Почему я люблю и ненавижу свои семнадцать [СТЕРВЕЦЫ]

      Говорит Лексей       Больше всех в сложившейся ситуации пострадал я. На теле остались памятные синяки, а дома, после почти полугодового расставания, собрались родители, чтобы хорошенько отчитать меня. Отца волновало, что я ступил на преступный путь, мать переживала за физическое состояние.       — У тебя могло подняться давление, или ты мог расшибить себе голову, — говорила она.       — Или тому парню, — говорил отец. — Тогда простым «ай-ай» не отделаешься.       Я слушал их слова вполуха, а в конце разговора сухо произнес, что мне так плохо из-за своей импульсивности, что я готов принять любое наказание. Мои слова, само собой, растрогали маму. Она обняла меня и затискала так, как не тискала никогда, отец оставил мне почти десять тысяч, чтобы я не «тосковал».       — Все будет хорошо, —сказали они.       Вечером мы с Алисой обсуждали эту ситуацию, переписываясь в сети. Она была напугана, но вместе с тем преисполнена силой. Я сказал, что наваляю всем, кто только осмелится к ней подойти. Алиса назвала меня безумцем.       Спустя время Федук-таки показал свою истинную сущность пиздабола. Он отправил фото переписки.       И ему никто не поверил.       Ха!       Обсуждения начались сразу. Алиса их видеть не могла, потому что когда-то приказанию Федука вышла из переписки, а теперь не хотела добавляться обратно. Зато видел я.       Рыжина написала:       «Руденко бы никогда не стал спокойно говорить о таком. Он консерватор до мозга костей. Тем более разве они не вместе?»       «НЕЕЕТ!» — бесился Федук.       «И вообще не похоже, как будто это они пишут»       «Влад, дурные приколы» — обращалась к Федуку Щавина.       «Никакие не приколы. Попадешься — будешь знать»       «У женщин все по-другому. Мы не насилуем друг друга»       «Скинуть тебе рассказы про женские колонии? Там друг друга насилуют черенками и самодельными дилдо»       «Влад…»       «Хаха» — писала Рыжина — «Ты на каких-то странных сайтах сидишь»       «У нее отец в тюрьме! Думаете, она нормальная?»       Даже этот довод почти ни у кого не вызвал отклика. Ситуация забавляла меня. Пока не начали писать Авдеев с Данилой.       Они, конечно, встали на сторону Федункевича. И если Авдееву говорили то же, что и Федуку, то слова Данилы имели особый вес. Потому что он был прилежный праведник и не стал бы врать.       «А Леша тоже знал?» — спросил кто-то, кажется, вообще из другого класса.       Рыжина написала:       «Ты прав, неприлично обсуждать такие вещи при нем»       Чат замолчал. Я так понимаю, они создали отдельную беседу без меня. Мне стало грустно и тоскливо. Я выключил телефон, перевернулся на другой бок и уснул.       Тревожные события никак не влияли на мой режим сна.       Утром я готовился примерить на себя роль телохранителя, о чем сказал шепотом Руденко, когда они с Алисой подошли ко мне. Алиса услышала мои слова и фыркнула.       — Вот уж спасибо, — сказала она с иронией.       — Разве ты не видела, как я вчера уделал Федука?       Алиса кивнула.       По пути она поинтересовалась, не сильно ли мне досталось от родителей. Я в шутку сказал, что меня били так, что на встречу с друзьями я шел сквозь боль. Алиса посмотрела на меня скучающе, а Руденко испуганно. Я признался, что это шутка, но их взгляды не изменились.       Мы подошли к школе. Я чувствовал, что не имею никакого желания заходить в это коричневое здание с огромными окнами. Бьющий из уличных фонарей свет облизывал мои щеки. Предпочтительнее было остаться здесь. Но Алиса пошла в вестибюль, а я, обещавший быть ее телохранителем, двинулся вслед. Руденко старался не отставать.       До того, как мы дошли до кабинета, все было спокойно, и даже когда мы вошли туда, все было спокойно, и даже когда пришел Федук, все было спокойно, но когда подтянулся остальной класс… Я осознал, что значит выражение «сидеть на пороховой бочке».       Может, они думали, что я и мои друзья глухие. Пусть я не различал их слов, но я слышал, как они шептались, и видел, как бросали на нас взгляды. А Данила пересел с парты позади Руденко и Алисы в другой угол класса.       Я не думал о Даниле ни единой хорошей мысли. И о Федуке. И даже об Авдееве.       Я надеялся, что последний сохранит нейтралитет. Таким Авдеевым я восторгался. Сильным, уверенным, способным приспособиться к ситуации, в какой-то мере преданным. А получилось все с точностью наоборот. Со злости я чуть не перевернул парту, в которую вцепился пальцами. Костяшки болели после вчерашней встряски.       Отныне их имена в моем сознании были неотделимы от грязи. У Алисы прекрасная чуйка на людей такого сорта.       И все же ничего не поменялось.       Даже когда спустя две недели об этом слышала вся школа.       