Почему я люблю и ненавижу свои семнадцать [СТЕРВЕЦЫ]

      Говорит Алиса       Я брала бинокль Ларисы, смотрела в него и переносилась в прошлое. С той стороны на меня, моргая, смотрело нечто маленькое, беленькое и злое, с поджатыми бледными губами. В один день оно отправилось в гости к Тимуру, где они залезли на забор над курятником. В этот момент вышла бабуля, увидела их и кинулась с восклицаниями. Злое и маленькое думало, что бабуля испугалась за забор, но бабуля встала около нее, протянула ссохшиеся старческие руки и сказала, что она сломает себе что-нибудь, если упадет.       Глазик моргал и умилялся, не давая тонким капелькам скатиться по щеке.       Будто мне не хватало проблем от Федука, решили насолить собственные одноклассники. Я ожидала от них меньшего и, признаюсь, они меня удивили. Однажды, придя с урока физкультуры, я наткнулась на свои вещи, лежащие в коридоре. Их выбросили из раздевалки. Я взяла их и попыталась зайти внутрь, но, стоило мне сделать это, некоторые девочки, взяв под локти, вынесли обратно в коридор.       Я молча уставилась на них, считая ниже своего достоинства спросить, что за хрень они творят.       — Мы не хотим с тобой переодеваться, — сказала Яна. — С этого дня ты переодеваешься в другом месте.       — С чего это?       — С того это.       — С чего, я спрашиваю?       — С того. Уходи.       Аргументированность ответов собеседника не давала мне покоя.       Конечно, я догадывалась, что в чьей-то голове возникнут не те мысли, но не думала, что ко мне отнесутся с такой предвзятостью.       Я попыталась отвоевать свое право переодеваться в общей раздевалке, но меня еще два раза выставили в коридор. Битва затягивалась, и я явно проигрывала. После активных шевелений и духоты у меня закружилась голова и почернело в глазах. Сегодня Лариса попыталась накормить меня своими дурнопахнущими котлетами, которые я, конечно, не стала есть. Если она хочет травиться, пусть делает это без меня.       Из раздевалки вышли Руденко с Лексеем. Я ничего им не сказала, только предупредила, что вернусь в кабинет сама, и пошла переодеваться в туалет.       Там стояли две младшеклассницы и внимательно наблюдали, чем я занимаюсь. Только вот необязательно было вылупиться и смотреть на меня, о чем я им прямо и сказала. Они обиделись и ушли в другой туалет.       То еще занятие.       Из-за беганий туда-сюда я опоздала на урок и в очередной раз получила по голове. Честно сказать, ничьи поучения уже не трогали меня, и уж точно я не обиделась на очередной выговор. Есть ли разница в том, что мне скажут? Совершенно никакой разницы нет.       Я села за парту, и время потекло своим чередом.       Несколько раз за урок Федук пытался докопаться то до меня, то до Лексея. Руденко, видимо, ему было не так интересно доставать — тот витал в облаках и обращал на окружающих не больше внимания, чем хищник на траву под лапами. Лексею доставались записки дурного содержания, который тот давно перестал открывать и перебрасывал в мусорное ведро. Промахнулся лишь раз.       Там ругают, тут ругают. Я с трудом могу вспомнить, когда в последний раз уроки проходили спокойно. Больше всего мне понравился тот момент, когда ко мне обратился информатик со словами о том, что я нарушаю дисциплину.       — Почему? — удивилась я, и Лексей за компанию.       — Потому что на вас направлено общее внимание. Чем вы там занимаетесь?       Я не выдержала и сказала:       — Спросите у других, чем мы вызвали их внимание.       Руденко посмотрел на меня с сожалением. Я покачала головой. Да брось ты уже это.       Информатик стал таким недовольным и возмущенным, что мне стало его жаль.       — Ничего не знаю, — повторила я и вернулась к работе — к тому, что, как мне казалось, я должна делать на уроке.       