Глава 22. Бунт
29 мая 2026 г., 18:02
Говорит Руденко
Дух бесплотной обещанной когда-то в будущем машины стоял перед глазами. Я грезил ею, я мечтал о ней, возможно, я готов был предать свою семью ради неё. Не знаю, почему предавал собственному автомобилю такое большое значение, а если думал об этом, то в голове взрывалась только одна мысль: «хочу, хочу, хочу». Я рассказал об этом Андрею, и он похвастался, что умеет водить машину.
Мы были на уроках, но это не смущало ни его, ни меня. Андрей открыл последнюю страницу тетради, испещренную полями для крестиков—ноликов, которые я стал более-менее выигрывать, и стал рисовать что-то похожее на приемную панель. Он изобразил руль, ключ зажигания и педали, а еще все то, что располагалось между передними сиденьями.
Честно говоря, я даже не знал, из чего состоит машина. Капот иногда называл кампотом, а при упоминании бампера еле сдерживал смех. Это слово напоминало мне «памперсы». Андрей закончил рисунок и положил на середину парты.
— У мамы механика, — поделился он, — так что автоматику я не понимаю. Сначала вставляешь ключ вот сюда в зажигание и жмешь вот эту педаль. Если не нажмешь, то улетишь, и тебя больше не будут пускать за руль… Я чуть ворота не снес. Короче, потом поворачиваешь на четверть круга ключ, нежно, и заводится генератор или что там, карбюратор. Потом он заводится, и можешь отжимать педаль, только опять нежно, чтобы машина не заглохла.
— Понятно…
— Руль вот сюда нажимаешь — машина сигналит.
— Это я знаю.
— Вот тут скорости и показатель бензина. За ними надо следить. Вот окна чистить, тут включаешь чистилки на лобовом окне. Тут поворотник, его надо тянуть на себя, или погоди, от себя, и показывается стрелка. Вот тут на панели тоже отражается. Я, кстати, раньше думал, что это машина показывает, куда маме ехать, а оно, оказывается, наоборот.
Я уверенно покивал, вспомнив, что видел похожее в машине брата.
— Вот ручник. А, вспомнил, перед тем как заводить, ты и педаль жмешь, и ручник на себя тянешь. Вот, точно, я из—за него тогда чуть в ворота не улетел, а не из—за педали. Лучше все сразу жать, но при зомби апокалипсисе, конечно, можно растеряться, хаха. Вот тут горячий воздух, или холодный, тут магнитола. У меня у мамы, кстати кондиционер стоит. Она мне не разрешает открывать окна, потому что ей не слышно ничего от ветра, но зато есть кондер. Мне он нравится.
— У моего брата такого нет.
— М. А он сам купил машину?
Я пожал плечами. Меня это никогда не интересовало, но сейчас я внезапно задумался об этом. Брат старше меня на десять лет, он давно работает, а еще женился летом. Взрослый состоятельный человек.
— Вот педальки, — продолжил Андрей, кося в мою сторону острым взглядом, — Тормоз и газ. Если нажать вместе, то получится скриншот лобового стекла.
— Смешно, — улыбнулся я, пытаясь вспомнить, что такое «скриншот».
— На самом деле, я не знаю, что случится, мама запрещает так делать. Что я еще тебе не рассказал? А, знаки. Ты знаешь знаки?
— Некоторые.
— Я знаю только кирпич. Никак не могу их запомнить. Когда мы с мамой ездим, я пытаюсь угадывать, но оказывается неправильно. Я путаюсь. Ну вот такой я… глупыш, не знаю. Хм…
Я утешающе похлопал его по плечу, и Андрей стал изворачиватья, будто ему щекотно. Когда он из раза в раз дырявил меня колпачком ручки, я и слова не сказал. Я коварно улыбнулся и продолжил щекотать его. Андрей откровенно заржал, начал драться со мной, но в итоге, потеряв опору, свалился со стула под парту. Я еле успел выскочить из—за нее и встать. Все посмотрели на нас так, будто сбылись их самые мрачные ожидания. Андрей вылез из—под парты и «пожаловался»:
— Оса, блин. Боюсь ос.
— Где оса?! — поверил кто—то с первых парт.
— А вот она, — сказал Андрей и показал на цветок. — Вон там прячется.
Раздался громкий вздох Сабины.
— Боже, — протянула она недовольным тоном.
Я сел на стул. Несколько раз Андрей заговорщицки поглядел на меня, но до конца занятий я не почувствовал от него мести. Вместо этого в раздевалке, уже когда мы уходили, он схватил свою куртку и резко накинул мне ее на глаза. Потом он вывернул меня, как креветку, я уперся затылком ему в грудь, колени согнулись. Это была шаткая конструкция, но я выдержал, а Андрей пыхтел, смеялся и в конце концов выпустил меня.
— Молодец, — примирительно произнес он, — выдержал нападение. Ой— йе, нене, только не надо.
Я сделал вид, будто собираюсь напасть на него, но на шум пришла техничка и выгнала нас из раздевалки.
— Деритесь на улице, — сказала она напоследок.
Под ее гневным взглядом, почти на улице, я застегнул уличную обувь и выпрямился. Андрей накинул капюшон и показал на остановку.
— Вон моя маман меня ждет.
Там действительно стояла знакомая мне машина. Мы пошли в ту сторону. Женщина, кутаясь в шубу, вышла навстречу Андрею.
— Сегодня никого не убил? — спросила она спокойным голосом.
— Нет.
Мы с поздоровались.
— Я привел к тебе твоего любимчика, — продолжил Андрей. Я почувствовал неловкость. — Дашь ему посидеть за рулем? Ато он мечтает о своей машине, а ему никто не дает так посидеть.