Быть человеком, которого узнают в лицо — великое дело. Что поделать, если мне выпала такая честь. Я с гордостью и улыбкой нес свое бремя. В некоторой мере я был мазохистом, ведь мне это немного нравилось.       Ни у кого из нас не выросли рога или крылья на спине, никто внезапно не стал уродлив, как Квазимодо, и тем более нас не подменили. Но все думали иначе.       Слухи расползаются быстро. И чем дальше, тем менее правдивые. Я заметил, что люди, в меньшей степени знакомые с Алисой, без сомнений приняли слова о том, что она игрок не той масти. Им хватило пары фотографий, а еще, наверное, они были падки на грязные сплетни и сенсации. С другой стороны, наши одноклассники и люди с параллели дольше других относились к слухам скептически.       Алиса вдруг пересела за парту со мной. Она сказала, что не хочет мешать Руденко. Я тоже заметил, что в последнее время наш друг стал донельзя мечтательным и отстраненным, а еще он заимел привычку переписываться со своим знакомым по телефону. Это так увлекало его, даже во время уроков, что пропажу Алисы он заметил только на следующий день после ее ухода, когда нас попросили поменяться ттрадями с соседом.       Руденко уставился на свободное место ошалелым взглядом.       Обычно при команде «поменяться с соседом» мы менялись между собою тремя. Руденко передавал Алисе, Алиса мне, а я Руденко. В самом деле ничего не поменялось. Кроме того, что Алиса сменила место.       Руденко посмотрел на нас и все понял.       — Растет мальчик, — шепнул я Алисе, и та улыбнулась.       Раньше я был их ребенком, а теперь у нас с Алисой ребенком будет Руденко. Как занимательно. Могу ли я лишить его телефона? В воспитательных целях, само собой.       Нет… Я бы никогда так не сделал.

***

      Одно событие в начале октября ловко отвлекло меня от дел моих друзей. Этим делом было выступление на конференции. Оно проходило в школе в утреннее время, и я мог пройти на городской уровень. Я не переживал. Вторая попытка в феврале. Да даже если я залажаю, о чем сожалеть? Школа скоро кончится. Мои мысли были заняты только невыглаженным костюмом. Мой единственный костюм. После суда на уроке литературы отец купил его для меня.       Я слушал учителя информатики, своего наставника, своего маэстро, в полуха. Я итак прекрасно знал, что делать и как говорить. Мой наставник думал иначе, и на то была причина. Дело в том, что он ненавидел, когда я начинал импровизировать, и в средней школе заставлял меня заучивать доклад наизусть. Я не понимал этого. Заучивание никогда не было моей сильной стороной. Я предпочитал изъясняться простыми словами, и в этот раз не собирался ничего менять. Какая разница, займу я место, или нет? В качестве призов дают книги, а я все равно их не читаю.       Мой наставник говорил, а я кивал и улыбался. После выступления я сделаю виноватое лицо и скажу, что от страха все слова вылетели из головы. Мне верили раньше, так что, скорее всего, поверят и сейчас.       В день выступления рано утром я успел забежать в буфет, чтобы подкрепиться, а потом пошел в кабинет. Все сидели важные и строгие, кроме моего наставника, который заседал в жюри. Он кивнул мне, успокаивая, хотя я в этом не нуждался. Мой доклад был одним из последних, потому как я был старшеклассник, а сперва слушают младшие классы.       Наставник сказал, что поставит дополнительную пятерку по предмету, если я буду задавать вопросы другим выступающим, так что я слушал их со всем вниманием. Кажется, даже внимательнее жюри. Один пятиклассник, увидев, как я тяну руку после его доклада, чуть не упал в обморок.       — Возможна ли запись твоего алгоритма в рекурсивных функциях?       Паренек побледнел. Мой наставник посмотрел на меня с настороженностью, а его учительница мягко улыбнулась.       — Их класс еще этого не проходил. Можете переформулировать вопрос?       Я кивнул.       — Конечно. В таком случае, скажи, удобно ли было бы использование посимвольного двоичного преобразования из двуричной системы в шестнадцатиричную для твоего алгоритма?       Паренек выдохнул, еле сдерживаясь:       — Да.       Я снисходительно улыбнулся.       — А вот и нет. Возможен перевод в четырехричную, и даже восьмиричную, но для шестнадцатиричной у тебя попросту не хватит данных. Видимо, ты не до конца понимаешь, и мне надо задать вопрос еще более простой?       Паренек закивал головой и попросил:       — Да, по-пожалуйста.       — Хорошо. Ты считаешь, было бы целесообразно использовать твой алгоритм для машины «Сетунь»? Ту, что выпустил казанский завод, не помню точно когда.       В кабинете образовалась тишина. Парень не выдержал и повернулся к учительнице:       — Я его не понимаю.       Та приголубила его и сказала, что он еще не дорос до этого. Хм, я в его возрасте со всем этим разбирался. Мой наставник сидел за столом жюри, прислонив ладонь ко лбу. Я пытался дозваться его, чтоб понять, что именно делаю не так, но не смог. Он будто не хотел иметь со мной ничего общего.       