Глава 16. Морской бой
19 мая 2026 г., 18:39
Говорит Руденко
В общей сложности Андрей оказался прикован к кровати на две недели. У него нашли вывих, и он обматывал ноги теплым полотенцем, попутно жалуясь на то, что ему не хватает активности. Он сам начал писать мне, хоть я и зависал до этого пару раз с телефоном в руках, сомневаясь, стоит или не стоит отвлекать его.
Лежачий он оказался необычайно говорлив. Оповещения о сообщениях почти ежеминутно заставляли меня вздрагивать. Так продолжалось до того момента, пока Лексей не заметил это и не подсказал, как выключить звук.
Это внезапно открыло мне глаза на многие вещи. Например, на то, что, оказывается, почти все на уроках списывают. Даже Алиса. Раньше я не придавал значению тому, что во время работы она заглядывала под стол и пряталась за спиной Лексея.
Я не знал, что так можно.
Когда я поделился этим с Андреем, он назвал меня простаком и пообещал, что, когда выйдет из курсов, покажет парочку хитростей. Мне заранее стало интересно и вместе с тем жутко. Казалось, что меня собираются посвятить в великую тайну. Или я должен дать присягу. Как рыцарь.
«Я еще и умудрился простудиться» — жаловался Андрей. — «Не надо было купаться в озере в холод»
— «Все образуется» — в тот момент это было единственное хорошее, что пришло мне на ум. Потом эта фраза начала казаться мне неуместной, и я сверлил ее взглядом в надежде на то, что она исчезнет.
Я отправлял ему задания со своими решениями, и он снова и снова писал, что я зло в самом суровом его воплощении.
Почти все время я проводил в чате с ним, прерываясь на гигиенические процедуры, школу и уроки. Даже после того, как мы с Алисой расходились, я вытаскивал из кармана телефон и, на ходу печатая, то и дело мочил в лужах щиколотки. К концу недели у меня не осталось чистых брюк. Тетя устроила мне выговор.
Рутина и даже мои друзья стали наскучивать. В общении я предпочитал молчать и делать вид, что слушаю, хотя мыслями был далеко. Мне было стыдно за это, я чувствовал вину, но из раза в раз терял нить разговора. Особенно если говорил Лексей.
Однажды я, не подумав, сболтнул, что его речь стала несвязной. Он посмотрел на меня, достал телефон и в отражении передней камеры зачем-то начал рассматривать свой рот.
— Губы как губы, — произнес он. — Что в них такого?
— Нет, — я помотал головой: — Я имел ввиду слова. Ты… — как правильнее было сказать? «Ты несешь полный бред»? Нет, я бы никогда на такое не решился, — я просто устал и с трудом тебя понимаю.
Губы Лексея расплылись в смущенной улыбке. Он скосил взгляд на Алису и поджал губы.
— Понял… Мда… Весна-весна.
Алиса вела себя тихо, будто боялась лишний раз напомнить о своем существовании. За неделю я услышал от нее едва ли пару фраз. Особенно нервно она выглядела перед тем, как мы расходились — она оглядывалась по сторонам и с трудом говорила мне «пока». Несколько раз я доводил ее до перехода, потому что чувствовал неладное, но там она уже сама начинала отпинываться от меня и говорить, что у нее плохой период в жизни.
Я перестал понимать, что происходит.
Вечером, предварительно сказав тете, что хочу лечь спать раньше, я в полной темноте продолжал ждать Андрея в чате. Когда его не было, я начинал перечитывать старые сообщения.
По ночам он становился злее и неразборчивее. Сегодня он жаловался мне на плохое самочувствие.
«Температура повысилась, хреново. Еще горло болит»
— «Сочувствую»
«Да не, мне нормально. Я люблю болеть. Все тебя жалеют, варенье носят. Можно никуда не ходить»
— «А я даже когда болел, ходил в школу»
«Всегда?!»
— «Один раз меня положили в больницу из-за аппендицита, я пропустил неделю. Потом сердце болело, мы с мамой почти каждый день ходили в поликлинику на процедуры. А так у меня крепкое здоровье, я почти не болею. А если болею, то не как тяжело, как ты»
Почему-то мои слова вызвали в душе собеседника такую бурю, что добрых полчаса телефон дрожал от сыплющихся сообщений. Сообщения были короткие, чаще всего из одного-двух слов. Я смотрел на то, как двигался карандашик, и почему-то чувствовал себя спокойно.
Будто его злость была моей.
Будто я мог себе это позволить.
Под конец он отправил картинку с красным злым лицом.
«Ну а как там ботаны? Уже стали поголовно нефтяниками?»
— «С ними все хорошо»
«Мда. Жаль».
Без Андрея на курсах я чувствовал себя больше тоскливо, чем свободно. Я снова смотрел на доску, горбатился над листком и мозолил ручкой пальцы. Иногда перед глазами от усталости начинали бегать мушки, и мне до боли становилось себя жаль.
Я думал только о том, как устал и хочу спать, но перед глазами был лист с заданием, а вокруг меня два десятка работающих в поте лица учащихся. Они все что-то делали, а я не мог собраться с мыслями. Я думал только о том, как интересно будет сейчас сделать катапульту из ластика и линейки и выстрелить в стройный ряд сгорбленных плеч.
Сегодня после курсов я еле доехал до дома в полном автобусе, еле дополз до кровати и, пренебрегая чисткой зубов, завернулся в одеяло. Перед тем, как упасть в сон, я услышал недовольный голос.
Сон мне не понравился. Во нём я сидел на уроке и смотрел на зеленое окно. Сперва я чувствовал себя спокойно, дул мягкий ветер, заползая за воротник рубашки, но потом вдруг меня окатило ледяной водой. Я поднял взгляд и увидел, что моя парта стоит у доски, Алисы с Лексеем нет, а вместо них на «нашем» месте стоят массивные горшки с цветами.
Тетиным голосом кто-то требовал у меня ответа на задание. Два, три, ньютоны. Пальцы вертели между собой ручку, потом эту ручку у меня выдернули и швырнули в окно. Я услышал, как она разбилась об асфальт.
— Неправильно. Еще раз.
Ответ не находился. Эфемерный голос становился злым, а его «неверно» ввинчивалось в виски раскаленным гвоздем. Интересно, подумал я, если я не отвечу, то оно вышвырнет меня в окно?
— Неправильно.
Я пошевелил бровями.
— Может, пятьсот сорок три?
— Неправильно. Убирайся вон.
Я даже не успел смириться со своей незавидной участью. Мне, наверное, нужно было встать, но кто-то раньше этого схватил меня за голову, выдернул из-за парты и попытался просунуть в узкую щель окна. Конечно, я застрял.
Только вот теперь под окном не было асфальта, там была пропасть. Темная и холодная.
— Нет… — выдохнул я, раздался голос Федука:
— А вот ручка лежит, щас мы ее провернем…
Окно открылось полностью, я потерял баланс и полетел вниз головой.
Так я проснулся.
Голова гудела, во рту сухо. Я посмотрел на время и увидел, что до выхода оставалось двадцать минут.
А я как назло весь разбитый, уставший и, самое главное, без желания куда-либо идти.
Я услышал тетины шаги. Она только что встала. Проходя мимо моей комнаты она открыла дверь и просунула юркую голову внутрь. Увидев лежащего на кровати меня, она подняла брови.
Я не знал, что ответить, и начал вылезать из теплого кокона.
