стало ее очень жаль. Я увидел, как за передней партой взволнованно завозился Лексей, но так и не оглянулся на меня. Вместо этого все три минуты урока он ерзал и мял руки, будто хотел что-то сказать, но не решался. Так же осторожно он поглядывал туда же, куда и я — на веселого Федункевича.       — Два? — спросила учитель.       Алиса отвела взгляд и закрыла глаза.       — Да ставьте уже! — выкрикнул Федук, и учитель махнула рукой.       Я достал бумажку и написал на ней «Федук заставил?».       Алиса посмотрела на бумажку пустым взглядом, и, мне показалось, что сейчас она сомнет ее и выкинет. Но вместо этого она кивнула и отвернулась к окну. Больше я не видел ее лица.       Но и забыть о произошедшем не мог. Каждое такое действие Федука отпечатывалось в моей душе. Что бы Алиса ни говорила, как бы ни просила перестать волноваться, я не мог. Я завидовал Лексею из-за того, что он мог без зазрения совести сказать Алисе «не волнуйся». Я не мог.       В столовой мне неожиданно в голову пришла мысль, что так как я это все начал, я и должен закончить.       Я набирался храбрости два дня, и вот, после выходных, отправился к Федуку.       Это было утром. Сперва я приврал друзьям, что задержусь в поликлинике, и поэтому они должны идти без меня. Потом пришел в школу за час до начала уроков. Я заметил Федука еще в тот момент, когда он вышел из машины, которая его подвезла. На машине я задержал долгий взгляд и против воли сглотнул.       Он начал заходить в вестибюль, но неожиданно остановился, развернулся и пошел к школьному забору. Было темно и безлюдно. Единственным освещением были огни школы и свет из окна дома напротив. Я оделся и вышел на улицу.       Федук, увидев меня, сощурил глаза и напряг челюсть. Сигарета в его губах задралась к носу.       — Что-то надо? — спросил он. У меня была заготовлена речь. Речь была миролюбивой и сильной. Я хотел сказать о любви, о коллективном духе, о том, что попросту не надо ссориться — хотел даже привести как доказательство поговорку «не плюй в колодец — самому пить надо будет», но, увидев черный взгляд Федука, напрягся и не смог вымолвить ни слова.       Ситуация не располагала к размышлениям. Я сжал руки в кулаки и выпалил:       — То, что ты делаешь — ужасно.       Мне не пришло в голову ничего другого. Только эта убогая в своей простоте мысль. Правдивая для меня и оскорбительная для Федука. Он нахмурился и перехватил пальцами сигарету. Гадкий дым хлынул мне в лицо.       — Ты угараешь? Эм… как бы… Чтож, — он провел свободной рукой по волосам и пригладил их. — Твой друг как-то замолил за тебя все грехи, даже то, что однажды ты не разрешил разукрасить этой суке лицо… Только поэтому я буду терпеть тебя. Пока что.       Он замолчал, глядя на меня.       — Так… — от надвигающегося страха я даже прикрыл глаза. — Так почему ты не простишь Алису? Разве за нее Лексей не замолил грехи?       — Ха. Даже если бы он очень сильно постарался, все равно б не смог, — Федук переступил с ноги на ногу и заглянул мне в глаза. — Слушай, Руденко, я постараюсь объяснить. Но только один раз. Для начала я задам тебе риторический вопрос: какой человек после того, как на его глазах его же отец убьет человека, продолжит жить как ни в чём ни бывало?       Не трудно догадаться, о ком говорил Федук. Но на этот вопрос я нашел ответ еще в шестом классе.       — Никакой, — твердо произнес я. — Никакой. Алиса переживала, просто мы этого не видели. И до сих пор не видим.       — Ну точно, — иронично произнес Федук, и на его лице расплылась ядовитая усмешка. — Я засчитаю твой ответ. Второй вопрос — какой человек будет лизать десятитонной мачехе?       — Лизать?..       Федук снова заулыбался. Сигарета в его пальцах дотлела до конца, он, не глядя выкинул ее в сугроб на клумбе и достал вторую. Я внутренне вскипел.       — Это неправда!       — Хм, а я вот так не считаю. Сам подумай. Почему она с ней живет? Ты ведь первый узнал, что Алиса отвергает члены, разве ты не задумывался над тем, что ее мачеха — тайная любовница? Две женщины остались без любимого мужчины, и как бы…       Меня передернуло.       — Это неправда! — повторил я. Готовый повторить еще сто раз, пока сама Алиса меня в этом не переубедит. Федункевич уходил догадками слишком далеко.       — Тихо. Не ори. Правда или неправда — задумайся. Переходя к основной сути нашего разговора, Алиса — редкостная сука, и тебе ли это не знать. Она сейчас просто получает по заслугам. Ну и сейчас ты спросишь, какие у нее грехи, да?       Федук выжидательно уставился на меня. Я кивнул.       — Ну, ты можешь спросить ее про один случай, когда она украла у меня мою игрушку.       — Ты еще помнишь?..       — Почти забыл. Вспомнилось на днях.       — Ты говорил, что ее надо засадить за решетку.       — Не помню такого.       А вот я помнил. В отличие от Федука, я никогда не забывал тот случай. Некоторые воспоминания отпечатываются глубоко в сознании и не отпускают долгие годы. Красный бумеранг — один из таких.       — Тогда, — продолжил Федук. — вспомни раз, когда она намазала мне чем-то кроссовки, я бегал и спотыкался, а надо мной все ржали.       Я честно ответил:       — Не помню.       — Ща напомню. Это было на физре. Мы сдавали гибкость, я снял кроссы. Алиса положила мне в подошву шматок жвачек.       — Да не было такого…       — Может тебя не было в школе. Вспомни, она иниициировала байкот против меня, сунула мне в карман разбитые яйца. А тот раз, когда на уроке лит-ры она хотела кинуться на меня. Я бы ее, конечно, прибил, но все равно. Цель покалечить была, и весьма явная. Кстати, — Федук потушил вторую сигарету, и теперь почти безотрывно буравил меня темным взглядом. — Че она тогда села защищать Раскольникова? Она защищает убийцу. Это, по-твоему, нормально? У нее больная башка.       