Глава 15. Запах
19 мая 2026 г., 18:39
Говорит Алиса
Самый дурной год моей жизни был в шестом классе. Убийство произошло в субботу января, а уже с началом следующей недели о произошедшем знала вся школа.
Я была единственным во всей школе ребенком, который за день посетил три «важных кабинета» — кабинет директора, школьного психолога и участкового. Директор спрашивала меня о ерунде, в конце разговора внезапно завела речь о том, что не нужно поддаваться эмоциям и выражаться некультурными словами. Я поняла, что о ситуации директриса узнала от учительницы, которая сидела со мной ночью. Меня не могло не злить это. Я спросила эту пигалицу с завитыми болотно-говняными волосами:
— Что вам нужно от меня? Я не хочу отвечать на ваши вопросы.
Она в ответ улыбалась.
— Я не хочу говорить.
— Надо высказаться. Тебя что-то волнует.
— Меня ничего не волнует.
Что, они думали, меня должно заботить? Они думали, что смерть какого-то чужого человека должна подкосить меня? Или то, что мой отец на ближайший десяток лет отправится за решетку, пошатнет мое ментальное здоровье?
Мне больше претила мысль, что эти годы я останусь наедине с Ларисой, и что клеймо «той самой» в школьных стенах налепится на мою несчастную голову еще сильнее.
Директриса раздраженно отвела взгляд.
— Как хочешь.
На уроке меня забрала психолог. Психологом была такая же всезнающая женщина. Она была бледной и тощей, к тому же старой. Старше, чем школа. Она раздражала меня одной своей привычкой причмокивать. Чмок-чмок.
— Пчу… А… возьми листочек с ручечкой. Пчу… Чмок-чмок.
Она сидела за столом напротив меня. Кабинет был темный и заваленный бумагой. Мне казалось, сюда и скидывали всю ненужную макулатуру. При желании можно было спрятать труп, и никто бы его не нашел, потому что эта старуха не видела дальше своего носа.
Я взяла один из листов. И началось.
— Значит, — психолог уже разглядывала сквозь толстые очки мои художества. — Внутри тебя что-то круглое и извилистое? Ты позиционируешь себя как мягкого, плюшевого человечка, да?
— Это мозги.
— Мозги?..
Психолог слепо прищурилась и отдалила от себя листок.
— То, что внутри меня. Я решила нарисовать в первую очередь мозги. А… у вас как?
Мне было двенадцать, и я, к сожалению, не могла придумать более остроумного ответа. Но уколоть чужое себялюбие хотелось сильно, до боли в костях. Старуха или сделала вид, или не услышала моего вопроса.
— Хм… а гложет тебя женщина? Это твоя мама.
— Мачеха.
— Мачеха? — тут она снова взялась за то, что мне часто говорили другое: — Не та мать, что родила, а та, что воспитала.
Я устало повторила:
— Она меня не воспитывала.
Психолог снова посмотрела на меня.
— Кажется, у тебя трудности в семье.
Правда?
— Скажи, где сейчас твоя родная мама?
— Не ваше дело.
— Ты бы хотела встретиться с ней?
— Не ва-ше де-ло!
Людям пора было понять, что, если мне приходится терпеть маразматичную Ларису, то тот, второй вариант, как бы сказать, совсем не вариант.
Психолог снова взяла листок.
— Почему ты нарисовала себя такой маленькой? Ты принижаешь себя?
— Места мало.
— Но можно было взять другой листок.
— Можно было его предложить.
Еще много «можно было» мне хотелось сказать, но в какой-то момент я устала спорить. Каждое слово оборачивалось против меня. Особенно раздражал взгляд старухи. Она задавала вопрос, а когда я отвечала, так издевательски улыбалась, будто ловила на лжи. Хотя никакой лжи я не говорила.
И чмок-чмок-чмок. Пчу.
— Хорошо. Ты хорошая девочка. Приходи, мы еще поговорим.
Но, к счастью, мы так больше никогда и не поговорили. Мое дело потерялось среди бумажной макулатуры темного кабинета, и больше я в ту комнату никогда не заходила.
Разговор с участковым показался мне самым приятным. Мужчина, я запомнила его фамилию Терешков, был обычным. Он не причмокивал, не пытался вывернуть меня наизнанку, не просил сверх меры и не смотрел так, будто не верил ни единому слову. Он просто слушал. Картину портил только сидящий рядом педагог. Он не давал мне расслабиться полностью, и некоторые детали мне было неловко рассказывать.
Конечно, разговор ушёл далеко за пределы кабинета. Мои слова обсуждались в учительской, в туалетах, на переменах в коридоре. К концу месяца вся школа знала не только мои имя и фамилию, но и всю нехитрую подноготную.
— Расскажи, — попросил Терешков.
И я рассказала.