Застегивая рубашку, я думал, а не притвориться ли больным? Может, после истории с дядей к моей выходке отнесутся с пониманием? Может даже не будут докладывать родителям, а те не будут перезванивать мне, учителям и врачам в поликлинике?
Во рту стоял кислый привкус, не хотелось есть. Я подумывал уйти в школу без завтрака, но тут в комнату заглянула тетя и сказала:
— Выспался? Посмотри за дядькой, мне нужно отойти.
Я затянул ремень и невольно нахмурился.
— Посмотреть? — переспросил я. Тетя к тому времени уже, раскрыв дверь моей комнаты, надевала шапку в прихожей. — А как посмотреть?
— Подашь, если что-то надо. Я оставляю вас на пять минут. Щас приду, — еще раз посмотрев прямо на меня темным взглядом, она топнула: — ну иди посмотри за ним! Господи…
Громко стуча каблуками, онаизахлопнула за собой дверь, и даже так я слышал ее негодование. Я быстро сложил вещи в рюкзак, прополоскал рот и пошел на кухню. Дядя сидел за столом, щурясь в развернутую газету.
— Ушла? — спросил он.
— Да. Мне… что-то подать?
— Подать... Сам разберусь как-нибудь, что мне и как подать.
Я смутился, хотя понимал, что любой другой на моем месте уже гордо развернулся и занялся своими делами. Андрей бы точно. До того, как эта мысль успела сформироваться в моей голове, дядя перелистнул страницу, вздохнул и попросил:
— Хотя можешь подать сахарок? Не дотянусь до него…
Я взял со столешницы сахарницу и поставил перед дядей. Почавкивая губами, тот вслепую начал дрожащей рукой размешивать ложкой сахар. Отскакивавший от стенок высокий звон бил по ушам. Я сел за стол и сложил руки на коленях.
— Иди по своим делам, — донеслось до меня. — Я тут разберусь. Сейчас еще рассыплю по столу все… Тебе лучше этого не видеть.
— Что лучше не видеть?
— Иди, Дима, иди. Не трать на меня время.
Печаль в его голосе неожиданно сдавила мне сердце. Я представил себя на его месте — с трясущимися руками, слабым зрением и неспособностью встать с коляски. Наверное, я бы не смог этого вынести.
— Ладно, пойду, — сказал я и встал. Дядя кивнул, не отрываясь от газеты, и снова причмокнул губами.
Только когда я вышел на улицу, то понял, что впервые за несколько лет дядя назвал меня по имени. За всё время я почти забыл его. Грустно, наверное, забыть, кто ты такой.
Выйдя в переулок, я заметил Лексея, который шел в мою сторону, размахивая пакетом с физкультурной формой. Он улыбался и выглядел так, будто вытянул лотерейный билет.
— Дружище, — выдохнул он. — Я решил сегодня прогуляться.
Вместе мы пошли на железнодорожный переход. На лестнице было очень грязно, я испугался за свои брюки, за которые мне и так недавно прилетело, и не решился подниматься. Вместо меня это сделал Лексей.
День казался длинным и неуверенным. К третьему уроку у меня так разболелась голова, что я с трудом держал глаза открытыми. Я долго не мог понять, что со мной происходит, как вдруг в один момент, потянув носом, обнаружил, что в воздухе висит стойкий запах немытой одежды. Еще позже я с удивлением для себя осознал, что этот запах идет от Алисы.
Мы пошли на литературу и выложили тетради на парту. Я заметил, что одежда моей подруги висит на ней мято и несуразно, будто ее долго не стирали. На мой взгляд Алиса повела плечом и, не глядя, стукнула меня кончиками пальцев по щеке. Я смутился. Такие мысли нельзя думать, тем более про девушек.
Ни за что об этом никому не скажу.
Лексей вертелся и маячил перед глазами. Я почти ни слова не разобрал из того, что он говорил. По сравнению с прошлыми разговорами его речь стала еще бессвязнее и путаннее. Дело было во мне или в нем?..
Прозвенел звонок, класс попытался сделать тишину. Когда пришла литераторша, Федук спросил ее, не проверила ли она домашнее задание. Нам начали раздавать тетради. Алиса двигалась, и с ее стороны снова пополз затхлый запах. Кажется, я не смог сдержаться и скривился. Она передала мне тетрадь.
— Что у тебя? — спросила Алиса.
Я осторожно перелистнул страницу.
— Четыре. Как всегда.
— А у меня пять.
— А у меня три! — воскликнул Лексей, и его плечи заходили ходуном от смеха.
Что ж тут смешного?
Мы с Алисой переглянулись. В ее взгляде так же было непонимание, но вместе с тем отрешенное спокойствие. Она выглядела так, будто это не Лексей вел себя странно, а персонаж фильма. Безмерно далекий, более того, вымышленный. Я подумал, что такие вещи никак нельзя сравнивать.
Подала голос учитель литературы, сидевшая перед Лексеем.
— Конечно, три… Я хотела еще сайт написать, где лежит точно такой же ответ.
— Да как так-то… Эх, ну почему вы молодая. Была бы на вашем месте бабушка, я бы был круглый отличник!
Литераторша заулыбалась.
— Думай своей головой. Перепишешь — исправлю оценку.
Лексей с сомнением потер пальцами отметку.
— Ну не знаю… Это читать надо много, чтоб писать. Я все-таки больше физмат.
— Солженицын был учителем физики. Достоевский учился на инженера. Не бывает чистых физиков и лириков.
— Не знаю… — снова протянул Лексей. — Давайте я вам лучше анекдот расскажу.
Литераторша мотнула головой.
— В следующий раз. Приходи с Данилой после уроков.
Их разговор завершился. Он был тихим и уютным, и нахальный свист Федункевича вынул меня из мягкой теплоты в морозную стужу. Лексей повернулся в его сторону со слегка недовольным лицом и помахал рукой.
— Ага, тебе тоже привет! — сказал Лексей, будто ничего не понял.
Или он действительно ничего не понял.
Меня снова накрыло это тяжелое состояние, когда не хочется ничего делать, а в голове по-странному пусто. Как тогда на курсах. Я иллюзорно чувствовал, как Андрей трогает мой бок острым колпачком ручки и не знал, куда от этого чувства деться. Оно росло от ребер в сердце, оттуда в голову и по конечностям. Учитель диктовала у доски термины, которые все сосредоточенно записывали в тетрадь, и во время этого я вытащил из кармана пиджака телефон, — теперь я всегда носил его близко, — и включил интернет.
Почти сразу пришло уведомление о том, что мне написал Андрей. Я быстро прочитал сообщение. Он жаловался на то, что его собираются выписывать и что он вернется на курсы. В очередной раз обозначил, что терпеть не может Сабину.
Я попытался быстро написать ему ответ, но тут меня заметила учительница. Она посмотрела так удивленно, что я почувствовал себя пристыженно.
— Ты что делаешь?.. — она подошла. Я быстро выключил телефон. — Давай сюда.
Мне не оставалось ничего другого, кроме как передать мобильник.
— От тебя не ожидала.
Отвечать было нечего. Мой телефон учитель положила на стол и продолжила тему. Я видел, что он мигал, —приходили оповещения, — и сгорал от любопытства.
Наконец, урок закончился. Учитель отдала мне телефон с обиженным лицом, будто я был предателем. Я попытался извиниться, но она помахала рукой и сказала, что это лишнее. Алиса смотрела на меня спокойно, будто мои переписки не были для нее тайной, а вот Лексей аж подпрыгивал от любопытства.