В этот момент я готов был в очередной раз броситься на Андрея за то, что он выставлял меня в таком виде. Теперь про меня будут думать, что я наглый и требовательный. Женщина улыбнулась краем губ, опустила веки и довольным тоном произнесла:
— Отчего не разрешить? Дмитрий, я уверена, не будет делать глупостей. Пожалуйста, садись, посмотри.
Андрей посмотрел на меня.
— Слышал? Иди, прикоснись к мечте.
Я резко замотал головой и руками. К моему счастью, из—за угла показался мой автобус.
— Нет—нет, я пойду. Я и не хотел, вдруг я что—то не туда нажму, или вдруг вам загрязню… или испорчу. Пожалуйста, мне надо идти, вот едет мой автобус. До свидания! И пока, и спасибо! Спасибо!
Последние слова я выкрикивал из дверей автобуса.
Потом Андрей сказал мне, что они пытались догнать автобус на машине, чтобы увидеть меня в окне, но не смогли, так как застряли в пробке. Это был до того сумасбродный вечер, что я не понимал, какие эмоции мне стоит испытывать. Я ехал и улыбался, и стыдился, и мялся.
Несколько дней спустя мне написал Себастьянов и вскользь упомянул, что у Андрея будет день рождения. Я резко заволновался. Есть способность выбирать хорошие подарки, и я этой способностью обладал. Но только для близких друзей. Андрей хоть и был в их числе, — в числе близкого и дорогого мне человека, — но я все равно не знал его в достаточной степени, чтобы просто взять и подарить то, в чем был бы не уверен.
Я мысленно расстроился из—за того, что Себастьянов сказал мне об этом, но вместе с тем понимал, что некрасиво было самому не спросить.
Всю ночь мне снились перевязанные атласной лентой подарки. Утром, по пути в школу, я спросил у своих друзей совета.
— Знаете, у меня есть… двоюродный брат, дальний, у него день рождения, и я не знаю, что ему подарить. Он довольно неординарный и такой, знаете, современный, — я старался подбирать слова, даже придумал дальнего родственника, потому что все еще стеснялся признаться в существовании у меня иной жизни, — Что ему подарить?
Лексей ухмыльнулся. Я заранее понял, о чем он скажет. Конечно, он скажет о похабной ручке.
— Есть у меня брат, он…
В очередной раз выслушав историю Лексея про эту занятную вещицу, Алиса сказала:
— Может сделаешь что—то, на что не надо денег? Хотя бы выполнишь за него его работу, или выполнишь желание. Даже не знаю… продашь ему себя на один день, — Алиса прижала руку ко лбу, — боже, это совсем не так должно было звучать.
В общем, было над чем подумать.
Я думал, думал, а потом понял, что у меня нет денег.
Дядя давал мне карманные, тетя давала «обеденные». Я их тратил, и мой карман в данный момент был пуст. Время поджимало. Похоже, я не смогу… перед глазами встало лицо Андрея. Нет, я не могу так поступить. А что же тогда делать?
Я промаялся с этим два дня. Гордость не давала просить у родителей, ведь они итак обещали машину, но больше того на душе скребло непонятное раздражение. Я не хотел просить – вот что было главное. Потому что с каждой просьбой удавка на шее становилась крепче.
И, в одну бессонную ночь я с твердым намерением взял в руки телефон, набрав в поисковике «Работа для подростка».
Я много слышал. Про мошенников, обманщиков, Андрей плюс ко всему предупредил о наркодилерах. Сколько было жуткого. Но я сравнил этот чувство с давлением удавки и вдруг понял: если не сдвинусь с места, то задохнусь. Мне придется это сделать. Даже если страшно.
В ближайшие выходные с трясущимися руками я впервые вышел на работу с заданием раздавать листовки. Сам не понял, как это случилось. Просто позвонил по указанному номеру работодателя и пришел в назначенное время. Как решился?.. Вот я чищу зубы, а вот мне дают бумаги, и я пять часов хожу вдоль коридора торгового центра, ловя прохожих. Раньше я видел промоутеров, проходя по улице, а теперь сам им стал. В чужих лицах искал родительские. Если бы по невероятному стечению обстоятельств я наткнулся на них, а в глубине души мне этого и хотелось, я бы показал всю свою гордость. Я работаю. Когда в конце смены мне дали на руки первые в моей жизни восемьсот рублей, в голове возник туман. Я очень, очень устал, но…
Это восемь дней питания в школьной столовой. Четыре посещения тайм—кафе. Я вымаливал эти деньги у тети, а теперь они были у меня в руках просто так. Достаточно было отдать пять часов жизни вместо того, чтобы унижаться и ставить себя в зависимость от другого.
Во вторник Андрей на курсы не пришел из—за того, что заболел. Мне он написал, что засунул градусник в горячую воду и сымитировал кашель. Так или иначе, я сидел за партой один, и в один момент стали раздавать листы с заданием.
Само собой, на меня листка не хватило, потому что я сидел на задней парте в дальнем углу. В классе было еще одно свободное место, и моей соседкой, по всем законам подлости, должна была на время стать Сабина. Такое нарочно не придумаешь.
Я сел к ней, она отодвинулась на другой край парты, и ее неприязнь была видна невооруженным взглядом. Я решил, что в этот раз даже не буду заводить с ней диалог. Откуда—то во мне появилась гордость. С этой гордостью, выпрямив спину, я стал записывать в тетрадь задачи. В один момент мое возвышенное состояние было прерван просьбой с задней парты:
— Я не вижу доску. Пригнись, пожалуйста.
Что ж, просьба довольно вежливая.
Когда мы делили один листок с заданием на двоих, мне было неловко, и вернулась привычка трясти ногой по полу. Сабине это не нравилось. Она морщилась, пыхтела и высокомерно косила на меня взгляд. Мои тревоги в последнее время уменьшились, а теперь было вдвойне обидно за то, что я вернулся в то неприятное, изматывающее состояние.