Федук резко пошел в школу, расстегивая по пути куртку. Я за ним.       — Это ничего не значит, — продолжал я.       Мой воинственный порыв никуда не исчез, напротив, стал сильнее и безудержнее. Я чувствовал, что, если услышу от Федука еще хоть одно кривое и вывернутое наизнанку объяснение, то лишусь гордого звания «пацифист».       Федук разделся, сменил обувь на темные туфли и, криво посмотрев на меня, больше ничего не сказал.       — И это все? — спросил я. — Это все, за что ты третируешь её? Ты же просто издеваешься над ней.       — Прими как факт, Руденко. Алиса — редкостная сука, и с этим ничего не поделать. Чем раньше ты это поймешь, тем проще все будет.       Федук повесил куртку в раздевалку, а я не мог собраться с мыслями. Вернее, я никак не мог даже понять мысль, что моя подруга — «редкостная сука». Само это слово, по моему мнению, не должно было стоять рядом с ее именем. Я вспомнил, как в детстве она выносила нам чайник с кипяченой водой, чтоб мы попили. Или как делала импровизированную шину Лексею, когда он содрал колени об асфальт.       Как переживала за тот раз, когда мне поставили двойку за самостоятельную, и я боялся рассказать об этом родителям. Она делила со мной зонт дождливым утром, а когда и Лексей вышел без зонта, предложила разделить его нам двоим, а самой намокнуть. Что-то Федук упускал — в этом я был уверен. И моей целью стало его в этом переубедить.       Я нагнал его на втором этаже. Школа начала заполняться.       — Погоди, — я чуть не схватил его за руку, но Федук грубо одернул кисть и посмотрел на меня злым взглядом. — Ты сейчас куда?       — На урок, куда еще?       — Хорошо. Пошли.       Пока мы шли по длинному коридору, я начал свой монолог:       — Я готов поручиться за то, что Алиса — не редкостная… скотина, как ты сказал. — Федук посмотрел на меня так, будто я враз стал его заклятым врагом. — Если кроме тебя она никому не причиняла зла, может, дело все-таки не в ней?.. Я не знаю, как доказать тебе, что ты не прав, потому что не хочу тебя обижать.       Федук фыркнул.       — Ну так и не обижай. Мне нахуй не всрались твои разговоры. Я не слезу с нее, пока она не успокоится, или не исчезнет из моей жизни, или не… — Федук резко замолчал и поджал губы. Договаривать не стал.       — Но ведь этот груз будет лежать на твоей душе. То, что ты издевался над ней.       — Ты это серьезно?.. Ты вроде не друг того придурочного религиозника, нет? Или я что-то пропустил?       — Какого религиозника?       — Того кудрявого. Такой же приставучий. Он говорит такими же словами — Бог все видит, Бог все знает. На суде нас будут судить…       Я пожал плечами.       — Примерно это мне и хотелось сказать. Это, грубо говоря, будет твой грех.       Мы дошли до кабинета. Федук развернулся ко мне лицом и, мне показалось, очень старался сдерживать себя. Я сглотнул. Ситуация не стала лучше.       Федук продолжал гнуть свою палку.       — Отвали от меня, — сказал он. — Я делаю то, что считаю нужным.       Я отчаялся.       — Ты хочешь, чтоб она мучалась?       — Да. Ты не понял, что ли?       На этом разговор завершился.       Мы пришли самые первые, Алиса с Лексеем зашли за три минуты до звонка и удивленно поглядели на меня. Я с запозданием вспомнил, что, вообще-то, должен был «опоздать» на урок.       — Дела отменились, — оправдался я.       Дела совсем никак не шли.       Алиса вела себя тихо. Я не знал, что еще приказал ей делать Федук. Мне его позиция в этом отношении совсем не нравилась. Я бы понял, если бы он просил денег или услугу за информацию, но подобные унижения разве доставляли ему удовольствие? Судя по тому, что я видел, каждая такая издевка только сильнее разжигала в нем чувство вражды. И в Алисе тоже.       Жаль, у меня не было воды, чтобы потушить огонь ненависти. Лишь бы он не перекинулся и на меня.       На третьем уроке было окно. Лексей с Алисой пошли в магазин, прошмыгнув мимо охранника, а я, помня, что не являюсь таким же незаметным, сел в вестибюле. Я достал телефон и вышел в интернет. Иконка Андрея услужливо подсвечивалась зеленым, намекая, что тот был в сети. Я нажал на наш с ним чат.       — «Привет»       Спустя две минуты от ответил мне:       «привет. что-то горит?»       — «Нет. Мне нужен совет»       Больше спрашивать было некого. Была идея написать брату, но тот наверняка бы посоветовал не встревать в ситуацию, потому что отношения других людей —потемки. Ему бы не понравилось, что я собираюсь возложить на себя образ миротворца, и наверняка доложил об этом родителям. Те станут выяснять историю. Узнают о разговоре с Алисой. И тогда ее тщательно скрываемая тайна с моей подачки станет еще более открытой.       Я не желал подобного исхода.       «нашел кого спрашивать»       «спрашивай»       От облегчения я выдохнул.       — «Это связано с тем, что я говорил тебе. Я не вышел со своей странички, и один мой одноклассник узнал секрет другого человека. Теперь он шантажирует его этим. Я попытался примирить их, но у меня не получилось. Что мне теперь делать?»       Клянусь, если бы в тот момент она написал «не влезай в это», я бы разочаровался во всем мире.       «ты типа разгребаешь за собой то, что навалил?»       Я, скрепя сердце, отправил лаконичное «Да». Андрей очень тонко подметил мое нынешнее состояние.       Я также написал:       — «Мне больше не у кого просить совета».       «одинокий же ты человек»       «и надежный»       «с тобой хоть на край света»       «ну прибей его. сколько он килограмм? какой комплекции?»       Я задумался.       — «Он одного со мной роста, очень худой. Но я все равно не хочу с ним драться. Ты ведь драку имел ввиду?»       «да. но тебе это не подойдет. ты поди и курице боишься шею свернуть, не то что человека прибить. однако вариант один — применить грубую силу. даже при том, что он выше тебя. ты не особо широкий, значит он вообще дрыщ»       «действуй»       Пальцы замерли над экраном. Лоб взмок от накрывшего волнения.       «если будет возможность, засними на камеру. интересно, кто победит»       — «Ты думаешь, я смогу победить?»       Ответ был коротким:       «ну да».       Непроизвольно я опустил взгляд на свои чистые, нетронутые, в какой-то мере нежные руки. Мозоли, которые появлялись только от шариковой ручки и сильных рукопожатий. Я никогда ни с кем не дрался, даже с самыми буйными, которые насильно вызывали на бой. Как друг Алисы, Тимур. Я вдруг вспомнил его имя.       Он бы решился.       Через три минуты Федук и его девушка вошли в вестибюль. Они направились в старое крыло. Я — тенью за ними. Надо было дождаться момента, когда Федук будет один. И такой случай представился, когда он зашел в туалет, а Марта осталась в коридоре.       Я проскочил мимо нее и забежал в комнату. Федук стоял около окна и пытался раскрыть пачку сигарет. Я невольно подумал «ага, он курит тут». Я посмотрел на темные потолки и сделал грандиозное в своем великолепии открытие «они тут все курят».       Федук поднял на меня взгляд и закатил глаза.       — Блять, только ссать тут при мне не надо.       — Я не… не поэтому.       Федук вдруг после этих слов с большей злостью начал прорываться к выходу. Я встал перед ним стенкой и расставил руки.       — Ты че? Разговор продолжить хочешь, что ли?       Я кивнул и резко схватил его за ворот рубашки. И пошел широкими шагами вперед, утягивая растерянного Федука за собой к стенке. Кто больше удивился — вопрос. Наверное, все же я.       — Ты че…       — Не… — я вдруг пожалел, что не подготовил должным образом речь, и теперь звукал как неуверенный щенок. — Решим все так, если ты не понимаешь слов. Я сказал: не лезь к Алисе.       Я думал, что готов ко всему. Федук должен был оттолкнуть меня, ударить. Но он просто перехватил меня за запястья, частично сгоняя спесь, и гадко усмехнулся:       — А то что? Ты что это надумал, Руденко? Мне не хочется тебя бить, но только потому, что не люблю лишний раз марать руки.       Я поджал губы и сильнее натянул его рубашку.       — Ну-ка, — он похлопал меня по рукам, продолжая улыбаться.       Я понял, что ситуация целиком и полностью на его стороне, что я — мелкая сошка. Что я никогда не смогу его победить. От этого холодело внутри. Но я продолжал держать его, будто это могло что-то да изменить.       — Давай я скажу, — начал он, выплевывая мне в лицо слова: — Что бы ты тут ни собирался говорить, какие бы дрянные условия ни ставил, суть одна: Алиса у меня на крючке. У меня есть один скрин, и этого скрина будет достаточно, чтоб испортить жизнь и ей, моралистке, и тебе, ее дружку. Твоим родичам, наверное, понравится, что ты защищаешь конченную лесбуху, да? Что они тогда сделают?       — Я не… — я чуть не выдохнул «не защищаю», но вовремя прикусил язык.       Мне не нравилась его трактовка. Я не пытался отгородить Алису, я пытался восстановить справедливость. Федук резко дернул мои руки со своего ворота.       — Ей плевать, если кто-то узнает, — вдруг сказал я.       Я просто верил в это, несмотря на то, что Алиса недавно сказала мне обратное. Федук следующей фразой усугубил мое состояние:       — Если кто-то очень-очень пытается что-то скрыть, он готов унижаться. Унижаться до такой степени, что теряет человеческий вид. Я подскажу: это Алиса сейчас. Если она себя так ведет, значит, ей не все равно. Она боится, что одна ее расплывчатая фраза может обернуться против нее.       Я сглотнул.       — Понимаешь, Руденко? Правда на моей стороне. Не лезь в чужие разборки, иначе это заденет и тебя.       Сразу после этих слов Федук еще раз толкнул меня в сторону, отчего я покачнулся, и вылетел из туалета. Тут гадко пахло плесенью. Я ничего не смог сделать. Я так и не помог Алисе. Я почувствовал, будто у меня не осталось никаких сил. Ноги подгибались. Я вышел из туалета в коридор, наполненный спертым воздухом, и не сразу понял, куда идти.       Алиса и Лексей нашлись около кабинета.       Несколько минут спустя Федук снова подошел к Алисе и попросил ее проверить входящие сообщения. Там было очередное «завали тест». И потом «скажи спасибо своему другу Руденко». Я тоже увидел это сообщение. Федук ушел. Алиса подняла на меня взгляд. Мне было мучительно стыдно. Едва ли какая-то другая эмоция так сильно сжирала меня изнутри, как эта.       — Я… Прости…       Алиса покачала головой, мол, все в порядке, и ничего не сказала.       Но после школы, когда мы попрощались с Лексеем и пошли в сторону железнодорожного перехода, она сорвалась на полукрик. Это такой крик, когда человек говорит шепотом, но, в принципе, все понятно. Она назвала меня дураком, который лезет не в свое дело, и начала перечислять всё те же аргументы, что и Федук.       На середине ее пламенной речи я вдруг подумал, что она не пытается обвинить меня, а вместо этого ищет оправдания своему бессилию.       — Хватит, — сказала она напоследок. — Ты заварил это, ты и… не лезь.       Я покорно кивнул. За что бы я ни брался, у меня никогда ничего не получалось. Алиса убедила меня не лезть в ее дела, и я решил ей поверить. Довериться. Передать вожжи в её руки. Сравнение, конечно, было не самым удачным — мы изначально не были в одной повозке, а теперь и вовсе в пропасть катилась одна она.       И я тоже, но не в повозке. Я летел сам, сшибая лбом камни и собирая ребрами насыпь.       Мягкая преграда на пути — написанное Андреем «Я тебя прощаю», потом кочка «Но только один раз». И снова преграда, только это я сам подложил её с мыслью «Второго раза точно не будет, я не такой дурак. И врагов мне не надо. Да и парень он, если посмотреть, добрый. Это не он виноват, это виновата…»       Насыпь кончалась, и я катился по жесткой щебенке.