В три часа к отцу пришел старый друг. Отец представил ему Ларису и меня. Лариса разулыбалась, рассмеялась, села в реверансе, когда друг галантно протянул ей руку для поцелуя. На меня этот друг смотрел очень долго. Так, будто не мог поверить своим глазам. Они с отцом пару раз переглянулись, отец кивнул чему-то своему, и потом они ушли.
Вернулись к вечеру, вместе с Никичем. Никич передал мне конфеты. Я забилась в своей комнате и стала есть их. На языке было муторно, мне кажется, я начала чувствовать беду. Отец, друг, Никич и Лариса уместились на кухне. Оттуда раздавались веселые голоса, перестукивания и шевеление.
Они пили.
(Участковый поднял на меня усталый пустой взгляд)
От конфет мне хотелось промочить горло, я выходила в коридор, но на кухню пробиться было нельзя. Там было узко, и я боялась, что, если пойду туда, то меня придавит.
В восемь вечера ушел Никич. В половину девятого Ларису развезло, и она упала на кровать в зале. На кухне остались отец со своим другом.
Я снова пошла попить воды.
— О, Алиска, — сказал отец и погладил меня по голове. — Не спишь?
— Нет.
— Иди спать.
Я пожала плечами. Отец с другом рассмеялись.
Мне наконец удалось уловить сходство между отцом и другом. Они оба были высокие и загорелые, у обоих были натруженные руки. У обоих в глазах была уродливая маниакальная угроза.
— Какая бедная у тебя квартирка, — оглядывал чужак комнату. — Плешь на плеши. Как плесенью еще все не покрылось?..
Я выпила воды и снова ушла к себе. Легла на кровать, закрыла глаза. Но сон не шел. Я слышала, как за стенкой продолжался разговор. Шу-шу-шу. Как будто шуршание. А потом крики. Разговор пошел на повышенных тонах. Отцовский, чужой, отцовский, чужой.
Потом стук кулака о столешницу. Я слезла с кровати, открыла дверь. Мне вроде и не было страшно, просто стучало сердце и было холодно конечностям. Удары продолжались. Я не заходила за угол, а держалась за дверь и боялась. Потом раздался глухой звук. Это отец проломил своему другу череп стулом.
И всё.
(Участковый черкнул в листке ручкой. За этим неаккуратным росчерком стояли мои ночные кошмары. Череп-табуретка)
Ковер окрасило липким и темным.
До этого было шумно, даже стены дрожали. А последний удар тихий. Если б я сейчас лежала в кровати, я бы решила, что спор разрешился, и спокойно заснула.
Вот бы всё это было одним длинным сном…
Хрясь-хрясь.
Отец переступил, половицы под ногами заскрипели. Он поставил табурет на пол. Я убежала, топая, на кровать. Правда была одна: отец убил своего друга, ударив стулом по голове.
Ужасный стул. Я сделала засечку на его ножке. Никакая сила не заставит меня сесть на него.
(Педагог отвернулась к стене. Она называла меня ненормальной. «Разве здоровый ребенок будет так реагировать? Особенно девочка. Какая семья, такой и ребенок»)
Слышалась возня. Отец звонил по телефону. Я думала, он вывезет труп. Но через полчаса, — самые длинные и тревожные полчаса, — приехала полиция. Я слышала, как они вошли в квартиру, вывели отца. Потом двинулись ко мне в комнату и в зал к Ларисе. Один из вошедших сказал:
— Ребенка нет. Что с ребенком сделал?
Второй:
— Жена спит на диване.
Отец, чихая:
— Дочь у себя, спит.
Полицейский, наконец, нашел меня на втором ярусе кровати, ослепил светом фонарика и выдохнул.
(Они обсуждали в туалете, как можно было доверить семилетнего ребенка преступнику)
Не светил бы еще в лицо… Я почувствовала, что очень хочу спать, что впервые за вечер просто хочу накрыться с головой одеялом и заснуть.
Но нас с Ларисой начали осматривать. Меня раздели и осмотрела тело. Никаких синяков или ссадин не нашли, но для верности хотели отвезти в больницу. Тут произошло то, за что я впервые в жизни была благодарна Ларисе: она начала выгораживать отца, говорила, какой он примерный семьянин, и что никогда в жизни ей не приходилось терпеть от него побоев или другого насилия, и что меня отец так любит, что даже ее, вторую женщину, заставил меня удочерить.
(«Она от девочки теперь откажется, наверное. Зачем она ей нужна? Раньше она ради мужика терпела, а теперь ей незачем. Вчера директриса пожаловалась, что со всеми этими делами будет волокита»)
И меня никуда не повезли, ограничились осмотром на месте и вызовом педагога из школы. Лариса умчалась за отцом и не появлялась до вечера следующего дня.