В один момент я сфотографировал листок и стал смотреть на задания в экран телефона, а бумагу отодвинул Сабине, как бы разрывая наш импровизированный союз.
— На уроке нельзя пользоваться телефонами, — прошептала мне Сабина. — Эй, оглох?
Хотелось бы.
— Я использую его для учебы. Не отвлекай меня.
Она осталась возмущена.
На перерыве, когда Григорьевна вышла, она решила наказать меня за неповиновение, говоря странные речи:
— Раньше ты мне нравился больше. Что ты из себя строишь? Сказано нельзя — значит нельзя.
— Никто не говорил, что нельзя пользоваться телефоном в учебных целях.
— А я помню, что говорили. Тебя, наверное, не было. На тебя надо хорошо нажаловаться, чтоб тебя выдворили отсюда. Мешаешь всем.
Мне захотелось рассмеяться.
— Нажаловаться?! Или подставить? — Сабина сделала вид, будто не понимает. — О, тебе надо будет придумать что-нибудь пооригинальнее телефона, на котором даже нет моих отпечатков пальцев. И придумать что-то такое, чтоб ты осталась самой несчастной и одинокой, а иначе для чего затевать бессмысленные махинации?
Последние слова я говорил на эмоциях. Будь обстановка более прохладной, я бы несколько раз подумал, прежде чем открыть рот, но в этот раз я полыхал и не мог остановиться.
Меня вдруг что—то толкнуло в спину. Это был Эрнест. Он замахнул руку и, стоя надо мной, тяжело произнес:
— Нельзя говорить так с девушкой.
Я промолчал, хоть и не остыл до конца. Сабина в расстроенных чувствах вышла из кабинета. За ней, сперва бросив на меня заинтересованный взгляд, выбежали остальные. Наверняка собрались в холле в кружок, как было в то время, когда я был среди них. Мне стало тошно от себя. Я ушел с парты Сабины. Благо, на следующем уроке не было разбирательств. Весь час я неотрывно смотрел на доску, у которой кто—нибудь разбирал задачу. Сабина поворачивалась на меня и явно пыталась знаками или взглядом подать мне некий сигнал, но я не хотел знать, что это за послание. Я даже не хотел обращать на нее внимание, настолько мне это осточертело. И не стал рассказывать об этом Андрею.
Вместо этого мы снова над чем—то смеялись, и смеялись до полуночи, пока меня не стало клонить в сон.
***
До следующих занятий коварный план Андрея разгадали, и его мама лично привезла его к зданию колледжа Она буквально выталкивала его из машины и, держа за ухо, тащила к дверям. Андрей не особо сопротивлялся, но смеялся как гиена и топал ногами. В вестибюле я догнал их. — Здравствуйте, — поздоровался я. Андрей разулыбался, женщина кивнула. — Оставляю его на тебя. Андрей, слушайся Диму и не шали. Клянусь, парень раскраснелся и вспух лицом. Женщина замоталась в шарф и ушла. От нее остался шлейф духов с мягким запахом. У моей мамы похожие. — Классно, что ты пришел, — признался Андрей и вдруг ошарашил меня до глубины души. Он просто подошел ко мне и, скользнув руками подмышками, обнял. Еще и ткнулся лицом в ключицы, защекотав подбородок челкой. Сердце забилось, и Андрей это услышал. Объятие длилось пару секунд, он отлынул, коварно расхохотался и поднял руки в успокаивающем жесте. — Сори, напугал, у тебя аж тахикардия началась. Обязательно упоминать об этом?! Своими действиями Андрей не сколько обрадовал меня, сколько ввел в нервно—возбудимое состояние. Я начал икать. Мы отнесли верхнюю одежду в раздевалку и пошли в кабинет. Для Андрея, конечно, эти объятья были проявлением дружбы, а вот я воспринял их слишком серьезно. На занятиях мы, как обычно, мало замечали доску и активно черкались в тетрадях, имитируя занятость. Я спрятал телефон на последней странице тетради, а Андрей прислал мне картинки со смешными подписями. Он назвал это «мемами» и удивился, когда узнал, что я слышу о них впервые. В конце первого урока мы стали играть в морской бой. Андрей распотрошил тетрадь и дал мне листок. В один момент раздался голос Григорьевны почти над ухом. — Какие молодцы, как два брата—близнеца. Я резко поднял голову. Григорьевна улыбалась и шла прямо к нам. — Руденко, кажется, подает тебе хороший пример, Андрей, — продолжила она. — Даже в одной позе сидите. Мы с Андреем обменялись неловким взглядом. Я медленно перелистнул тетрадь к последней записи в начале сентября. С тех пор прошло два месяца … — Сразу вид стал умненький. Григорьевна улыбнулась и, не дойдя до нашей парты, свернула. Я так и не понял, поняла ли она, что куда большее влияние на мою успеваемость совершил Андрей, а никак не я на его. Хорошо, что она не заглянула в тетрадь, которая из—за игр так прохудилась, что весила не больше грамма. На перерыве мы вышли в коридор и болтали о всякой всячине. В один момент вышла Сабина. Видимо, от нечего делать она прошла мимо нас и бросила: — Реально клоны. Даже взгляд одинаковый. Что такого было в моем взгляде, я не понял. Но если Сабина говорила от чистого сердца, я был только рад. Мне нравились глаза Андрея, они были чистые и честные. А иногда он так смеялся, что на его ресницах замирали слезы. Он быстро ловил их пальцами и говорил, что я не должен доводить его до такого состояния. Перерыв закончился. Я первый пошел в кабинет. Зайдя в него, я резко развернулся и захлопнул дверь перед лицом Андрея. Он, видимо, был обучен подобным фокусам, потому что дернулся и почти просунулся в зазор. Но не успел. Он остался снаружи и задергал дверь, а я схватился за ручку и решил держать его в коридоре до последнего. Потом он начал стучаться. Дверь плохо пропускала звуки. Спустя полминуты стало тихо, и я открыл дверь, тут же я столкнувшись взглядом с Григорьевной с непонятной эмоцией на лице. Я чуть не схватился за сердце. Григорьевна тяжело вздохнула и прошла мимо меня. Показалось лицо Андрея. Он изображал мимикой такую бурную радость, одновременно стараясь выглядеть серьезно, и снова хлопал меня по плечу, успокаивая. — Завтра даже не вспомнит, — сказал он, когда мы сели за парту. Получилось немного иначе. Благодаря успокаивающим словам Андрея на следующий день о произошедшем забыл я.***