Информатик продолжал говорить нам с Лексеем о воспитательном. Я не слушала его и Лексей, скорее всего, тоже. Бедный мой Лексей, за что тебе-то по голове достается?       Потом ко мне подошли девочки — те самые, которые до этого настойчиво выставляли меня из раздевался, и пожаловались на то, что их достает Федункевич. Я надеялась (немного), что они переменят мнение и о нем, и обо мне, и о себе… Они обвинили в этом меня и настоятельно попросили, чтобы я решала проблемы напрямую с обидчиком, а не через других.       Мне, честно, было так смешно. Я смеялась до упаду, и какие были у них лица… Вместе со мной смеялся Лексей, а Руденко держался в отдалении и не знал, куда себя деть. На лицах девочек проступило отвращение, они отошли от нас и назвали то ли дураками, то ли придурками.       Как тяжело стало ходить… Я ела и меня мутило от страха. Когда я возвращалась домой, я ложилась на кровать и засыпала, потому что не было сил. Лариса приходила ко мне вечером и кормила с ложки. Я не ожидала от нее такого. В ее взгляде была пустота, зато меня в лежачем состоянии почти не тошнило.       Ее еда все еще была соленой и разваристой, но это была еда, а дальше смотреть нет смысла.       На следующий день я на чувствах помогла Ларисе убраться в шкафах и выбросить старые, изношенные отцовские вещи, которые дожидались его по велению Ларисы. Пыли было предостаточно.       Вместе вытащили на улицу ковры и стали бить по ним мухобойками, потому что у нас не было подходящих для этого выбивателей, зато зачем-то были сами мухобойки, хотя мы никогда не страдали от мух?..       Лариса дышала, краснела и стонала, а иногда ей нужно было несколько минут, чтоб поплакать. В такие моменты я выбивала из ковра всю дурь, представляя, что бурые завитки — это черты лица Федука и Марты, я видела их на рисунке ковра, я хотела задушить их, но из них только, как из мешка с мукой, сыпалась едкая серая пыль.       Все вокруг было в пыли.       Вечером того же дня моя благодарность к Ларисе угасла, я забурилась в угол кровати и продолжила жалеть себя, попеременно думая, что жалеть себя ни в коме случае не надо, и только поэтому я сейчас нахожусь в самой настоящей клоаке.       На той же неделе я растеряла всю свою гордость, подошла к классному руководителю и спросила, не может ли школа кормить меня бесплатно. Нет ли каких-то льгот?       Классная неуверенно произнесла:       — Есть, через администрацию пусть мама делает. Пусть она подойдет как-нибудь.       — Я сама не могу?       — Нет, не можешь.       Я продолжила стоять возле нее и смущенно скрести носком по полу. Клянусь, я никогда раньше не стремилась вызвать сочувствие, но в тот момент мне так хотелось, чтобы она посмотрела на меня, пожалела и, быть может, сделала хоть что-то.       Она продолжила заполнять журнал.       Я решила прояснить ситуацию.       — Дома нечего есть, — это была неполная правда. — Трудное время.       — У всех трудное время, — продолжила она и покачала головой. — С твоими завтраками можно разобраться. Скажи маме, чтоб позвонила или написала. Направлю ее дальше.       В следующие дни я подходила то к Ларисе, то к классной. Они пинали меня друг другу. Скоро мне исполнится восемнадцать. Лариса свято уверовала в то, что до тех пор не так много времени, значит можно не шевелиться. "Я кормлю тебя, это ты нос воротишь. Вот исполниться восемнадцать, пойдешь на работу и будешь покупать всё, что хочешь".       Она сказала мне то, что я много раз говорила сама себе в голове, и даже как-то раз пришла в фаст-фудную на собеседование, но испугалась тамошних сухих, худых лиц, и сбежала, оставив менеджера в одиночестве.       