— Ты погрузился с головой в цифровой мир, Руденко? — спрашивал он весь путь. Даже в давке у лестницы он исправно оказывался рядом и пытался заглянуть в лицо. — Руденко, ты сегодня такой молчаливый.
Мы пошли до кабинета, и я нашел в себе силы сказать:
— Да просто устал.
— М… Я вот тоже часто устаю тут… от всего… с кем ты переписываешься?
— С человеком с курсов.
— С той красоткой? — Лексей улыбнулся так, будто пытался поймать меня на лжи.
— Нет, это парень.
— Ха, говори так своим родителям. Меня не проведешь, дружище, — он положил руку на плечо и разоткровенничался: — На самом деле, я уж думал, что мне стоит подарить тебе одну интересную ручечку с голыми красотками. Ну знаешь, вертишь— они то голые, то одетые.
Он скосил взгляд на Алису, но я успел вставить слово раньше.
— Прибереги такие подарочки для других извращенцев.
— А ты много знаешь?
На ум почему-то пришел только Беззубов, но я решил, что говорить о таком в школе будет лишним. Даже у стен есть уши. Иногда есть глаза.
— Не знаю, — отмахнулся я.
Лексей, наконец, убрал руку с моего плеча и отвернулся к окну. Я посмотрел на Алису и попытался угадать, что она думает.
— Я не буду лезть в твои дела, — тут же произнесла она, будто прочитала мои мысли. — Мне не интересно, какие страсти у тебя творятся.
Ее слова, вырванные из контекста, наверняка бы расстроили меня, но в общем и целом за эту ее черту, — не придираться к мелочам, — я очень и очень любил. Я кивнул ей так, чтоб этого не увидел Лексей, и она улыбнулась краем губ.
Мы поняли друг друга.
***
В середине мая Андрей, хромая и прижимая к груди забинтованную руку, вернулся на курсы. В то время уже не работал гардероб, и вещи с телефоном в кармане можно было не сдавать. Я с удивлением посмотрел на него. Парень отмахнулся: — Упал с кровати. Ушиб. — Если наложили гипс, то значит это серьезно. — Откуда тебе знать? Лично у меня ничего не болит! Его слова звучали так, будто он оправдывался. Я, в свою очередь, ни коим образом не пытался уличить его во лжи. Если кому-то нравится скрываться за молчанием, пусть будет так. Этот урок я хорошо уяснил. Андрей снял с плеч кофту и положил на спинку стула. — Ты все еще тут сидишь? — спросил он меня. Я кивнул. — И даже когда меня не было? Поссорился со всеми друзьями? Я попытался взглядом объяснить, что нет у меня больше нигде друзей. Я безмерно одинок, несчастен и глуп. Возможно, всё всегда было ложью. Андрей поджал губы и попытался расстегнуть карман рюкзака. — Да, тяжелая ситуация. Эй, а тебе вернули телефон после того урока, когда забрали? — Угу. — Наверное, удивились. Я б удивился. — Да я и сам… — Хэх. Скажи, классное чувство. Я не понял, что он хотел сказать. — Какое? — Когда ломаешь чужие представления о себе. — Я… — в голове внезапно смешались несколько мыслей сразу, и я не был уверен, что они были правильные. Я хотел и согласиться с Андреем, и подвергнуть его слова сомнениям. — Это… сложный вопрос. Андрей посмотрел на меня с интересом, — как я скучал по этому пытливому взгляду, — и, наконец, сел. — И правильно, если тебе это не нравится. Значит, у тебя еще осталось чувство собственного достоинства. Не то что у меня… — У тебя?! — Чего ты удивляешься? — Да я не встречал человека более независимого, чем ты! Мои слова поразили парня. Он опустил взгляд и изогнул губы. Потом он и вовсе отвернулся, подперев рукой подбородок. — Что ты несешь?.. Я независимый?.. Дмитрий, вам напекло голову? — он говорил очень тихо и неразборчиво. Я почти лежал на парте, пытаясь расслышать, что он говорит. — Перестаньте так меня смущать, черт вас побери. У меня и в мыслях не было кого-то смущать. Я даже не до конца понимал, какую окраску имеет данное слово — плохую или хорошую? Как я мог разбираться в людях, не понимая до конца самого себя? Андрей открыл тетрадь и спросил: — Ну и что тут без меня было? Дай угадаю, вас водили на супер-экскурсию на космическую станцию в Марсе. — Нет, — мне стало смешно. — С чего ты взял? — Так происходит всегда. Я пропускаю самое интересное. Я задумался. Его не было три недели, дни похожий один на другой. Это можно сравнить с прыжком в длину — я видел, что прыгнул, но не мог понять, как приземлился. Единственное значимое для меня событие — это то, что на прошлом уроке случился тяжелый разговор с Сабиной. Она пришла на урок расстроенная и, как я, раньше других. Я решил подойти к ней, но наткнулся на недовольный и резкий взгляд. Она расплакалась и ушла в туалет. Потом с заплаканным лицом и сгорбленными плечами сидела на занятиях. Я полагал, что у нее случилось настоящее горе и невольно примерял на себя ее шкуру. Отчего бы мне было плохо? Наверное, от смерти близких. На перерыве все бросились ее успокаивать. Захлебываясь, Сабина сказала, что в последнее время ее жизненные ориентиры меняются, и она не знает, что делать. В этих словах я частично нашел себя. Но в общем и целом картина яснее не стала. После курсов мы с ней вышли на остановку. Она куталась в воротник пальто и мелко оглядывалась на меня. Я пытался выдавить утешающую улыбку, хотя в глубине души хранил на нее обиду за случившееся когда-то с Андреем. В конце концов она вдруг выпрямила руки по швам, подошла ко мне и зло прошептала: — Твое присутствие меня раздражает. Что ты тут делаешь?! — Я жду автобус… — Иди на другую остановку, если действительно хочешь мне помочь! Она путалась в словах и движениях, черные глаза горели огнем. Я отступил. — Хорошо, я пойду… С тобой точно все в порядке? — Да, со мной все в порядке! Не хочу видеть ваши добрые лица, не хочу! — вдруг она начала говорить невпопад — Такой святой, да? Не захотел положить один раз телефон в рюкзак?! Меня теперь прессуют из-за этого каждый день! Я отвел взгляд и почувствовал, что у меня расколется голова. Людей на остановке почти не было, да и говорили мы тихо, но все равно меня не покидало чувство, что на меня смотрел весь мир. — Кто прессуют? — попытался угадать. — Родители? — А кто еще! На остановку заехала машина и несколько раз посигналила. Не та, что забирала нас в прошлый раз. Я не разглядел, кто сидел за рулем, но это приехали за Сабиной. Она мигом забыла про меня и запрыгнула на заднее сидение. Из разговора я вышел козлом отпущения и чувствовал себя носовым платком, в который высморкались и выбросили. Я даже немного разозлился, но, пока ждал автобус, старался дышать глубже. Я напоминал себе, что обиды ничего не стоят. Приехав домой, завалился спать. Кроме этого рассказать Андрею мне было нечего, но ему вряд ли понравится рассказ о Сабине. Тем более у меня точно не получится описать все объективно. За время моих размышлений пришла сама Сабина — веселая, с пружинистой походкой. Она не смотрела в мою сторону, я старался так же не смотреть на нее. Андрей начал строить из ластика и линейки катапульту. — Не боись, — сказал он. — В тебя не буду стрелять. С передней парты обернулись и посмотрели на парня со страхом. — И в других не будешь? — как бы между прочим поинтересовался