Мысли внезапно нашли другую цель — приезд родителей. Однажды воскресным утром тетя обрадовала меня новостью о том, что приедут родители и брат в полном составе. Более того, они приедут не на пару дней, а на всю неделю. — Жаль, что не приедет Зариночка, — расстраивалась тетя, а дядя ехидно хихикал. — Дима, насыпь мне соли, — попросил он, — ато слишком сладко. Когда тетя вышла из дома, он начал передразнивать ее: — Зариночка, зариночка. Еще одна постная рожица в унылом царстве. Я с задором спросил: — А у меня тоже постная рожа? — Пф, хаха! Смешной какой. Ты на их фоне Петросян. Давай—ка сюда ложку, я сам доем. Нечего тебе пыхтеть над стариком. Иди возьми у меня из книги пятьсот рублей. Мне стало неловко. — Иди, бери и гуляй. Ато, боюсь, от тебя ничего не останется. Заодно можешь купить мне тетрадь? Толстую. Буду вести в ней дневник. — Хорошо, — улыбнулся я. После этого я изредка видел, как дядя трясущейся рукой выводил слова на клетчатой бумаге. Его почерк был плохо распознаваем, и он расстраивался из—за этого. Иногда читал вслух воспоминания о детстве, которые записывал в той же тетради. Я чувствовал, что прикасаюсь к чужой душе, волновался, но был горд собой за то, что мне эту душу открыли. В начале декабря родители приехали в город, чтобы провести выходные со мной, тетей и дядей в нашем загородном доме. Раньше участок принадлежал дедушке со стороны матери, на нем стоял двухкомнатная одноэтажная постройка, туалет и грядки, а когда дедушка перестал ездить туда из—за здоровья, мама взялась делать из него уютный коттедж с удобствами, баней, каменными дорожками и сауной. Я бывал там раз в году, когда приезжали родители, только в их компании. Будь на моем месте Андрей, он бы и кирпичика от дома не оставил. Я знал о прибытии родителей заранее и сильно волновался. У меня было чувство, что я должен был сказать им что—то очень важное, но я сам не понимал, что. Я заранее собрал вещи в свою спортивную сумку: брюки, пижаму, две футболку, носки, кольсоны, рубашку для торжественного ужина, пару расчесок и гель для волос. Я закрыл сумку, вздохнул и спрятал под кроватью. Я предупредил друзей, что уезжаю на выходные и спросил, есть ли у них планы. Алиса протянула, что ничего не планирует, Лексей сказал то же самое, а потом, после раздумий, поведал, что имеет желание сводить Алису в кино на новое артхаусное произведение. — Может, что—то менее загруженное? – предложил я. – Как будто итак хватает сложностей … — Выбрать комедию? – Лексей скривился так, будто лимон проглотил. Он ненавидел легкие к просмотру фильмы, но сказал: — Ладно, посмотрим, что там предлагают. — Или… легкий боевик. — Мгм, зомби-апокалипсис, военные, вакцины, — протянул снисходительно Лексей. — Пожалуйста, пусть это не будет драма, — взмолился я. Лексей пожал плечами и задумчиво улыбнулся. Его-то мало что пробьет, а на Алису в последнее время навалилось слишком много. Думая об этом, я пару раз проводил ее до дома, а еще выпросил у тети деньги на школьные обеды, придумав, что не наедаюсь, а на самом деле покупал шоколад и давал их подруге. Кажется, она становилась счастливее от этого. В последний момент я вдруг осознал, что не рассказал о поездке Андрею и сделал это в перерыве на курсах. Он посмотрел на меня прищуренным взглядом — Машина, коттедж, квартира… — произнес он. – Дмитрий, да вы мечта голддигера. Не признавайся об этом каждому встречному, сейчас полно аферистов. — Думаешь, меня действительно кто—то сможет обмануть? – поинтересовался я. — Все мы люди, и всех можно обмануть. В любом случае… круто. Оторвись по полной. — Оторваться с родителями, тетей и дядей-колясочником, звучит очень грандиозно. Это вышло мрачнее, чем мне представлялось в голове. — Да ладно тебе, — сказал Андрей, вероятно, почувствовав что-то в моих словах. – Все пройдет хорошо. Семья есть семья, ты же не в клетку к тиграм лезешь. — Ты прав. Но на душе неспокойно. — Ты параноик. — Абсолютно согласен, — усмехнулся я и впал в еще большее уныние, че в начале разговора. Вечером в пятницу поднялась метель. Я вернулся со школы, и в прихожей увидел отцовские ботинки. Потом услышал его голос, раздававшийся с кухни. Ему отвечала тетя, а дядя спал в своей комнате. Я снял обувь, помыл руки и встал в проеме, глядя на отца. — Добрый вечер, — сказал я. Мы пожали руки. — А где мама? — Вышла за продуктами. Встретишь ее? — Конечно. Я не стал ждать дальнейших поручений, оделся и сбежал по лестнице на первый этаж, дожидаясь маму. В подъезде было тихо, тепло и пахло свежестью. У меня была мысль пойти навстречу, но я не знал, в какой именно магазин она ушла, а телефон она оставила дома – видел его лежащим на гардеробе. От скуки я начал считать проходивших по улице людей, пока не зацепился взглядом за знакомую фигуру. Это шел Федункевич с Мартой. Они веселились, а я испытывал щемящее грудь