***

      Мне казалось, я уснул, а когда продрал глаза, то за окном распускались березовые почки и ручьями стягивался снег в водосток. Я проснулся в середине марта во время урока биологии. Сидел и через плечо Алисы, резво записывавшей в тетрадь текст со слайда презентации, выглядывал в занавешенное зеленью окно. Скрипели ручки, двигались тетради. Что-то толкнуло меня в самую душу, и я, переведя взгляд на доску, наконец, вспомнил, что было до.       Я разбирался в происходящем как археолог перебирает кости. Первое, что мне вспомнилось — как Федук пришел в столовую, сел рядом со мной и Алисой (Лексея не было, потому что он не хотел обедать) и начал рассказывать о том, как в некоем приморском городе учительнице «оторвали голову» за то, что она соблазнила ученика. Он сыпал аргументами, называя женщину преступницей, и говорил, что на месте отца мальчика (а это именно он «оторвал голову шлюхе») поступил бы так же.       Алиса молча жевала луковую котлету. Я не знал, куда деть холодные макароны. Я не хотел их есть, но и, по обычаю, предлагать их Алисе не считал нужным. Потому что сейчас с нами за какой-то надобностью сидел Федук, — хотя надобность с его стороны и так была понятна, — и своим предложением я бы только поставил подругу в неловкое положение.       Я продолжал молча сидеть и прислушиваться к голосу Федука.       — А ты что думаешь? — спросил он вдруг то ли меня, то ли Алису и при этом пихнул подругу в бок. Она по инерции меня.       Алиса покачала головой и отвернулась.       — Ну говори, — подначил он ее.       Алиса снова качнула головой.       — Я не хочу это обсуждать.       Федук хрипло рассмеялся. Из его рта в тарелку посыпались крошки. Я заметил, что он съел все подчистую, даже луковую котлетку и холодный гарнир. Может, они оба имели больше сходств, чем различий?       — Не забывайся, — отсмеявшись, приказал Федункевич.       — Ладно, Влад, что я должна тебе сказать?       — Сначала можешь сказать честно.       — Честно — оба наломали дров, но убивать человека дано только богу, а не такому же человеку.       Федук ее ответом, кажется, был несколько удивлен. Он облизал вилку, положил ее в тарелку и вытянул подбородок. У меня заболела голова, и я подпер лоб ладонью.       — Вот как, — изумленно протянул он. — Ты начала общаться с Данилой? Он тоже из таких? Хм, а с него станется. У меня чуйка на извращенцев.       В моей голове голосом Андрея прозвучал ироничный вопрос: «И почему же, интересно?», и не будь ситуация такой напряженной, я бы вслух захохотал. Макароны вдруг показались смешными. Это были не привычные «полена» и «рожки», а скрученные бантики.       — Ладно, а теперь скажи, — продолжил Федук, — что та тетка сама виновата в том, что осталась без головы.       — Та тетка сама виновата в том, что осталась без головы.       — Лан, — Федук вроде остался доволен, — я отчаливаю.       Он встал и пошел к выходу. Его тарелку нужно было унести Алисе. Снова Андреев голос в голове произнес «Смотри не навернись», но теперь я хотя бы улыбнулся.       Потом я долго рассуждал на тему того, какое удовольствие Федуку доставляет издеваться над Алисой таким способом. Это не похоже на издевательство. Нет ничего сложного в том, чтобы повторить за кем-то фразу. Внутреннего тебя это не изменит.       Как бы то ни было, к моменту моего пробуждения таких практик становилось меньше. Федук стал реже говорить с Алисой, мной и Лешей и больше уходил в себя. Наверное, ему самому это наскучивало. Я видел, как Алиса начинала дышать глубже, словно готова была сорваться на бег.       Какой красивый зеленый цвет. Белые листы в моей тетради тоже стали зеленые. Мне не хотелось пачкать их. Я невольно бросил взгляд на тетрадь Алисы, и заметил, что ее листы были серые, а ручка глубоко утопала в них.       На прошлой неделе было последнее недовольство Федука. Про это мне рассказал Лексей, пока мы переодевались на физкультуру. Он сказал, что Алиса вышла из беседы класса, а когда её об этом спросила Марта, она ее послала. Ее сообщения пересылались в ту же самую беседу.       — Сказали, что она выпендривается и накручивает себя, — тихо поведал Лексей, стягивая с плеч рубашку. — Грустно все это, дэ-а?       Я не знал, как выразить глубину моего недовольства происходящим. Если бы я начал говорить в тот момент, то речь закончилась бы вместе с появлением первого седого волоска. Поэтому в ответ я просто кивнул и свел брови вместе.       Лексей оценил.       — Вот и я о том же. Печально-то как.       Потом мы пошли на урок, и я заметил, что все сторонились Алису. Во время построения парни и девушки стояли раздельно, девочки старались оттеснить Алису в конец строя. Федук, выцепивший себе место ведущего, иронично смотрел то на меня, то на Алису. Но молчал.       Во время бега Алиса передвигалась еле-еле. Всякая физическая активность давалась ей с трудом. Она быстро уставала, начинала задыхаться. Три раза останавливалась, чтобы перешнуровать кроссовки. Во время прыжковых упражнений она покраснела так, что веки на ее глазах вспухли, а лоб и щеки покрылись ненормальными красными пятнами.       В конце урока, когда мы возвращались в раздевалки, я спросил, все ли в порядке. Она ответила, что плохо видит из-за темноты в глазах.       — Низкий гемоглобин, — сказала она.       К началу следующего урока она выглядела куда лучше.       