я. — И в других не буду… Передняя парта выдохнула и отвернулась. Андрей положил на линейку ластик и отправил его в полет. Он попал в горшок с цветком. С возгласами «фу» парень вытащил его из влажной земли. Тут вдруг с грохотом открылась дверь. Я не сразу обратил внимание на вошедшего, а когда поднял взгляд, вздрогнул. Это была мама Андрея. Я ее не забыл и все еще испытывал иррациональный страх. Она мазнула взглядом по партам, остановилась на Андрее и испытующе на него посмотрела. Андрей, что неожиданно, погладил себя по голове и сказал: — Да-да, я молодец. Пришел. Женщина отвернулась к столу. Она, очевидно, пришла поговорить с преподавателем, но Григорьевна еще не вернулась. Женщина расстегнула пальто на шее и стала смотреть на доску. — Чего напрягся? — спросил меня Андрей — Аж весь покраснел. Я попытался унять бурю в груди. — Ну перестань! — Андрей весьма ощутимо хлопнул меня по спине. — Щас взлетишь. Я не слышал, о чем говорили женщина с Григорьевной. Андрея это, очевидно, не волновало, потому что он достал телефон и начал с кем-то переписываться. В конце разговора женщина протянула Григорьевне бумагу, и я отчетливо услышал «по уважительной причине». Перед тем, как выйти, женщина снова строго посмотрела на Андрея, а тот даже не обратил внимание. В этот раз Андрею не нужно было напоминать убрать перед началом занятий телефон — он сделал это сам. В комнате стояла такая тишина, что было слышно шуршание внутри уха. Вскоре трясучка спала с меня. Я почувствовал, как медленно начал пропадать груз с души. Андрей черкался в тетради, его ручка издавала едкий скрип. Я всей душой желал закрыть тетрадь. Моя дисциплинированность развеялась в прах. Андрей подчеркнул формулу и посмотрел на меня из-под опущенных бровей. — Чего сидишь? — прозвучало его тихое и слегка едкое. — Меня так все из-под палки заставлял работать. Сижу вот, привыкаю работать. Я прижал пальцы к виску. Не мог же я признаться, что подхватил от него заразу «неучения». — Хочу спать. Ночью было жарко. — Пхаха… — Давай сыграем в крестики-нолики, — предложил я. Андрей, немного подумав, открыл последнюю страницу своей тетради. Там были нарисованы сетки от прошлых игр. Он еще раз перелистнул страницу. Я снова из раза в раз проигрывал, а Андрей радостно улыбался. Когда разворот тетради оказался полностью исписан сетками, Андрей вернул тетрадь на свое решение и признался: — Мне лень писать левой рукой. — От непривычки? — Конечно от непривычки! От чего еще! На нас стали оборачиваться. Я невовремя вспомнил, что не записал с сегодняшнего занятия ни слова и кинулся выводить хотя бы дату и тему. Занятой вид, кажется, убедил всех в моей невиновности. Андрей тоже сделал вид, что увлечен своей тетрадью. — Давай в Морской бой, — внезапно предложил он. — Там надо много писать. — Неа. Есть игра на телефоне. Я не понял его слов. — Давай свой телефон. Мне было интересно, поэтому я послушался Андрея. Он быстро установил мне игру, а потом внезапно я увидел, что мне открылось поле для заставления его кораблями. — Вот технологии, — удивленно произнес я. — Ты живешь в бункере? — Нет… — Ты же физик, как ты мог не знать про то, что в игры можно играть вдвоем? — Я знал, что можно играть вдвоем, но чтоб с телефонов?.. Андрей пожевал губу. — Тяжелая у тебя жизнь. Мне было нечего ответить. Я удивленно нажимал на дисплей, и, подобно ребенку, радовался, когда получалось. Андрей поставил между нами другую свою тетрадь, чтоб мы не подглядывали. Так играть действительно было проще — не надо говорить и привлекать внимание. Я слышал, как кто-то вызывался к доске, но голоса будто звучали из другой комнаты. Андрей иногда ругался, потому что из-за непривычки нажимал левой рукой не на те участки. — Это не считается, — предупреждал он, но при этом, когда задевал мой корабль, довольно ухмылялся и называл себя гением. В конце, когда я проиграл, он, вывернувшись, хлопнул меня по спине: — Но ты тоже молодец. Закончилось первое занятие. Андрей убрал тетрадь и устало выдохнул. Я начал списывать решенную задачу с доски. Мне было скучно, поэтому я решил разбавить тишину разговором. — Чем занимался, когда болел? — Всяким, — бросил Андрей. — Тебе не будет интересно. — Мне всегда интересно. Моя жизнь ведь скучная… и тяжелая. — Ха-ха, умеешь пошутить. Все равно, — Андрей потянулся и зевнул. — Вот я уже сам устал от своей жизни. Ерундой я занимался. Книжку читал, да и то ты ее не поймешь. — Она сложная? Школьная программа? В моем понимании именно это считалось литературой, которую я не смогу понять. — Да нет. Ты не поймешь ее идейную составляющую. — Почему? — Ты слишком цивилизован. Это ведь не плохо… Я говорю про «Бойцовский клуб», если ты еще не понял. Я поднял на парня взгляд. — Никогда о такой книге не слышал. — Эаа?.. И фильм не смотрел? Ты чего… А, ну да, ты ж приличный человек. Прямо никто в твоей семье его не смотрел? А старшие брат или сестра есть у тебя? — Есть старший брат. — Но он серьезный, да?.. Андрей очень ловко угадывал правду. Я опустил взгляд. — Да… Я его даже боюсь. — А у меня только младшая сестренка, но она та еще заноза! Она знает про «Бойцовский клуб», мы смотрели его вместе. Мне тогда надавали по ушам, мда… Он никогда не рассказывал о себе, поэтому я впитывал информацию, как губка. — Это фильм про боевые искусства? С Джэки Чаном? — Не-е-е, это американский фильм. Про отчуждение от общества. Чего еще я мог ожидать? Андрей продолжил: — И об отчуждении себя от ненужных вещей. Ты считаешь, что тебе нужно много, а на самом деле тебе в жизни так много лишней мишуры. Ты спокойно проживешь без компьютера, телефона и красивой одежды, в то время как именно эти вещи привязывают тебя. Ты заложник цивилизации. Его слова прозвучали как приговор. Я почувствовал себя неуютно. — Но ты ведь не отказываешься ни от телефона, ни от компьютера, — я посмотрел на парня, — ни от красивой одежды. Почему тогда говоришь, что я не пойму идею книги, хотя мой первый телефон появился у меня четыре месяца назад? Андрей посмотрел на меня таким взглядом, будто я разрушил его песочный замок. — Не задавай таких вопросов, — попросил он. — Можно принять идею и не следовать ей. Чтобы полностью принять такую философию, надо уйти жить в лес голышом. — И выживать? — И выживать. Я смотрел относительно мало фильмов в своей жизни. С родителями — советские, с Алисой и Лексеем мультфильмы, в детстве. Я знаю, что Лексей так утонул в артхаусных фильмах, что уже не «чувствует их вкуса» и ему «всегда слишком мало». Если подумать, я никогда не был нормальным человеком. Андрей цивилизован больше, чем я. Мысли не складывались. Под конец я устал думать и признал: — Да, я бы не смог жить без шампуня и мыла. Я приучился к чистоте и гигиене. Андрей развел руками. — У всех свои причуды. Второе занятие прошло тихо. Я успокоил разбушевавшуюся самодисциплину, Андрей тоже сделал вид, что резко стал озабочен задачами, и мы повернулись к своим тетрадям. Заходящее солнце