— Все? — спросил участковый.
Ну всё.
***
Первый месяц мама Лексея почти взяла меня на содержание. Она оплачивала всё: школьные обеды, ручки, тетрадки, родительский взнос, новую юбку с рубашкой, проезд и даже чертову клининговую компанию, которая выдраила нам кухню и коридор. Запах чистящих средств расползся по дому. Въелся в волосы. Волосы стали выпадать. Раньше я с трудом наматывала резинку два раза, теперь приходилось скручивать ее в четыре оборота. Мне дико вспоминать о том, что когда-то у меня были длинные густые волосы. Это кажется теперь нереальным. Их всё еще мало, и они всё еще жидкой волной свисают на лицо. Наверное, часть из них поседела, но они слишком светлые, чтоб можно было разглядеть разницу. Старуха. Я похожа на старую плешивую старуху. Мама Лексея предложила Ларисе оплатить мне детского психиатра. Лексей признался, что ему выписали таблетки, от которых он «был на седьмом кругу от счастья», и горы были по колено. Его состояние смутно напоминало наркотическое, и я от такого заманчивого предложения предпочла отказаться. Лариса тоже. У нее были дела поважнее. С начала марта Лариса начала активно влезать в ход дела. Она нашла ушлого адвоката, ради которого продала стиральную машину, телевизор, музыкальный центр, отправила на металлолом отцовскую машину, заложила свои драгоценности, которые в конце концов не успела выкупить обратно и страдала, потому что что-то из этого ей подарил отец, В середине месяца Ларисе разрешили устроить долгое свидание с отцом, на котором она благополучно забеременела в третий раз, и стала еще шире. Ушлый адвокат приходил и к нам домой. Они сидели в гостиной. Адвокат говорил, что в любом случае надо уходить в несознанку. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Свидетелей нет — «слова девчонки спишем на психоз, справку можно сделать». Они вдвоем крутили хитрые схемы, хотели запутать следствие, вызвав подставного свидетеля. Мол тот в окно увидел, что первым драку затеял друг, а мой бедный отец всего лишь хотел обезопасить себя и, главное, свою семью. Они каждый раз старательно выделяли это слово. «Скажите, что погибший домогался вас и вашей девочки». И, может, все бы у них получилось, если бы летом, в решающий момент, отец не принял на себя полную вину за содеянное. Сказал, что мотивом была ненависть к другу. Давняя, а вечер на кухне стал апофеозом. С отягощающими условиями его отправили в камеру, оттуда к поезду, и увезли далеко-далеко… Он писал, что проезжал мимо нашего дома по рельсам и видел мое окно, в котором горел свет. Через неделю Лариса разрешилась от своего третьего бремени и растерла моё лицо об детскую кроватку. Теперь она ходила жирной и лоснящейся старухой, а мне нужно было ее любить. Я бы никогда не смогла. Вот бы был закон, запрещающий жить с мачехой. Или, точнее, с падчерицей. Я на своем месте, а она — инородный элемент. Заноза. Как всякую занозу, ее надо выковырять с места.***
Дни становились солнечными, но я не видела в этом ничего хорошего. Я снова начала разваливаться, как в шестом классе. Ночные кошмары вернулись. Я видела… отца, а еще старую квартиру, в которой жило много-много человек. Мне вдруг стало интересно, что с ними сейчас. Младенец, конечно, давно пошел в школу, а его бабушке должно было исполниться семьдесят. Она пекла блины по выходным. Это воспоминание пришло ко мне внезапно. Я шла по улице и вдруг почувствовала пряный запах мягкого теста. Мало что могло пробудить в моей памяти светлые воспоминания. Запах блинов — счастливая случайность. Я не умела готовить, но в этот момент вдруг захотела. Был вечер, я пошла домой искать Ларису и просить у нее денег. Она, состроив недовольное лицо, почему-то взяла в руки нож и начала размахивать им перед моим носом. Старые пугалки. Меня таким не проймешь. Я знаю, чем такое заканчивается — решительно ничем. Главное самой со страху не дернуться головой вперед. — Я ничего тебе не дам! — говорила она, а ее лицо продолжало вытягиваться. Как же пугала меня эта гримаса в детстве. — Ешь то, что есть! Я закономерно обиделась на неё и снова ушла на улицу под окна, из которых летел запах. Не описать, как унизительно я себя чувствовала в тот момент. Как воровка. Когда шторы за окном раскрылись и появилось скукоженное женское лицо, я почувствовала себя разоблаченной. Появилось желание спрятаться, но спустя пару секунд оно сменилось равнодушием. Что с того, что они меня заметили? Поэтому я продолжила дышать носом, пока не стемнело окончательно и не закончился запах. Доели. Вот