После него Алиса пошла относить подписанные мачехой документы классному преподавателю. Лексей сказал, что ему нужно торопиться домой, и грустно помахал рукой. Алиса никак не отреагировала. Я решил пойти вместе с ней.       В кабинете стояли дежурившие девчонки, среди них была Марта. Она что-то рассказывала классному руководителю, и та смеялась низким голосом, как у Федука. Все начали быть похожими на Федука.       При виде Алисы классная руководительница сдержанно улыбнулась и вытянула руку. Алиса передала ей бумаги и хотела уйти, но женщина строго сказала:       — Стой.       Потом посмотрела на стоящего в дверях меня.       — Почему ты вышла из общей беседы?       Алиса долго не отвечала, сжимая лямку рюкзака. В итоге пожала плечами. Руководительница скучающе смотрела на зажатую в руках ручку и отбила ею неровный ритм по столешнице. Мне не нравилась эта хаотичность.       — Ну что это за ответ? — протянула руководительница. — Возвращайся. Нечего выкаблучиваться, — я сперва не поверил, что она произнесла именно это слово, — Там пишут не только твои одноклассники. Раз ты их не уважаешь, то хотя бы меня поуважай. У меня нет желания доносить информацию лично до каждого… Что тебе не нравится хоть?       Руководительница вернула ручку в подстаканник и вздохнула. Я увидел, что Марта, опустив глаза, пыталась сдержать улыбку. Девочки, отвернувшись, старательно намывали полы.       — Ну, — произнесла женщина, — ответ мы, похоже, сегодня не услышим, — она стукнула по столу ладонью и отвернулась к окну. У них у всех была привычка отворачиваться.       Алиса пошла к выходу, и шаг ее был таким скорым, что я еле поспевал за ней. Ее движения были нервными, а лицо застилала злоба. На улице она остыла, сбавила шаг и даже оглянулась на меня, пытавщегося застегнуть куртку. Молнию заело, и мне думалось, что если я сейчас же с ней не управлюсь, то Алиса спустит с меня шкуру. Но она молча стояла, поправляла варежки на руках и тяжело дышала.       Молния поддалась, и мы пошли к переходу.       А сейчас передо мной лежал зеленый листок, Федук был бесконечно далеко. Алиса резво водила ручкой. Лексей, чья спина маячила передо мной, тоже двигал рукой, но медленнее. Я поднял взгляд, столкнулся глазами с изможденным учителем и смутился.       Снова увидел зеленые страницы, умилился. В таком состоянии умиления я передвигался до конца уроков, а потом до начала курсов. Я пришел раньше Андрея, но сразу обратил внимание на его появление. Он шел, напустив на себя печальное выражение лица, но его выдавала походка.       Конечно, я никогда не рассказывал ему о том, что иногда в моей голове кто-то говорит его голосом. Я бы не смог подобрать нужных слов. Андрей устроился за партой, выложил вещи и достал телефон.       — Привет, — поздоровался я, и Андрей кивнул, — Спасибо за совет.       Андрей снова кивнул. Его советы тоже были в воспоминаниях, но они были не такие мрачные, как воспоминания о Федуке и Алисе. Напротив, они были светлые, зеленые, как высветленный тетрадный лист, и я бережно хранил их в своей душе. Хоть меня и накрывал стыд, когда я думал об этом.       Стыд из-за того, что я недостаточно волновался об Алисе.       Недавно я снова написал Андрею — в переписке он был куда разговорчивее, чем в реальной жизни, и неожиданно разоткровенничался. Я рассказал о том, что нервничаю перед выходом из дома и меня очень сильно заботит внешний вид. Мое сообщение было очень длинным и блистало красочными эпитетами. Я испугался своей напористости, а после, отправив сообщение, размышлял над тем, как пришел к этому. Наверное, дело в том, что это происходило ночью, в тишине и расслабленности. Я принадлежал самому себе, никто не гудел в уши, и я, наконец, смог услышать собственные мысли.       А услышать удалось многое. Одно мое сообщение разбилось на несколько, и на его отправку потребовалось несколько секунд. Я перевернулся с одного бока на другой, подоткнул одеяло под голову и принялся ждать ответа, попутно изучая маленькую иконку Андрея. Он поменял аватарку. Теперь на ней был изображен он сам, с накинутой на голову синим капюшоном вполоборота. У него был гордый прямой профиль и острый взгляд. Мне стало интересно, что именно он разглядывал.       Андрей долго читал сообщение, и сперва прислал лаконичное «нифига ты настрочил». Потом пришло:       «не заморачивайся. так можно стать нарциссом. поясняю: это те, кто так сильно любят себя, что на других им плевать. а ты ведь не хочешь таким быть, хоть тебе и плевать. короче, просто не задумывайся об этом, как я».       Я задумчиво посмотрел в потолок. У меня никогда не получалось не думать о чем-то.       — «Но я думал, что ты заботишься о внешнем виде» — начал писать, но одернул себя. На самом деле, сейчас мне пришло в голову, что во внешнем виде Андрея всегда присутствовала небрежность. А не замечал этого потому, что взгляд застилало чувство вины и печали. Я стер написанное и спросил: — «Как тогда быть, если я не волен над собственными мыслями?»       Я почти почувствовал, как Андрей усмехнулся.       «ха. если ты не волен над своими мыслями, то ты не волен над своей жизнью. может, поэтому она никчемная? (я сейчас не про тебя, а про других своих «знакомых»). короче не принимай близко к сердцу»       «а вообще я не умею разделять, кто и как мыслит. Мне самому трудно собираться в кучку и говорить. потому что обычно меня затыкают. очень грубо»       Я кинулся писать «прости», но Андрей раньше этого написал:       «не надо мне никаких извинений. оставь их себе».       Я решил не спорить по этому поводу.       — «Мне кажется, что если я не буду соблюдать дресс-код, то случится что-то ужасное, — быстро продолжил писать я, но поймал себя на мысли, что не могу собраться. Мне было, что сказать, но почти невозможно было претворить мыслимое в материальное. — «Не могу объяснить».       «у меня такого никогда не было. есть я, есть другие. по-моему, как ты завяжешь кроссовки, ни на что не влияет. главное, чтоб завязанные были и чтоб ты не упал лицом в грязь».       Разговор завершился, но я чувствовал, что сказал не все и что за моим страхом на самом деле стояло нечто более ощутимое. Нельзя было обвинять Андрея в том, что внезапно посреди ночи на меня напали такие странные мысли, но и сам я отчаянно думал о том, что ни на что не гожусь.       Утром я внезапно обнаружил, что Андрей продолжил присылать сообщения.       «вспомнил, что мне тоже постоянно делают замечания по поводу того, что я выгляжу как чучело. но мне плевать. иногда обидно, но в общем и целом плевать»       «знаешь от чего все эти проблемы? От неуверенности в себе» — тут я начал думать, что это ко мне точно не относится. Я доверял себе на все сто процентов. Если заглянуть в чужую голову, то можно найти в ней кучу неприятностей, зато своя, та, что на плечах, всегда чиста и неприкрыта. А если ты все знаешь, ты уверен в себе. Оставшееся сообщение я дочитывал ради приличия, — «в этом корень твоих проблем. попробуй не думать о том, кто и что о тебе скажет»       «ты здесь, нет? кому я всё это пишу?»       «а, ты ушел»       «спокойной ночи»       Я пожелал ему доброго утра и начал собираться.       Теперь мы с Андреем сидели за одной партой и ждали начала занятий. Он заглядывал в телефон, а я скучающе черкал ручкой в тетради. В один момент я почувствовал, как парень скосил взгляд и повернул острый нос в мою сторону. Он смотрел на мою тетрадь.       — Ты необщительный, — вдруг сказал он, — Много молчишь.       Подобная фраза несколько удивила меня. Я, вообще-то, был тем, кто из раза в раз пытался начать диалог.       — Что ты имеешь ввиду?       — Ты почти никогда ни с кем не переписываешься, — пояснил Андрей и кивнул на свой телефон, — В основном предпочитаешь живое общение, но если сравнить мои и твои чаты с кем-либо, то у меня их будет больше.       Я почесал затылок.       — Я привык жить без интернета. На самом деле, обычно я писал друзьям эсэмэс, а новый телефон использую очень редко.       — А чтоб гуглить ответы?       Я покачал головой.       — Не уверен, что у меня получится. Я не слишком проворен в этом. Во, — я задумался, как бы это назвать, и не придумал ничего лучше: — лжи.       Андрей возмущенно пожал плечами и отвел взгляд.       — Хочешь жить — умей вертеться. Так что там с телефоном? У тебя их два?       Я кивнул и полез в карман и рюкзак, чтобы показать их.       — Кнопочный для звонков, — мысленно рассуждал Андрей, — А сенсорный для выхода в интернет и переписок. Ведешь двойную жизнь?       Мне стало смешно. Отдышавшись, я коротко рассказал о том, что мне его подарила на новогодних праздниках мама. Упомянул, что я ей очень за это благодарен. Андрей выпрямился и уважительно произнес:       — Ладно, в этом есть логика. Правда, все равно не пойму, к чему такая скрытность, если уж ты все порешал с родителями? Почему ты прячешь от семьи сенсорный телефон?       Андрей, наконец, посмотрел мне в глаза, а я понял, что не могу найти ответ. Я никогда не задумывался об этом. Пауза затягивалась.       — У тебя есть право не отвечать, — в один момент произнес Андрей и отвернулся. — Хоть какое-то право у нас у всех есть.       Вскоре пришла преподаватель, мы поздоровались и занялись решением задач.       Андрей будто специально мешал мне. «Случайно» лез под локоть, просил подать ему то ручку, то ластик — они странным образом вечно оказывались на моей стороне. В один момент он даже толкнул меня, и я не был уверен в том, что ранее не нанес ему обиды. Он еле досидел до перерыва. Если бы нас не отпустили на пару минут раньше, — по просьбе подружки Сабины, у которой резко упало давление, — он бы съел меня с потрохами.       Я поставил точку и спросил, все ли хорошо. Андрей сделал вид, что ничего не понял.       — Ладно, схожу прогуляюсь, — я встал из-за парты и пошел в коридор.       Ногам стало легко. Из открытого окна дул свежий ветер. Когда я дошел до двери, то заметил, что Сабина подошла к доске и начала что-то рассматривать на ней. На доске помимо решения задачи были развешаны листовки с приглашениями на олимпиады и конкурсы.       — Хочешь записаться?       Девушка отбросила волосы на спину и сказала «Да».       — А что там есть? — я приблизился к бумаге и вчитался в мелкий текст. — Сложно, наверное…       — Конечно сложно. Зато потом большой плюс в портфолио. Мама сказала, оно сейчас очень важно при поступлении.       Я почувствовал, как кровь прилила к голове и против воли вытаращились глаза:       — Да?! — пораженно и излишне эмоционально произнес я. Сабина нахмурилась. — А… вот как.       — Что у тебя в портфолио?       — Полагаю, ничего.       От неловкости я начал пинать воздух.       — Как это «ничего»? Разве вам в школе об этом не говорили? — я помотал головой. — Или где ты там учишься?       — В лицее.       — Странно. Я учусь в обычной школе, и нас обязывают пополнять портфолио.       — И… оно у тебя большое?       Сабина сложила руки на груди.       — Достаточно толстое, да. Там все мои дипломы и награды. А титульный лист у тебя есть? Там размещают фотографию и личные данные.       Я снова покачал головой. На какой же ужасно-неловкий разговор я нарвался со своей «общительностью».       — Как твоя подруга? — попытался я перевести тему, но Сабине это не понравилось.       Она возмущенно вздохнула, будто я посмел сделать что-то выходящее за рамки морали, и пробурчала, что за ней заедут. После она вышла из класса, оставив растерянного меня. Я решил вернуться за парту.       