щекотало щеки. Открыли окно, и кабинет заполнился запахом свежей весны. Моя голова заполнилась ватой. В последнюю неделю обучения, когда были сданы все работы и проведены контрольные, мы с Алисой и Лексеем собрались в библиотеке, чтобы сдать учебники. Мы были втроем, потому что дружно забыли принести книги в общий день сдачи. За это нам настучали по голове и сделали выговор, но никто из нас, в принципе, не расстроился. Даже я. Мы стояли в коридоре у стены с другим классом. Очередь продвигалась медленно. Руки от тяжести учебников начали уставать, тем более мы с Лексеем взяли по половине учебников Алисы. Она вся краснела и выглядела так, будто не спала ночью. Кожа на лбу обгорела. Лексей это заметил и сказал: — Долго гуляла? Алиса кивнула. — Лишь бы не с этой тварью рядом… Мы сразу поняли, что она говорила о мачехе. Конечно, а о ком еще? Я потупил взгляд. Мы погрузились в солидарную тишину. — Я вот, — начал вскоре Лексей. — Вообще почти не выхожу из дома. Хожу из школы домой, из дома в школу. — Я тоже, — поддакнул я. Алиса изогнула губы. — Везет вам. Есть, где отсидеться. А меня уже эта тварь так задрала. Ни на минуту не затыкается. Лексей предложил: — Ходи ко мне! Моих родителей нет до ночи, тишина. Я, наоборот, с ума схожу от этой тишины. — Нет, не могу. Прости, Леш, но у тебя дома всегда очень тяжело дышать. — Э?.. У меня тяжело дышать? Намекаешь на запахи? Ну да, бывает, мама забывает вынести мусор, да и я вещи разбросаю, но… там же чисто. — Нет, Леша, — Алиса посмотрела на парня прямым взглядом. — Там тяжело думается. Атмосфера давит. — Хэ, ты метеочувствительна? Так это никак к моему дому не относится, это зависит от погоды. Даже я понял, о чем говорила Алиса, и был с ней согласен. В доме Лексея стояла атмосфера недоверия. Как у меня дома чувство болезни и смерти. Взгляд Алисы потух, она отвернулась от парня и поправила волосы. Я заметил лысину у уха. — Я поняла тебя, Леш. Подумаю. — Ага, подумай… — и он продолжил, так, будто до этого не изображал дурака: — У вас на компах есть мыльные пузыри? Так, Руденко, можешь не отвечать. Я пожал плечами. — О чем ты говоришь вообще?.. — На выходных я сидел за отцовским компом, и у него начали скакать мыльные пузыри. Алиса обернулась и посмотрела на парня через плечо: — Это заставка. — О… Вид у Лексея был глупый. Он изучал пальцами выпуклую краску на стене и приговаривал «острая такая, капец». — М, Руденко, — снова окликнул меня Лексей. — Дай списать по биологии последнее задание. — Моя тетрадь дома. — Ну дашь списать? В закон внесли поправки, если что: «Надо давать друзьям списать домашку по биологии». Не слышал о таком? Я дернул плечом. Опять шуточки. — Хорошо, принесу завтра, — пообещал я. Лексей расплылся в широкой улыбке и поклонился. — Спаси-и-ибо. Вернее, благодарю. Благо тебе дарю. Очередь, наконец, ускорилась. Вскоре Алиса и я сдали учебники. В кабинет зашел Лексей и долго оттуда не выходил. Когда он вышел, в руках был ластик и учебник по обществознанию. — Капец, кто-то тут черкался карандашом. — Уж не ты ли? — протянула Алиса. — Не-е-е-ет. Лексей сел на пол и начал листать страницы. Там действительно было очень много записей. — Вы когда-нибудь так безобразничали? Мы с Алисой дружно покачали головой. — Вы просто ангелы. Хотел бы я быть таким же законопослушным, как вы. — Я не ангел, — произнесла Алиса. — Так что можешь успокоиться. Я всегда буду на твоей стороне зла. Я посмотрел на подругу и сложил руки на груди. — Ударилась в криминал? Алиса нахмурилась. — Никто не ангел. У всех есть червивое место. Например, в детстве отец бесплатно запустил меня на батуты. Лексей поднял голову от учебника: — Это как это? — Он обошел контролершу и перекинул через ограду. Сказал, чтоб я вела себя как обычно. Лексей протянул «а-а-а» и вернулся к своему занятию. Я посмотрел на потолок и внезапно почувствовал, что в груди расползается жар. Мне было неприятно слышать такое об Алисе. Разочарование? Так это называется? Отдаленно я понимал, что не имею права критиковать ее, и это было давно. Она не виновата в том, что её отец обманул контролершу. Алиса посмотрела на меня и будто прочитала мысли. — Злишься, да? — спросила она и тут же бросила, будто ее это никак не волновало: — Ну и злись. Мне не важно, что вы думаете. Она сложила пакет из-под учебников в рюкзак, зло застегнула молнию и пошла по лестнице. Я не успел придумать, что ответить. Лексей удивленно посмотрел на меня. — Она так с тобой поссорилась? Я пожал плечами. — Не знаю… — Не бойся, — парень хлопнул меня по голени и пообещал: — Все будет в порядке. Весьма обнадеживающе.***
С наступлением июня на плечи легли новые обязанности — я обязан был следить за тем, чтобы дядя не пропускал обед. Тетя в это время улаживала проблемы с документами, а я оказался достаточно взрослым, чтобы ухаживать за человеком в инвалидном кресле. Мне тяжело давалась эта работа. Отчасти от того, что дядя явно не принимал меня. Он сторонился помощи, и я уж точно не был тем, кто мог просто подойти и напомнить ему о ждущей в холодильнике, заранее приготовленной тарелке. Тетя готовила ему сбалансированную, выверенную в процентном соотношении еду. Мне было запрещено дышать на нее. На еду тетя клала салфетку, дядя её очень не любил. Один раз он зло выдохнул, что из-за нее у еды бумажный привкус. Пару раз в неделю тетя просила меня помочь дяде перелезть в ванную. Это, само собой, не приводило его в восторг. Я при этом чувствовал и страх, и горечь, и некую степень отвращения. Я хватал дядю подмышками, его липкий затылок прижимался к моему животу, а мягкая кожа, будто одежда, уходила из-под пальцев. После того, как тетя намывала его, она просила пересадить дядю обратно в коляску. Его вид становился больным. Глаза закрывались, губы бледнели. После приема ванны он ложился спать и не просыпался до самого утра. Я понял, что происходит страшное, когда застал на кухне посреди ночи плачущую тетю. Я вышел попить воды. Она посмотрела на меня из-под опущенных бровей и сказала: — Зачем вышел? Тебе завтра с утра сидеть. Спи! Я быстро налил стакан воды и убежал в комнату. Там отдышался и не смог избавиться от мысли, что дядя может в любой момент покинуть нас. Подобные мысли раньше никогда не посещали мою голову. Я не мог сказать, почему. Наверное, потому что близкие люди всегда были около меня, и я оброс ими, как дерево корой. Без их присутствия я чувствовал себя уязвимым и слабым. Погода становилась жаркой, почти всегда в комнате стояла духота. В прошлые годы мы с Алисой и Лексеем почти каждый вечер выбирались куда-нибудь, но с началом нынешнего лета они скрылись от меня. Лексей предупредил, что мама забирает его в санаторий лечить больные колени. Алиса просто перестала выходить на связь. Ее почти никогда не было онлайн, на смс она отвечала редко и кратко. Я писал ей, что жду ответа в сети, а она писала, что в данный момент не может. Спустя две недели такого общения я понял, что лучше оставить