Так вот, так как это заветное число с незавидной скоростью приближалось, я чувствовала волнение. Мне казалось, что по достижении этого прекрасного возраста Лариса сдаст окончательно, и ее бренное тело ляжет на мои плечи.       Может, мне не трудно было бы принять эту ношу, не будь она такой вредной и раздражающей.       Моя беготня между домом и школой закончилась в тот момент, когда классная, наконец, отвлеклась от бумаг, посмотрела на меня и сказала:       — Пусть приходит мама. От тебя мне хватает проблем.       — Каких проблем?       — Сама знаешь.       — Не знаю…       — Знаешь ты всё.       Я приняла эту информацию сперва со спокойствием, потом мне снова стало жутко.       Лучше бы я вообще к ней не подходила. Мало мне славы.       Потом мною вдруг заинтересовались учителя. Биолог сказала, что от меня пахнет стухшей одеждой. Что значит тухлая одежда? Такое возможно? Я посмотрела на своих друзей, и Руденко неловко отвел взгляд.       Вечером я перенюхала всю свою одежду и поняла, что доля правды в словах учительницы была, вот только никакой тухлости не было. Это был самый настоящий пот, который я не замечала, или не хотела замечать, и так к нему привыкла, что мне было просто плевать. Я бросила одежду в стиральную машинку, добавила ровно одну ложку порошка. После стирки две футболки порвались в подмышках.       Удачно, ничего не скажешь.       Потом мне сказали, что мои волосы не расчесаны, а глаза выглядят заспанными. Я действительно плохо высыпалась в последнее время, стала клевать носом на уроке. Я не могла перебороть усталость и шла в туалет дремать на крышке унитаза. Там дул сквозняк, но в целом не холодно. Если бы не шарканье технички, было бы просто прекрасно.       На каждое действие шло противодействие. Федук стал лезть ко мне со словами — я не слышала, что он говорил, потому что его привычные фразы превратились для меня в белый шум. Я стала отмахиваться от него.       В один момент я почувствовала, что в коридоре в меня что-то кинули, больно так, — это были пятьдесят копеек. Досталось Лексею, который активно пытался заступиться за меня в коридорах. У меня не было сил останавливать его, я просто благодарно висела на его руке, и мы вместе шли куда-то. В него летели бумажки, монетки, куски тетрадей и даже обувь. Мальчишка, еле достающий до моей груди, снял обувь и кинул ее в нас, улыбчиво поджав нижнюю губу. Потом он запрыгал на полу, другие дети стали пинать его обувь и гонять мальчика по углам. Мы с Лексеем под шумок сбежали в класс.       Однажды Федук оказался рядом со мной около подоконника. Я учила конспект, а он насаждал мне в уши. У него тоже была открыта тетрадь, и я начеркалась в ней. Это видели буквально все, поэтому на уроке Федука оправдали, а вот меня нет.       Со мной никто не разговаривал, зато пытались говорить с Лексеем. Его вызвала после уроков Классная. Они общались около часа, и он вышел весь серый. По пути домой он плакал, смеялся и чуть не падал на землю. Я видела, что его поведение мало похоже на поведение адекватного человека, однако не понимала, что могу сделать. Я даже не знала, как об этом спросить.       Я долго думала, храбрилась.       На следующий день при встрече с Федуком доверительно поведала ему, что теперь ношу с собой нож. Всегда. И что в обиду себя давать не буду. У него было отрешенное выражение лица, но мне казалось, что это была маска. Ведь на самом деле он испугался, да ведь?..       Может и да.       Только беда давно ушла далеко за пределы его влияния.       Спустя две недели я шла по лестнице в пустой после уроков школе. Мимо пробежали младшеклашки, которые, очевидно, учились во вторую смену. Одна присосалась к кулеру, а вторая остановилась около меня, улыбнулась, мило спросила:       — Это правда, что ты любишь нюхать свою писю?       И убежала.       Ее подружка вытерла губы и тоже ушла.       Тяжело, тяжело.