Андрей, который, конечно, видел и даже, возможно, слышал только что случившийся разговор, глядел на меня с таким восторгом, что мне, в обход личным принципам, захотелось хорошенько его стукнуть. Он насмехается надо мной, думал я, но все оказалось иначе.       Я сел за парту, расстроенно посмотрел в тетрадь, и Андрей коварно спросил:       — Она тебе нравится, да?       Его фраза удивила меня, и я чуть не подскочил на месте. Я заглянул в его лицо, но в чужом взгляде не нашел ни ревности, ни злорадства. Тут до меня дошло, что прежняя его гримаса означало то, что он был рад собственной «смекалке». Но я должен был его расстроить.       — Нет, — и на всякий случай добавил: — Ни в коем случае. Она просто…       — … хороший человек?       Будь я способен в такой момент покривить душой, я бы согласился. Но, само собой, это было не так.       — Приятная, — неуверенно сказал я.       Андрей продолжал сверлить меня ироничным взглядом.       — Это всё ерунда, — отмахнулся я. Андрей чуть не разорвался от смеха. — Всё, успокойся.       Конечно, я и сам не говорил это серьезно. Я не хотел нарушать то шаткое перемирие, которое образовалось сейчас между нами, но и выслушивать небылицы про себя не горел желанием. Я взял ручку и начал черкаться на полях.       — Понятно, — протянул Андрей, — почему ты такой интересный собеседник, — он грустно усмехнулся, и спустя мгновение в его голос снова вернулись иронические нотки. — Ты больше слушаешь, чем говоришь, а когда тебе надо говорить, уходишь в несознанку.       Я начертил круг и, глубоко вдавив в бумагу ручку, закрасил его. Все почему-то знали обо мне больше меня самого. Андрей взлохматил волосы и встал.       — Что-то тоже прогуляться захотелось.       Меня приводила в восторг его непосредственность.       Спустя пару занятий я внезапно поймал себя на мысли, что Андрей не такой уж плохой человек. Пусть большую часть времени я был в немилости, в один момент Андрей вдруг предложил мне сыграть в крестики-нолики. Я удивился предложению, слегка запаниковал и выдавил, что не умею играть в эту игру.       Андрей посмотрел на меня как на язву.       — Шуточки из десятых? — прошипел он.       В этот раз оба пришли на курсы раньше нужного и сидели в неловкости, ожидая начала. Я опустил взгляд на свою тетрадь, открыл последние страницы и подвинул на середину.       — Четыре или три клетки? — уточнил я.       Андрей вытер нос пальцами и взял ручку.       — Давай уж десять. Для верности.       Десять? Я задумчиво уставился на листок. Так у меня не останется тетрадей. Я пойду просить у тети денег на новые, она попросит показать старые, чтоб понять, что такого я в них пишу, и неприглядная правда откроется. Может, она даже позвонит родителям, а те поочередно начнут выпытывать у меня, какой ерундой я занимаюсь вместо учебы.       В конце концов я решил, что с достоинством приму позор, и начал рисовать десять сеток.       Андрей начал растекаться по парте. Я заметил за ним эту черту — он быстро уставал. Спина была гордо выпрямлена, но после десяти минут решения задач скрючивалась, и он упирался подбородком в парту.       — Хочу крестики, — сказал Андрей.       — Тогда я круги.       — Нолики, — исправили меня.       — Нолики.       Таблицы была готова. Я посмотрел на Андрея, разрешая ему первому поставить крест, а он посмотрел на меня.       — Ну и? — спросил он. — Ходи.       — Я думал, ты захочешь.       — Не захочу. Давай ты.       Наверное, такое правило. Я поставил нолик в центр. Андрей усмехнулся.       Мы доставили свои знаки до того момента, когда заполнена была четверть поля. Игра оказалась увлекательной, но тут пришла Григорьевна и объявила начало урока. Я забрал свою тетрадь. Андрей тяжело выдохнул.       Я предполагал, что он и десяти минут не усидит, но в этот раз он продержался пятнадцать. По истечении этого времени я почувствовал, как что-то закололо в боку. Я опустил взгляд и увидел, что это Андрей пытался проткнуть меня ручкой. Спасибо, что не стороной с чернилами.       — Доставай карту, — шепотом прошептал он.       У доски решала задачу подружка Сабины. Она часто ошибалась, и все внимание было приковано к доске. Я открыл последнюю страницу и снова подвинул тетрадь на середину. Бой продолжился.       Но теперь приходилось действовать быстрее. Я боялся, что нас заметят, и делал неосторожные ходы. Андрей же, напротив, был расслаблен, и долго думал перед тем, как поставить крестик. Наверное, поэтому я проиграл. Андрей выделил линией свои три стоящие в ряд креста и улыбнулся.       — Должен будешь, — сказал он.       Я удивился.       — Что должен буду?       — Потом придумаю.       Он развеселился, и я позавидовал ему. Я почти никогда ни у кого не выигрывал. Ни в игры наперегонки, ни в спорах. Мне всегда чего-то не хватало. Хотя однажды мы с Лексеем поспорили, пойдет ли к вечеру дождь. Я поставил на то, что дождя не будет, и победил по чистой случайности. К вечеру над нами собрались серые тучи, но ни капли не пролилось. Ветер унес облака, и Лексей раздраженно хлопнул себя по ноге.       — Блин завтра придется ехать на дачу.       Андрей ликовал до перерыва. На нем он сходил прогуляться. Я достал телефон и проверил погоду. Ночью обещали сильный снег.       Когда Андрей вернулся, он вдруг, как ни в чем ни бывало, сказал:       — Давай еще.       Я был не против и начертил большое поле. Мы снова не успели доиграть на перерыве. Прошло несколько минут от второго урока, и Андрей начал протыкать меня ручкой. Я принял вызов, но, как и в прошлый раз, сильно разволновался и проиграл.       