все как есть и не навязываться. Когда придет время, все вернется на свои места. От нечего делать я начал смотреть «Бойцовский клуб». Меня хватило на полчаса. Дальнейшее действие показалось до ужаса тошнотворным, а в глазах зарябило от темно-зеленых цветов. Возможно, я был мягкотелым и неготовым к реальности, но я бы лучше и вовсе ее не замечал, чем замечал такую. Мне казалось странным, что Андрей смотрит такое. Конечно, он не самый правильный и дисциплинированный человек, но этот фильм больше подходил кому-то вроде Беззубова. Иногда я списывался с Андреем, но с наступлением лета почувствовал, что его становится меньше. Он начал выходить в сеть поздно вечером. Все остальное время проводил со своими друзьями и сестрой. Он очень любил младшую сестру. Он помогал ей со школьным летним проектом, водил на тренировки по боксу и жаловался на то, что она не ценит его внимания. Когда я умилился их отношениям, он неожиданно воспринял мои слова в штыки и написал: «А вообще-то ей бы не помешало чаще чистить зубы». В последний раз мы виделись с Андреем в последнюю неделю мая. Вместо пятничных курсов нас повели группой в один из корпусов университета. Ради этого пришлось поехать на другой конец города с тремя пересадками. Прибыв по адресу, я никого не обнаружил и попытался написать с вопросом Андрею, но он был не в сети. Тогда я нашел в контактах телефона номер Сабины, позвонил, но и она мне не ответила. Я почувствовал себя обманутым и в сердцах расстроился. Спустя минуту я увидел выходящего из машины Эрнеста и поспешил к нему. Он посмотрел на меня, как на пыль, и сморщился. Я пошел за ним. Мы вошли в здание через дворы, откуда нас забрал преподаватель и повел в кабинет. Мы перешли в соседнее здание, поднялись на третий этаж, снова перешли в соседний корпус, где преподаватель налил кофе из автомата, поднялись на пятый этаж и зашли в самый дальний, спрятанный за кустистым цветком, кабинет. Андрей был на месте. Он сидел на второй парте среднего ряда, окруженный со всех сторон, но одинокий. Когда я вошел, он посмотрел на меня жалобным взглядом. Я понял намек и сел рядом. На столах были моток с толстой серой проволокой, паяльник и дощечка. — Это для нас? — спросил я Андрея. Он кивнул. — Ага. Пообещали, что спаяем цепь, — он повернулся ко мне: — Умеешь паять? — Только рисовать им по дереву. Воспоминание резко вернулось. Когда я был маленьким, мама нашла в кладовке старый паяльник и предложила разрисовать им доску. Я нарисовал Винни Пуха, потому что в то время по какой-то причине любил его до безумия. Мама спрятала доску на верхнюю полку шкафа и сказала, что будет хранить ее от воров. Через несколько минут подошли оставшиеся люди. Сабина зашла последней, и, так как паяльников не осталось, ее определили к нам в группу. Андрей показательно фыркнул и лениво пододвинулся. Я улыбнулся девушке. У меня еще была надежда сохранить теплые отношения. Вернулся преподаватель, допивая кофе из бумажного стакана. Он выглядел злым и уставшим, а еще постоянно смотрел на меня. Наверное, потому что я был самым высоким и сидел посередине. После инструктажа он попросил меня включить проектор. Я смог сделать это, не вставая на цыпочки. Андрей уважительно завыл. На экране появилось изображение преподавательского стола. Преподаватель выложил в ряд элементы и их изображения на схеме. Потом нарисовал на доске схему и раздал элементы. Андрей взял диод с красной шапочкой и начал крутить между пальцев. Преподаватель убрал его у парня из рук и положил в сторону Сабины со словами: «Вы у нас тут самая соображающая». Никто не умел обращаться с паяльником, поэтому преподаватель, направив камеру на стол, начал показывать, что делать. Он также отправил два листа, на которых надо было поставить подпись о пройденном инструктаже. Андрей двигался с явной неохотой. Нам сказали собирать схему. Я попытался влезть в процесс, но получил от Сабины пристальный взгляд и успокоился. У нее получалось ладно и быстро. Наша группа самая первая закончила с заданием, преподаватель подошел и одобрил работу. Он снова похвалил Сабину и сказал, что она подает надежды. — Да, Сабина, — произнес Андрей. — Ты подаешь очень большие надежды… Дальше Сабина взяла моток с проволокой, который оказался «припоем» и с помощью него начала соединять элементы с пластиной. От канифоли, в которую девушка окунала паяльник, шел еловый запах. Андрей потянул его носом и засопел. — Классный запах. Хочу себе такой, — сказал он. Сабина ответила: — Попробуй спроси, может разрешат забрать. Она сдувала со лба челку и внимательно смотрела на плату. Я едва успевал следить за ее движениями. — Не смешно. Чурки шутить не умеют. — У меня в руках паяльник. Тебе надо быть аккуратней со словами. Я сидел между ними и чувствовал, как разгоняется буря. Сабина закончила половину работы, а другие только начали приступать. Я спросил: — Можно попробовать? Сабина поджала губы и с передала мне паяльник. Андрей злобно пообещал: — Щас он тебе покажет. Я пнул Андрея под столом, он не понял намека и посмотрел на меня. Я попытался сконцентрироваться на припое, от которого надо расплавить каплю и сделать так, чтобы она упала на ножку диода. Как только я начал делать работу, то пожалел о том, что пришел. Я пытался держать и паяльник, и припой, и плату, но все валилось из рук. Сабина пролезла рукой подо мной и схватила ножки диода с обратной стороны платы, скомандовав «Давай. Плавь понемногу». Понемногу не получилось. Как бы я ни старался, припой сгорал. По ощущениям, я сжег половину мотка. Сабина посоветовала: — Ну смажь конец канифолью. Я опустил паяльник в банку, и оттуда повалил серый дым. — Так должно быть? — Нет, конечно! Я достал паяльник и попытался стряхнуть металлическую корку. Та упала на парту. — Тут есть специальная дощечка, — недобрым голосом оповестила Сабина. — Извините… Я снова взял припой, наклонился так, что между ним и моим носом осталась пара миллиметров, и с горем пополам смог получить ровную каплю, приземлившуюся почти куда надо. — Дай сюда, Руденко, — сказала Сабина, — потом поразвлекаешься. Я не хочу сидеть тут до второго пришествия. Андрей остался недоволен: — Почем зря отбираешь работу. Может, у Димы мечта быть паяльщиком. — У меня нет такой мечты, — сказал я. — Слушай, я вообще-то тебя защищаю. Я понимал это и был ему благодарен, но не хотел начинать конфликт. Сабина посмеялась и отвернулась к плате. От того, что приходилось сидеть без дела, вскоре моя спина и шея заныли. Я попытался потянуться и случайно толкнул Сабину. Ей это не понравилось. — Руденко, не ёрзай. Ей ответил Андрей: — Движения под запретом? Это ненормально. Если он хочет двигаться, то ты не вправе ему это запрещать. — Да ты надоел уже!.. Сабина хотела махнуть в его сторону паяльником, чтоб запугать, но на половине движения уронила ручку. Так получилось, что раскаленный конец приземлился мне на руку. Мне стало мучительно больно, аж брызнули слезы. Я понял, что если сейчас