чувство, и, кажется, это была не злость, а… зависть?.. Через десять минут появилась мама с пакетом продуктов в руках, которые я тут же перехватил. Она крепко обняла меня. — Сыночек, — сказала она, — как я скучала. — Я тоже очень скучал. — Похудел, измучался. Сильно в школе напрягают? — О, еще как, — отмахнулся я, хотя это не была вся правда. Неожиданно, стоя перед лифтом, пока мы были наедине, я положил голову ей на плечо и сказал. – Мама, мне так жаль, что я твой ребенок. Может, пока есть возможность, ты родишь себе другого? Слова сами вырвались, и после них мне показалось, что часть ноши, взваленной на меня, стала легче, и я имею ввиду не тяжелый пакет с продуктами. Мама посмотрела на меня чистым взглядом. — Какой ты смешной, — сказала она и улыбнулась, но мне не было смешно. Обижать маму я все же не хотел, поэтому не продолжал тему. Я лег спать рано. Сон не шел, я повозился с боку на бок и открыл телефон. Никого из друзей не было в сети, хотя, уверен, они еще не ложились спать в такое детское время. Андрей на сообщения не отвечал, хотя я видел плашку «в сети». Я открыл его страницу, увеличил фото, на котором он стоял вполоборота, прикрывшись капюшоном толстовки, и из-за нее выглядывали нос, прищуренные глаза и плотно сжатые губы, в которых, на самом деле было не напряжение, а сдерживаемая ухмылка. Мне стало так тяжело на душе, что я едва не пустил слезу. Но, стоило мне захотеть действительно сделать это, как дыра в сердце стала еще глубже, и я не смог выдавить ни слезинки. Утром я встал раньше всех, сделал утренние ритуалы по части гигиены и приема пищи, а потом засел в комнате с учебником физики, просматривая темы, которые знал наизусть. В восемь утра заглянула мама и позвала меня за стол, но я уже ел, поэтому отказался. Это, кажется, расстроило ее. Как бы то ни было, я бы не пошел на кухню, даже если был голодным, потому что… при мысли об этом извечная пустота захватывала меня с головой. В обед, несколько раз перепроверил лекарства дяди и вещи родителей, мы загрузились в машину. Вел машину отец, на переднем сидении тетя, а я в более теплой компании на заднем около окна, потому что только мама была достаточно низкой, чтобы не загораживать окно заднего видения. Я смотрел на белые пейзажи города, как город начал исчезать, оставив ряды деревьев. Отец выехал на встречку, обгоняя фуры, и я гадал, каково быть во главе такого большого механизма. — Помнится, — вдруг подал голос дядя, — Вы Диме кое-что обещали. — Что? – спросила тетя. Я перевел на него взгляд и встретился с прямым взглядом. — Машину, конечно. Я отлично помню те разговоры. Вот поступит Дмитрий в университет, и станет тяжело ездить на автобусе далеко каждый день, надо машину. И в жизни потом пригодится. Ваш сын живет жизнью праведного аскета, думаю, он заслужил подарок. Отец подал голос: — Да, я помню об этом. — И я тоже, — кивнула головой мама. Я посмотрел на свои ноги и сжал челюсть. Этих людей я сторонился, а они все еще помнили обо мне. — Если это вопрос решеный, — продолжил дядя. – То почему бы ему сразу не получить права? Я слышал, что права можно получить в шестнадцать. Зачем оттягивать? Пусть уже учится, а потом на своей машине будет разъезжать. Может и меня, и вас покатает. — Мы это обсудим, — прозвучал женский голос, но я не различил, чей именно, потому что припал головой к стеклу и закрыл глаза. Днем повалил снег. По прибытии я помогал родителям вынести вещи из машины, а потом с отцом чистил двор от снега. Ничего конкретного описать о том, что происходило до вечера, я не могу, потому что слонялся из угла в угол. На меня то нападало бессилие, и я падал на диван, то в голове начинал шевелиться червяк беспокойства, заставляя меня вскакивать и судорожно искать, чем заняться. В этом состоянии я почти достал при отце телефон. Настолько были путаные мысли. Наконец, солнце стало заходить за горизонт. С кухни донесся аромат запечённой рыбы. Я надел соответствующую рубашку и проследовал в столовую, помог расставить стулья, перекинулся с дядей парой фраз и спрятался в углу. Мама внесла блюдо на фарфоровой тарелке. Все сели, и пришлось-таки отлипнуть от стены. Мне досталась вилка с резной ручкой. Я вдруг вспомнил, как этой самой вилкой ел в детстве то ли творог, то ли домашний пудинг. Та самая вилка, «моя», потому что с необычной резной ручкой. Рыба отдавала речным запахом, а на язык ложились терпкие специи. Кто-то подвинул мне нарезанную дольку лимона, и я щедро промазал ею свой кусок. Пусть бы этот момент, когда кислятина внесла в момент то самое правильное, волнительное послевкусие, никогда не заканчивался. Что-то морское, водное всплыло в памяти. Желтый лимон, желтая лодка. Андрей греб, я видел его затылок и упирался в его спину ногами. Руку протяни – и что почувствуешь? Горячую или холодную кожу? Липкую или свежую от воды? Я, кажется, никогда об этом не узнаю, потому что все это было в прошлом, а впереди… Вернулся бы я в тот момент, и все равно ничего не сделал. Я бы никогда ничего не сделал. Зубчик вилки прогнулся под натиском челюсти. Пожалуйста, боже, пусть это закончится, взмолился я, но не находил силы встать и уйти. Мне больше кусок в рот не лез. Я только еще одну дольку лимона разжевал, смотря перед собой, и затих. — Ой, вкусно у тебя получается, — донесся до меня голос тети. – Как обычно нас поражаешь. — Ну что ты. — Скромница ты наша, сама почему не ешь? — Да грустно как-то. Что без старшего сидим, а хочется с семьей собраться, хотя бы на день, я была бы очень счастлива. — Он же, знаешь, занятой теперь человек, женатый. Свою жизнь строит. — И все равно, что он, сирота теперь? У меня каждый раз, когда с ним, с вами прощаюсь, сердце кровью обливается. Иногда думаю, как хочу жить рядом с ним, но как разорваться, если и вы все тут? Страна большая, разбросало по всем сторонам. — Это в каком-то роде и хорошо, что разбросало. Везде свои люди. А я свой? — Права ты, как всегда, — улыбнулась мама. В какой момент я тоже оказался далеко?***