Радости Андрея не было предела. Он так раскраснелся, что это заметила Григорьевна и попросила выйти к доске. Андрей не стал возражать. Другой неожиданностью для меня стало то, что он почти без подсказок разобрал задачу. Сабина проводила того подозрительным взглядом. Таким же взглядом окатила меня.       — Не так уж я безнадежен, — прошептал он то ли мне, то ли самому себе.       Я боялся показать, что слышал эту фразу. Она была очень личной.       Дни становились длиннее. Уже не приходилось возвращаться домой в полной темени. Я ехал в автобусе и разглядывал открывавшиеся с моста розовые закаты. Было жарко ездить в зимней куртке, но первая оттепель оказалась обманчива. Спустя пару дней воздух снова стал прохладным, выпали сугробы, и серыми облаками затянуло небо.       Затем Андрей предложил сыграть с ним в морской бой. В эту игру я точно не умел играть, хотя помнил, что когда-то в детстве играл в нее с Алисой. Лексею она казалась скучной.       Я неловко вжал голову в плечи и попросил Андрея, чтобы тот напомнил правила игры. Он не стал юлить, напротив, с пониманием объяснил все тонкости и даже вскользь упомянул о том, как, играя в игру с отцом, подглядывал в отражение за его спиной. Я огляделся по сторонам, но за мной не стояло никаких зеркал.       — Давай сыграем, — согласился я.       Пришлось снова пожертвовать тетрадью, притом целым разворотом. Игра была долгой, и, конечно, мы не успели доиграть ее на перерыве, но теперь я сразу предупредил Андрея, что не буду отвлекаться во время занятий. Андрей сделал коварное лицо, но дырявить меня ручкой не стал.       — Продолжим в следующий раз, — сказал он, когда нас отпустили.       Продолжить не получилось, потому что я потерял ту тетрадь и был очень раздосадован. Перевес был в мою пользу, я должен был победить. Андрей сказал, что сам бог развел нашу партию, и мы начертили новые поля с новыми кораблями. В этот раз у меня ничего не получилось. Я начал подозревать Андрея, что он каким-то способом видел мою сторону, хотя я полностью закрывал ее от него. Вроде.       Перерыв закончился слишком рано, но теперь исход решали пара-тройка клеток. Андрей не сдержался и снова начал давить в меня ручкой.       — Ладно-ладно, — сдался я. — Только хватит так делать.       Мы доиграли. Я, как и ожидалось, проиграл.       — Ты же специально мне поддаешься, — внезапно сказал Андрей и развел руки в стороны.       — Нет. Честно.       — Да не может быть. Ты же… — он посмотрел на доску и внезапно закрыл рот. Я проследил за его взглядом и отметил, что на нас смотрела Григорьевна. Пришлось сделать вид, будто мы увлечены обсуждением задачи. Потом Андрей продолжил, еле шевеля губами: — Ты же хорош во всем таком логическом. Как это ты вечно проигрываешь?       Я пожал плечами.       — Давай попробуем обычные крестики-нолики.       — Ну давай…       Спустя три игры Андрей снова посмотрел на меня возмущенным взглядом.       — Ты издеваешься надо мной? Мне не нужна ничья жалость.       — Нет-нет. Я просто неудачлив.       До конца занятий все было тихо. Андрей внял моим просьбам, что лично для меня было удивительно. Я слышал только шорох ручки и дыхание. У Андрея оно было смешное — как сопение маленького животного. Так выходило, что лицом он был похож на воробья, а дыханием на кролика. Если бы я сказал такое вслух, он бы меня убил.       В этот раз после того, как нас отпустили, Андрей собирался медленнее, и я чувствовал, как он бросал на меня изучающий взгляд. Не сказать, что мне это нравилось, но и неприязни не было. Я скорее недоумевал, чем удостоился его внимания.       — Ты… не спешишь сегодня, — сказал я на выходе.       Андрей, что удивительно, плелся за мной. Обычно это я смотрел ему в спину. Андрей скривился лицом, как будто я сказал что-то глупое, но поспешил расслабиться. Для верности он отвернулся.       — Куда мне спешить? Меня и так все устраивает.       Я молча забрал куртку из гардероба, Андрей так же молча забрал свою. Я увидел, как оделись и вышли Сабина с подружкой, но на меня ни одна, ни другая не посмотрела. Андрей имел свойство замечать то, чего не надо было. Он снова заговорил о моих чувствах к Сабине:       — Такая дэвушка на такого, как ты, никогда не посмотрит.       Как на это реагировать? Я затянул шарф на шее и пошел к выходу. В этот раз Андрей за мной побежал. Наверное, от поднявшейся обиды я невольно ускорил шаг.       — Да я же не о том, ты че, — он поравнялся со мной и толкнул в бок. Меня никогда так не толкали. Лексей и Алиса всегда сохраняли дистанцию. И со мной, и друг с другом. — Сабина — редкостная кобелина.       Я посмотрел Андрею в лицо. Он прикрыл рот ладонью и сделал вид, будто сожалеет.       — Пардон за мат. Просто такой человек эта Сабина, что я аж в словах теряюсь.       Он надел капюшон, будто скрываясь. Я не знал, что ему ответить. Приличных мыслей у меня тоже не было, но почему-то высказать я их не мог. Наверное, это называется воспитанием.       — Куда поедешь? — спросил Андрей.       — Домой, — а куда еще мне ехать?..       — Понятно. А я туда пойду.       Андрей махнул в сторону соседнего здания. Как я знал, это был корпус одного из институтов. Перед зданием стояли огромные каменные корзины, в которых выращивали цветы, но сейчас они были занесены свежим снегом. Попутно Андрей начал доставать из кармана сигареты.       — А у тебя не найдется зажигалки? — напоследок спросил он у меня.       Я покачал головой. Откуда?..       Мой автобус должен был прийти через десять минут. Все это время я, стоя на остановке, видел Андрея, а он видел меня. Пару раз он призывно замахал рукой и даже сделал вид, будто достает для меня сигарету. При этом с его лица не спадала коварная ухмылка.       «Он издевается надо мной» — к такой мысли я пришел и поэтому продолжал ждать свой автобус, не сдвигаясь с места.