расплачусь, то буду окончательно уничтожен, поэтому сжал губы и опустил голову. — Прости, — неловко произнесла Сабина. — Да как ты смеешь говорить таким голосом «прости»?! Ты нормальная? Ты чуть не убила его! Я встал. — Все в порядке. Подержу руку под холодной водой. Андрей пошел вместе со мной. Все в нем полыхало. Он был горячее того паяльника. Сабина лениво подняла на него взгляд, но ничего не сказала. Я попросился выйти из кабинета, и меня отпустили. Туалетную комнату нашел у лестницы. Внутри работала одна раковина из пяти, я засунул в нее руку и включил воду. На тыльной стороне ладони наливался бледный волдырь. Я услышал, как в комнату вошел Андрей. Он флегматично оглядел мою руку, будто разбирался в ожогах лучше любого врача, и хмыкнул. — Какова все же заноза. Давай посидит здесь до конца? Если бы туалет был чистый и просторный, я бы согласился. От холодной воды руке стало больно, а волдырь лопнул. — Я пойду обратно, — оповестил я. Тот состроил недовольное лицо. Нас не было пять минут, а Сабина почти доделала работу. Она не посмотрела на нас и тихо бросила: — Лодыри. Андрей снова, как соломинка, вспыхнул. — Нам нужна была передышка, а теперь еще и противоядие. — Не гони. Сначала сделай что-то полезное, а потом качай права. — Паяльником поработать — не на луну слетать. Сабина поджала губы и сжала пальцы. Я похлопал Андрея по плечу. — Не надо, — попросил я. — Не раздувай. Он смахнул мою руку и опустил взгляд. В комнате раздавались приглушенные голоса и мелкий топот преподавателя. Сабина ему понравилась, тут и думать не надо было. Он подходил к ней, наклонялся над работой и повторял «Хорошо». В один момент помог подержать диод. Спустя десять минут натужной тишины Андрей не выдержал и достал телефон. Он повернулся ко мне и спросил: — Хочешь посмотреть на моих кошек? Я согласился. Андрей открыл фотографии и показал огромного белого кота, у которого из-за шерсти не было видно глаз, а его розовый нос был маленький, как кнопочка. Я почувствовал через экран его мягкую шерстку и улыбнулся. — Это старшая. Маркиза. Сибирская порода с примесью. Перелистнул фото. Показалась кошка поменьше, но с более выразительными и яркими глазами. Ее шёрстка была рыжей с прожилками, а глаза желтые. — Это чистая сибирячка. Графиня. С жутким характером. Та еще заноза… Но она чистая. — Что значит чистая? — Чистопородная. — Как ты узнал? — У сибирских кошек не может быть белой шерсти. Хотя белые все равно красивее, а на выставках не выигрывают… Обидно. Андрей перелистнул на следующую фотографию, где сидели обе кошки, и у их лап лежали ленты с номерами 2 и 3. — Возите на выставки? — Да. Сестра выдумывает. Маркизка два раза брала третье и один раз второе, а Графиня один раз первое, когда у нее было хорошее настроение. Обычно она царапается и сбегает. Я ее боюсь. У меня никогда не было животных, потому что я жил с больным дядей. Все всегда упиралось в его болезни. — Сложно выигрывать на выставках? — спросил я. — Не знаю. Нет, наверное. Семьдесят пять процентов зависит от родословной и особенностей, с которыми ты родился. Чистая или не чистая порода. Чистых, конечно, любят больше. А остальное — темперамент. Их ставят на царапки и смотрят, будут ли точить когти. Я говорю, Маркиза только на этом выезжает. Обычно на выставках одни и те же хозяева и одни и те же места. — Много участвует? — Кошек пять-шесть. Не особо популярный спорт. Я слышал о подробностях кошачьих выставок в первый раз. Сабина закончила работу и получила порцию похвалы. Нас с Андреем наградили снисходительной улыбкой, но мы не стали надеяться на большее и молча, схватив вещи, направились к выходу. Когда мы вышли в вестибюль, Сабины ни во дворе, ни в здании уже не было. Андрей накинул на плечи куртку и повернулся ко мне с вопросом: — Хочешь покормить уток? Я согласился. В этот солнечный день мне было нечем заняться, и я решил провести его, так сказать, с пользой. Мы вышли к остановке. Андрей сказал, что знает короткий путь, но в конце добавил «вроде». Все кончилось тем, что автобус, на который мы сели, переехав через мост, сломался, и пассажиров высадили. Мы поймали маршрутку, которая ехала примерно в тот район, но останавливалась далеко, и долго шли. Я начал обливаться потом. Когда мы подошли к пруду, Андрей вспомнил, что у него нет хлеба и повел в находящийся рядом супермаркет. Там его узнали все работники — от строгого охранника, караулившего банкомат, до сидевшей в черном крутящемся кресле кассирше. К нему обращались привольно-открыто, как к другу. Как равному себе. Я с трудом мог представить, чтобы кто-то говорил со мной так. На хлеб скинулись по половине — я отдал те деньги, которые обещал тете положить на проездную карту. Хлеб стоил не то что бы дорого, но этот обман лег на душу тяжелым камнем. Заметив мое взволнованное лицо, Андрей дал ломоть. И один достал для себя. — Не тухни. Мне больно смотреть на то, как люди тухнут. Мы подошли к пруду к тому самому месту, где в прошлый раз Андрей вывихнул ногу. Будто помня об этом и испытывая боль от воспоминаний, он не подходил близко. Пруд был оживленным. Уток было больше, чем в прошлый раз, и они, не стесняясь, подплывали к берегу и вырывали друг у друга хлеб. Андрей, видя это, хохотал. Меня разом покинули все мирские заботы, кроме, разве что, той, что по шее стекал липкий пот. В один момент с противоположной стороны появился пожилой мужчина и начал раздеваться. Андрей замер с хлебом в руке и нахмурился. — Господи, не хочу на это смотреть! — На что? — Ты еще спрашиваешь?! Меня не привлекают эксгибиционисты. Отойдем за камыши. Когда мужчина начал снимать штаны, предложение Андрея стало казаться разумным. Мужчина погрузился в воду и, распугивая птиц, уверенно поплыл на другую сторону. На той стороне берега, где осталась лежать одежда, вышли две женщины с колясками. Они тоже видели пловца, и вид у них был обеспокоенный. Андрей достал телефон. — Что ты делаешь? — спросил я. Андрей настороженно ответил: — Скорую вызвать, что еще?.. Просто парит, что я несовершеннолетний. Мать опять будет говорить, что я во что-то влип. Да что такое… Мужчина греб уверенно и рьяно. Наверное, поэтому только сейчас мне в голову пришла мысль, что этот человек может, выплыв на середину, свести счеты с жизнью. Стало не по себе. — А, они уже звонят, — выдохнул Андрей. Одна из женщин с коляской звонила по телефону, и ее громкий голос донесся до нас. Напряжение долго не оставляло меня. И Андрея тоже. Он стал аккуратнее бросать хлеб в воду. Все то время, что мужчина плыл до противоположного берега мы наблюдали за ним. Доплыв, мужчина начал выходить из воды, — благо на нем были трусы, — и устало развалился на траве. — Хорошо, что все обошлось, — поделился я. Андрей кивнул. Я набрал горсть крошек и швырнул в воду. И поскользнулся, как Андрей в прошлый раз, только не из-за того, что хотел порадовать кого-то камышом, а из-за неловкости и медлительности. Оступившаяся нога приземлилась на