За окном было так темно, что я не видел машину, припаркованную у ворот. Наверное, занесло, и утром мы повозимся с тем, чтобы откопать ее. Тетя стала задергивать занавески, потом вместе с дядей удалилась в ту часть дома, где стоял искусственный камин. Мы с родителями как-то оказались на кухне в напряженном молчании. Отец протирал посуду полотенцем, а мама разглядывала свои руки. Стол был пустой, еду убрали в холодильник. Я хотел уйти спать сразу после ужина, но родители попросили меня остаться, и я сидел, ждал, сам не понимая, чего. Отец, наконец, посмотрел на меня задумчивым взглядом и, продолжая тереть тарелку, спросил: — Как подготовка к экзаменам? — Все клёво, — пробубнил я. – Передать не могу, как хочу поскорее сдать их. — Спешка ни к чему. Убедись, что подготовился. Чаще всего люди не представляют, как много не знают. Хотя самоуверенности в них хоть отбавляй. — Я знаю, что не гений. — Гении редко рождаются. Но к этому можно стремиться. Я положил локоть на стол, оперся головой на руку, взял зубочистку со стола и стал водить ей по скатерти, почти дырявя. — Я совсем не такой умный, как вам кажется. Я все еще не понял тему с сообщающимися сосудами. Особенно когда второй конец засунут в воду или какой-нибудь раствор с такой-то плотностью, и все это на Марсе, — шутка показалась мне такой остроумной, что я против воли продолжил, — А даже если я пытаюсь в этом разобраться, то начинаю все усложнять, исписывая формулами несколько страниц. И я постоянно захожу в тупик с этими чертовыми сообщающимися сосудами. Родители переглянулись своими привычными взглядами. — Наймем репетитора? — предложила мама. – Думаю, хорошая идея. — Да, только найду в своем графике свободное окошко. Где-то в начале августа, наверное, смогу этим заняться. — Дима, я не шучу. — А я знаю, — беспомощно произнес я. – Может, я и не хочу в этом разбираться. Если это не ложится мне в голову, может оно мне и не надо. Подумаешь попадется, а может вообще не попадется. Ну потеряю баллы, все равно на технические специальности низкий проходной балл. — Дело не в проходных баллах, — вмешался отец. – Тебе надо будет соревноваться с другими такими же умными абитуриентами, которые решат задачу с сообщающимися сосудами, а ты нет. Их возьмут, а тебя нет. — Ну ладно, — сказал я неожиданно громко, смотря отцу прямо в глаза. – В городе полно заведений, куда захотят поступить менее умные ребята, уж наверняка я их опережу. Мама встрепенулась: — Нет, Дима, никаких других заведений. Индустриальный университет лучшее место для нефтяников, у них связи с ведущими компаниями рынка. Нигде больше ты не получишь такого опыта, дело не только в качестве обучения. Твой брат,например, на летней практике уже ездил на вахту. — Ну и ладно. Главное, что меня не заберут в армию. — Причем здесь армия, Дима? Тебе вообще не надо переживать об этом. Тебя любой вуз с руками оторвет. Главное попасть на лучшее место. Не смотри на другие вузы, пожалуйста, или ты вдруг хочешь податься в гуманитарии? — Нет, конечно. — Тогда просто продолжай учиться, а с подачей документов я тебе помогу. Мы со всем разберемся и пройдет на хорошее отделение. Зубочистка сломалась об столешницу. — А почему я должен обязательно делать это с тобой? – удивился я. – Мне уже будет восемнадцать, это мне надо решать и разбираться, что делать следующие четыре или шесть лет, это же должен быть не чей-то выбор, а мой. Почему вдруг в таком важном решении я должен беспрекословно подчиняться вам? — Потому что важно слушать людей с опытом, — резко произнес отец. – Ошибка будет стоить очень дорого. — Это не ошибка, — почти взмолился я. – Это мой выбор. — Выбирай сколько влезет, но сначала получи образование и начни работать. Я резко поднялся на ноги и вобрал в легкие воздух, но не смог ничего сказать. Мне будто поставили мат, я почувствовал себя загнанным в угол. Если другого исхода не было и быть не могло, то какой на самом деле смысл моих действий? Я был жестоко обманут небесами, ибо путь, избранный мною, являлся намеренно вытоптанной тропинкой. Но мое сердце, жаждавшее свободы, мои ноги, жаждавшие сорваться с места, и даже взгляд, отчаянно направленный в горизонт, уже не позволяли мне вернуться туда, откуда я вышел. Оттуда не было пути обратно. — Нет, — произнес я голосом, наполненным душевной твердостью. В комнате повисла тишина. Взгляд отца не был довольным, веки опустились, взгляд исподлобья не предвещал ничего хорошего. Мама, милая мама, смотрела куда-то в сторону, приложив кулаки к лицу, будто остужая лицо. Будь во мне меньше мужества, я бы бросился ей в ноги и умолял меня простить, но не стоит думать, что ее горе не задевало моего сердца – о нет, оно болело. Болело как никогда раньше. — Оставим тему на потом? – предложил отец и сунул тарелку в