Так прошли два часа. Дети были не самые образованные и не могли ответить на мои вопросы. Одну девушку из седьмого класса спросил кто-то с задней парты, и она выученным тоном ответила на вопрос. Я давно знал этот трюк, но на мои возмущения никто не обращал внимание. Неужели они сговорились?       Когда наступила моя очередь выступать, все участники наклонились над партой в мою сторону. Теперь они хотели завалить меня вопросами за то, что я поставил их в неловкое положение. Это слегка нервировало меня — по той лишь причине, что в моих вопросах не было ничего сложного. Вопросы толкают нас к успеху, и чем раньше они это поймут, тем лучше.       После моего выступления, однако, половина участников сидела со сложными лицами, а вторая половина неуверенно тянула руку, но из раза в раз делала вид, будто тянется ею, чтоб почесать затылок. Мне задали вопросы только члены жюри. Они были добрые и обходительные.       В конце концов я занял третье место и остался доволен. Мой наставник поставил мне пятерку и снова пожурил по поводу того, что я отклонялся от текста оригинала.       После конференции я пошел на оставшиеся два урока. Атмосфера стала напряженной. Руденко с Алисой прятались в своем углу и о чем-то тихонько перешептывались. Подойдя ближе, я услышал, что они обсуждали домашнее задание по биологии.       Слава богу, никаких страстей.       Я сел на место и улыбнулся друзьям.       — Смотрите, — с этими словами я показал им диплом с третьим местом. И книгу. По старому обычаю отдал ее Алисе. Честно говоря, даже не смотрел на обложку. — Как вы тут?       Руденко стушевался. Это значило, что ситуация не располагала к веселью. Алиса пожала плечами.       — Нормально, — она наклонилась ко мне и понизила голос: — Все равно боятся. Больше запугивал, чем действовал.       Я согласился с ней. Речь, само собой, шла о Федункевиче.       — Хотя мне и противно от всех этих взглядом, — дополнила Алиса.       В какой-то момент около кабинета, где у нас были уроки, собирались группы людей. Мы долго не могли понять, почему, а потом поняли, что они приходили посмотреть на нас.       Они даже заглядывали в сам кабинет, если мы были внутри. Иногда кого-то заталкивали внутрь насильно и закрывали дверь с наружной стороны. Бедняге оставалось только ломиться обратно, пока его не выпускали. Однажды было такое, что в проем двери несколько раз влетал чей-то пенал. Из раза в раз его заходили забирать разные люди, и они, конечно, по пути косились во все стороны.       Мы с Алисой, в любом случае, продолжали смеяться над всеобщей безвыходностью. Что им оставалось делать, кроме как кривляться и искать повод похихикать?       В середине декабря, правда, Беззубов начал вытворять противные вещи. Когда учителя выходили из кабинета, он разыскивал тетради Алисы и вырывал из них страницы с домашним заданием. Так как это был не единичный случай, учителя заподозрили, что в классе стоит деструктивная атмосфера и устроили нам долгий классный час и беседы. То, что именно Алиса была объектом нападок, никто не акцентировал, но, думаю, многие догадывались, что дело тут нечисто.       Спустя пару дней Беззубов вырвал листы из моей тетради.       Я так удивился этому. И совсем не расстроился, хотя все, включая Алису, принялись меня успокаивать. Руденко так вообще чуть не упал с обмороком, услышав об этом.       — Да что с вами? — спросил я друзей по пути домой. — Не ведите себя так, будто в чем-то виноваты.       Нельзя обвинять курицу в том, что ее хочет съесть волк.       Я пошел с Алисой до железнодорожного переезда. Руденко покинул нас раньше. Фактически, это мы его об этом попросили. Он не сказал ничего против, развернулся и достал из кармана телефон.       Около перехода поставили скамейку. Мы сели на нее. Алиса сложила руки между коленями и сказала:       — Не хотела поднимать эту тему, но Беззубов снова стал подкладывать мне записки. Слава богу, что без яиц.       — Да уж, это хорошо.       Алиса посмотрела на меня внимательным взглядом.       — Ты можешь пожаловаться маме, — вдруг сказала она. — Она всю школу перевернет, если узнает, что над тобой поиздевались.       — Но тогда она узнает о тебе.       — Не велика беда.       Я покачал головой. Я не собирался посвящать родителей в тонкости школьных взаимоотношений. В душе жалобно скреблась гордость, и это запечатывало мой рот. Не такая уж и большая проблема.       — Все равно ничего не поменялось, — произнес я вместо своих мыслей, что, впрочем, тоже являлось правдой. — Обычные детские шалости.       Может, я зря чувствовал себя так спокойно. Может, мне нужно было поволноваться, хотя бы чуть-чуть. Я развернулся к Алисе и уверенным тоном произнес то, в чем ни капельки не сомневался:       — Скоро все закончится.