мокрую траву, и я заскользил вниз. Так как мне не за что было уцепиться, я съехал прямо в воду, но успел вовремя оторвать бедра от земли, не намочив их, так что мокрыми стали только голенища и обувь. Слава богу я надел кроссовки. Порчу обуви из натуральной кожи тетя бы не пережила. — Ё мое! — крикнул Андрей, и я услышал, как он бросил хлеб на землю. На хлеб слетелись голуби. — Проклятое место! Хватайся. Я отказался от протянутой руки, боясь утянуть парня вслед за собой. Загребая пятками землю, я вышел на асфальт и отряхнулся. Андрей смотрел на мои попытки с жалостью. — Ой-ой, а что ж тетя скажет? Я почувствовал, как захлюпала в обуви вода, и нервно рассмеялся. — Будешь обсыхать? Я кивнул. Домой меня такого точно не пустят. Андрей выглядел печально, хотя это меня ждал нагоняй. Но его участливость подкупала. Я даже не задумывался о том, что по возвращении домой меня ждет самый настоящий допрос о том, почему я ушел приличным школьником, а вернулся грязной свиньей. Я пригладил волосы, которые упали на лоб, и вытянул ноги. Рядом стояла скамейка. На ней мы с Андреем и уместились, думая каждый о своем. Спустя время Андрей полез рукой в карман и вытащил оттуда шуршащую в фольге половину плитки шоколада. Он посмотрел на нее и протянул мне. — Бери, — предложил. Я чуть не упал от тона его голоса — печального и вместе с тем заботливого. Я принял подарок и отломил пару долек. Андрей с безучастным лицом откусил кусок прямо так. На плитке остался его неровный укус. — Не могу без сладкого, — вдруг начал откровенничать он. — Еда такая скучная. Съешь шоколадку — и становится легче дышать. Вот оно как. Может, поэтому мне всегда тяжело на душе? Меня никогда не баловали сладким. С одной стороны, я благодарен за это — сейчас у меня здоровые зубы и желудок, но вместе с тем в груди начала разрастаться неизвестная доселе обида. Это была мелочная до жути мысль. Против воли я вздрогнул и нахмурился. — А лапша лютый атас, — продолжил Андрей — Она безвкусная и противная. Как куриный хрящ. Не понимаю, почему её едят. — Я никогда не ел хрящи. — Позиция здорового человека. Я тоже. А мама как будто специально только их и ест. Мне неприятно на это смотреть… В общем также и с водой. Она безвкусная и противная. Я пожал плечами. — Порой очень даже вкусная. После физ-ры или утром. — Ну может. Я всегда пью чай. Или колу. От нее, правда, хочется спать, но у меня проблемы со сном, так что, знаешь, пью как снотворное… Андрей посмотрел на меня, будто проверял реакцию. Я растерялся. Парень вдруг обрушил на меня новые грани реальности, и вся моя прошлая жизнь показалась пустым бездушным слепком. Я никогда не пробовал колу, не наедался до боли сладким. А если у меня были проблемы со сном, я просто отворачивался к стене и долго смотрел на нее. Наверное, моё выражение лица было неприятным. Андрей отвернулся к озеру. Мужчина начал заплыв обратно к месту, где осталась одежда. Во мне вскипело напряжение. У мужчины были седые усы, а глаза узкие от нависшей кожи. Седая голова то всплывала, то погружалась под воду. Вид старческой кожи пугал. Я сразу вспомнил дядю. Он выглядел как самый настоящий старик, идущий по тонкой грани жизни. Он был полулысым и всегда усталым. Мужчина доплыл до берега и снова лег отдохнуть. Мы с Андреем выдохнули. — У тебя есть дедушка? — спросил я. — Ну да… только они живут в разных городах… Ты тоже сейчас своих стариков вспомнил, да? Я покачал головой и признался: — У меня их нет. Андрей стал выглядеть неловко и смущенно. — Я соболезную. Или… блин, Димас, ты так резко говоришь такие вещи, я прямо не знаю, как реагировать, — я горько улыбнулся, и парень замахал руками: — Не потому, что ты виноват. Просто я никогда не терял бабушек и дедушек. А прапредков не застал, поэтому мне ни холодно, ни жарко. Я понятливо кивнул. — Ничего. Я их почти не знал. Они жили на севере и там же их похоронили. Мне было десять. Я не помнил их ни тогда, ни сейчас. — Вот как… — Но мне тоже бывает неловко, как тебе. Андрей удивленно выпучил глаза. — От чего? — У меня есть подруга, у которой нет ни отца, ни матери. Иногда я представляю себя на ее месте, и мне хочется… выть, что ли. Можно так сказать?.. Конечно, в этот момент я говорил об Алисе. — Она типа сирота? — нахмурился Андрей. — Не знаю. Она не говорит, что с ее мамой. Может, умерла, может нет. А отец… в местах не столь отдаленных. Андрей вздрогнул и посмотрел на меня испытующим взглядом. — Серьезно?! За что? — За убийство. — Трэш… Димас, с кем ты общаешься? Я не понял его вопроса. Что такого, что я общаюсь с Алисой? Она не виновата в грехах отца. Видимо, мое недовольное лицо намекнуло Андрею, что он выразился резко. — Прости. С кем ты общаешься... А я-то кто такой?.. Мы немного помолчали. — А тетя, с которой ты живешь — она мамина или папина сестра? — Папина. С нами живет ее муж. Дядя. Эта фраза все-таки вырвалась у меня изо рта. Наверное, потому что до этого я долго думал о нем, и мысли не сходили с одной точки. Я решил, что расскажу все: — Из-за него мне страшно возвращаться домой, — признался я и поджал губы. — Потому что он болен. Сильно, понимаешь? У него был инсульт, или даже два. Он передвигается в инвалидной коляске и сидит на таблетках, и я просто боюсь… я ведь понимаю, что однажды он… умрет, или снова случится приступ, и очень возможно, что в этот момент я буду дома. Что мне делать?.. Что мне тогда делать? Андрей сидел, согнув плечи, и смотрел на меня с тоской. Я видел в глубине глаз, что мои слова тронули его. Но мне не хотелось грузить кого-либо своими страхами. Вместе с тем, как только они покинули мою голову, пусть и через слова, мне полегчало. — Тетя на пенсии и проводит все время дома. Но иногда выходит в магазин или в город, или в аптеку. Что если с ним что-то случится в этот момент? Пусть он даже умрет во сне, но я буду дома… Я больше не смогу думать ни о чем другом. Вот она такая. Неприглядная сторона самого меня. Мне было тошно от собственной трусости и слабости. Другой бы на моем месте не сидел и не наматывал на кулак сопли. У другого Димы не было бы неловких пауз, когда он сидел с дядей в одной комнате. Он бы умел завести беседу, да и вообще… Тело, которое я занимал, было мне большим. Я с трудом хватался за него. Я был неловким и смешным. Мою роль спутали. Возможно, это случилось в один из снежных будней, когда мы втроем шли в школу. Я оступился и в непроглядной темноте прибился к совершенно другим людям. Андрей тяжело вздохнул. — Да не думай об этом. Дмитрий, тебе до смерти как до китайской границы. Ты же не будешь виноват из-за того, что твой дядя умрет от болезни. Не неси на спине больше, чем тебе полагается. Солнце зашло за тучи. Мужчина, переплывавший озеро, оделся и ушел. За ним ушли женщины с колясками. Стало холодать, а вскоре вдруг начался мелкий дождь. Мы побежали под магазинный навес, где Андрей снова дал мне шоколад. Когда погода отступила, мы распрощались, а дома я получил заслуженный нагоняй.