шкаф, а потом сразу продолжил: — Я хотел поговорить с тобой о твоих друзьях. — В каком плане? Они тебе не нравятся? Отец замолчал, и продолжила мама, глядя на мои ноги: — Когда ты сдашь экзамены и закончишь школу, ты увидишь, как огромен мир. В нем очень много людей, и не все будут относиться к тебе с добротой и чистыми помыслами. Твой мир будет разрушен, старые знакомые исчезнут, а друзья не факт, что ими останутся. Каждый пойдет своей дорогой, и здесь таится опасность, о которой я и папа переживаем. — О том, что я останусь один? — Что ты слепо пойдешь за кем-то из них, лишь бы не оставаться одному. Они даже не знали об Андрее, о моей с ним связи. Они думают, что я останусь один на этом свете, когда они снова бросят меня. — Я разберусь с этим, я справлюсь. Никто не властен надо мной, — повторил я свои мысли. — Но если, — продолжила мама, — ты продолжишь нести за собой этот груз, даже по своей воле, тебе будет тяжело. И когда через много времени, а могут пройти года, ты обернешься и увидишь, как много потерял, пока нес за собой это, ты ужаснешься. — Да я уже в ужасе от того, сколько мусора ношу прямо здесь, — я приставил палец к виску. – Ты даже не представляешь, как я хочу хотя бы на несколько минут оказаться без мысли в голове, без тревоги, без боли. Знаете, как у меня болит голова по вечерам, постоянно болит, а я терплю! — Дима, не пугай меня, — взмолилась мама. – Ты что, Дима?.. — Вот прямо сейчас тоже болит, потому что мне приходится делать то, чего я не хочу. Я устал! — Ну тогда оставь её! — К-кого? – удивился я и вдруг притих. Темы менялись так быстро, что я не успевал. Сейчас мы с родителям будто говорили о совершенно разных вещах, и… какая же глупость. Я посмотрел на маму и схватился за пульсирующую голову. — Школа, ты про школу? – догадался я. – Или про Алису? Вы и… туда наведались? В голове резко стало жарко. Я почему-то думал, что они про это не знали и знать не могли, они ведь всегда где-то далеко. Лицо загорелось, а конечности, наоборот, похолодели. Я представил, как мама созванивается с классной руководительницей, чтобы спросить обо мне, или они встречаются в самой школе. Или отец... Слышали обрывки фраз, домыслы, слухи. Они даже не поинтересовались у меня напрямую, а пошли в обход, как будто я преступник, и мои слова заранее надо делить на ноль. — Если вы знаете, — сказал я. – То должны понимать, что тема весьма деликатная. Я приличный человек, а приличному человеку не пристало обсуждать личную жизнь молодой девушки. И… и вам тоже. — Неужели ты полностью на ее стороне? — А как может быть иначе? – удивился я. – Она моя подруга. Она была со мной много лет. Я уважаю ее так же, как Лешу. С ней обошлись жестоко, и продолжают обходиться. И пусть я не такой человек, чтобы принимать участие в драках, я рад, что Лексей ее защищает, а я им в этом с радостью готов помочь. — Дима, Дима, куда ты полез?.. Что с тобой случилось? Правда была на моей стороне. И справедливость тоже. Какое право они имели удивляться тому, что я стал не тем, чего они хотели, когда сами они не принимали участия в моем взрослении. Я рос как растение, помещённое в лабораторию. Мне приставили лампу-тетю и изредка посматривали, а когда вместо денежного дерева вырос борщевик, виноват оказался я. — Что именно вас смущает? Что я ставлю себя под угрозу или что защищаю гейскую честь моей подруги. Даже у маньяков есть поклонники, вот и осуждайте их, а я не делаю ничего предосудительного. И Алиса тоже. Отец неловко потер подбородок. — На самом деле, это действительно деликатная тема. Я считаю себя прогрессивным человеком, в мое время это было распространено. Дух свободы, ох. Но сейчас все как будто немного помешались… Я говорю это к тому, что, даже если ты ее поддержишь, не факт, что другие будут думать так же. Тебя этим общественным мнением просто снесет. — Ну пусть. — Ну и пусть… Ты хоть понимаешь, что это значит? — А Алиса девушка, — сказала мама, — На нее посмотрят снисходительно. Многие в молодом возрасте экспериментируют, примеряются. Может, у нее это на самом деле не любовь, а… ненависть к мужчинам в целом. Потом она найдет мужа, у нее будет семья. А тебя, как мужчину, будут подозревать и неизвестно что сделают. Я же за тебя переживаю. — Не надо!.. — Очнись, Дима, тебя обманули. — В чем обманули? В том, что моя подруга такой же человек, как все? Что меня пугает то, как жестоко с ней обходятся? Если я обманут в этом, то только рад, ведь если большинство считает иначе, я не готов быть частью этого, я лучше добровольно встану рядом с ней и Лексеем. Мы ждем только одного –быстрее сдать экзамены и уйти из этого проклятущего места туда, где никто не будет ничего о нас знать. — Слухи быстро расходятся. — И все равно не везде. — Но если вдруг это прошлое настигнет тебя, когда ты не будешь этого ожидать? — Тогда я заранее окружу себя и Алису, и Андрея надёжными людьми. А такие обязательно найдутся. — Дима, не сходи с ума. Я вполне здоровый человек и сумасшедшим себя не считаю. Но, подыгрывая, сострил страдальческое выражение лица и развел руками: — Да вот уже. — Тебя надо было увезти с собой, — раздался хриплый голос отца, который долгое время молчал. – Дети легко попадают под дурное влияние, а ты и сейчас ребенок. — Вот несправедливость, да, что уже поздно что-то менять? Ничего, может все-таки успеете родить нового? — А вот учить тех, кто старше, не