гады. Когда я вернулась домой, Лариса была спокойнее. Она сидела с полотенцем на голове на диване и смотрела на стену перед собой. Я вошла в зал для того, чтобы взять зубочистку, но наткнулась на очередной разговор. — Вот, — раздалось от нее. Я делала вид, что не слышу. При этом она держала руку поднятой. — Вот, — повторила она. — До следующей зарплаты. Это подстегнуло мое любопытство. Я посмотрела на Ларису, а она в ответ мутным взглядом на меня. Между пальцев у нее находилась купюра в две тысячи рублей. Я зажала зубочистку в руке так, словно боялась, что кто-то захочет отобрать ее у меня. Определенное логическое зерно в моих страхах было. Запах блинов все еще стоял в носу. Я закрывала глаза и видела укрытую желтым теплым светом кухню. — Хочу сделать блины. — Замечательно. На этом разговор закончился. Я пошла в свою комнату и забралась на кровать. Под потолком всегда было душно. Снова и снова в голове всплывала картина двухтысячной купюры, и как назло снова захотелось есть. Чего-нибудь вкусного. Гречка — не вкусная. Молочный коктейль с ванилью — вкусно. Запахи провоцируют сильнее всего. От них не избавиться. Даже когда дышишь ртом, часть их заползает в легкие и голову. Наваждение. От него очень трудно избавиться. Школа пахла древесиной, а некоторые классы старческим нафталином. Руденко пах свежестью и травой, а Лексей стиральным порошком. Чем пах Федук, мне даже вспоминать больно. В конце концов, я почти месяц старалась обходить его стороной, но в последний раз это был запах лака для обуви. Его подружка Марта скрывалась за сладкими духами, а Авдеев за острым одеколоном. Лживые, лживые. Был один дурно пахнущий объект, который лучше бы скрывался и оправдывал фамилию. Беззубов. Как тогда лучше? Непахнущий? От него разило потом и гнилыми зубами, хотя мне всегда казалось, что у богатых зубы здоровые. Не то что мои три просверленных семерки и коронка на двойке. Если Федук, да и кто-либо еще, узнает об этом, мне крышка. Беззубов пах так сильно, что вскоре я научилась определять его настроение. Игривое, расстроенное (редко), триумфальное (редко) и нахальное (часто). С тех пор, как он дыхнул в мою сторону своим гадким дымным ртом, я вообще его за человека не считаю. Такие люди должны быть изолированы от общества. Сегодня он пах так зловонно, словно пробежал десять километров без продыху. Он перестал выряжаться в красивые одежды (разочаровался в любви что ли?), волосы закономерно стояли жирными патлами кверху. Все первые два урока я чувствовала его сверлящий взгляд, но мне казалось, что это из-за расположения. Я думала, он наблюдает за учителем и пытается что-то вычудить. Но в один момент я развернулась и поняла, что Беззубов смотрел прямо на меня. Противное чувство. Влюбился, может? Мне радоваться или плакать? В меня никогда не влюблялись. После урока мы с Руденко решили сходить в столовую, потому что идти туда перед физкультурой было плохой идеей. За нами Беззубов. Руденко либо был занят своими мыслями, не замечая ничего вокруг, либо чувствовал, но интуитивно молчал. Он стучал ложкой по тарелке, перегонял с краю на край горстку гречки, я же ждала, когда он предложит мне доесть. Беззубов причмокивал, пережевывая булочку с маком. На кухне свистел чайник и громыхало столовыми приборами. Я чувствовала языком, будто моя ложка была мыльной. Руденко со сморщенным лицом доел гречку. Мы вышли из столовой. Беззубов продолжал ходить вокруг меня тенью. Тенью и пошел после школы, но я решила, что глупо будет просить Руденко или Лексея проводить меня до дома. Завтра будет то же самое — сейчас легче заглянуть правде в глаза. После того, как мы с Руденко разошлись, Беззубов отлип от стены и ускорил шаг. Чем ближе он подходил, тем явственнее я могла различить его ухмылку. Как же отвратительно. — Что случилось? — спросила я. Беззубов продолжал нездорово улыбаться. Больные люди всегда выделяются. Не понимаю, как другие не видят. — Я все знаю. Мне осталось только пожать плечами. — Я все знаю, — продолжил Беззубов. — Я знаю! У меня в кармане каким-то образом оказалась зубочистка. Неужели я таскала ее с вечера Деревянный острый кончик уперся в ладонь, и я отвернулась от Беззубова. Что толку спорить с ненормальным? Себе же хуже. Я перешла железную дорогу, не оборачиваясь. Но где-то там, за шумом, все еще раздавался голос Беззубова. Я все знаю. Я знаю. Я все знаю. Дорога увела к подъезду. В память врезались блинчики и теплый свет. Чем пахло от меня? Я поднесла запястье к носу и вдохнула. От меня пахло топливным маслом.