надо. Если ты уже достаточно взрослый для того, чтобы решать все самому, флаг тебе в руки, посмотрим, как у тебя это получится. И когда кто-то даст тебе хорошего пендаля под зад, ты поймешь, что ошибся, поэтому желаю, чтоб тебе уже поскорее устроили взбучку. Прибежишь обратно. — Взбучка должна быть ужасающая, чтобы я решил вернуться к тете в дом, она же намного лучше, да? Она же такая, как вы, злобная, мерзкая… — Ах ты сопляк! Отец резко двинулся ко мне, протянув руки. Он взял меня за ворот рубашки, сначала резко, а потом хватка резко ослабела. Губы выгнуты уголками вниз, нос издавал резкие, прерывистые звуки. Я смотрел отцу прямо в глаза. Кажется, он не учел, что я сравнялся с ним в росте, и, быть может, он раздумывал, ударить меня или нет. Я боялся боли, и не хотел бить отца. Я только выставил вперед руки, готовый задержать удар, ибо, хоть и был пацифистом, не был готов становиться грушей для битья. Отец продолжал колебаться, а я окончательно избавился от чувства страха. Фантомная боль от удара появилась в моем теле еще до того, как отец схватил мою рубашку. Что-то оборвалось в сердце. Он бил меня когда-то? В детстве, может? Не помню. Скорее всего, я тот счастливчик, которому достались родители-пацифисты. Я устал ждать удара и на пробу оттолкнут отца. У меня хватило сил, его руки разжали ворот рубашки. Губы против воли выгнулись от отвращения, я вышел из кухни, направился в комнату, схватил рюкзак, не забирая другие вещи, и пошел на выход. Мама поймала меня в коридоре: — Дима, ты куда? — Я поеду домой. — Уже поздно! — Ничего, — я надел куртку и вышел на улицу. Мама высунулась в окно. — Дима, опасно! Я тебя отвезу, подожди! — Нет, я поеду на автобусе! Дерзкий сын не имеет права пользоваться добротой матери. — Возьми деньги на такси! — Я не возьму ни копейки! Не волнуйтесь, у меня сохранилось с обедов, на проезд хватит. Спокойной ночи! И я душевно хлопнул воротами, как самый настоящий поганый ребенок, а потом пошел на остановку, преисполненный чувством собственного достоинства. Я не мог полностью уйти из семьи. Пока что. Но я мог говорить. И слова мои, сколь ни были ужасны для других, больше не могли оставаться внутри.***
— В общем, я отморозил себе руки и ноги, пока ждал автобус, а потом шел от бульвара домой через вокзал, потому что в одиннадцать вечера никакой транспорт не ездил. Андрей смотрел на меня, величественно улыбаясь. Во вторник после курсов мы с его друзьями пошли в тайм-кафе, и, пока другие играли в настольную игру с подбрасыванием кубиков, я рассказал ему то, что произошло со мной на выходных. — Стрёмно, — сказал Андрей и опустил взгляд. – Даже не знаю, что сказать. — Да… Быстрее бы все это закончилось. — И как они отреагировали, когда вернулись? — Да никак. Ну они привезли дядю с тетей на следующий день в квартиру, но долго сидеть не стали. Я был у себя в комнате. Тетя со мной не разговаривает, дядя ведет как обычно. — Похоже, они обиделись. — Так и я тоже на них обиделся! – согласился я и понизил голос: — Честно говоря, так хорошо на душе. Почему ты не говорил, что спорить со взрослыми так приятно? — Я не говорил?! Да ты угараешь! – Андрей пододвинулся близко и взял со стола свою кружку с кофе. – Проблема в том, что мы от них полностью зависим, они нам и крышу над головой, и еду. Это же главное. Чтоб было где поспать и поесть. Хотя, я в свое время сбегал куда угодно. Кстати, тебя кормят дома? Я почесал голову: — В смысле кормят ли меня вообще? — Ну, после того случая? — А… Говорю же, тетя меня игнорирует. Она как бы готовит еду, но не зовет на завтрак, ужин, как раньше. Она не против, если я беру что-то из холодильника. Одежду мою не стирает. Я, кстати, не могу разобраться, как загружать стиралку… — Ребята, кто знает, как загружать стиралку? – громко спросил Андрей. Сестра Себастьянова стала бодро рассказывать, что на приборной панели должны находиться показания температуры воды, количество оборотов, а еще слот для порошка и кондиционера. Забегая наперед, я больше времени потратил на поиск порошок, с удивлением осознав, что никогда раньше не задавался вопросом, где тот находится. Инесса предупредила об особенностях стирки, например, о том, что надо отделять цветное от белого. Я записал это в телефон. — Что же будет, когда придется самому готовить еду, — вздохнул я. — Просто почитай в интернете, там ничего сложного. — Да, — подтвердил Андрей. – Я научился готовить совсем недавно. — А я в девятом классе, — подала голос Екатерина. – До этого я не завтракала, а потом поняла, что заявиться на экзамен голодным значит сильно так поиздеваться над собой. И начала готовить. Иногда полезно взять все в свои руки. Последняя фраза так понравилась мне, что я записал её тоже. Андрей увидел это и толкнул меня в бок. Он вообще в этот вечер постоянно так или иначе прикасался ко мне. Легким тычком, трепанием волос, забиранием печенья прямо из рук. Один раз он пошел в буфет и принес мне чашку, полную чая, а я в этот момент что-то увлеченно рассматривал в телефоне Себастьянова. Тогда Андрей сказал «Оу, не отвлекайся», поднес кружку мне к губам и начал поить, положив одну руку на затылок. Мне пришлось взять его за руку и мягко оттянуть от своего лица. — Андрей, пожалуйста, я захлебнусь, — сказал я, и он посмеялся. С недавних пор я стал задумываться о своем отношении к физическим контактам. Если подумать, я не обнимался ни с кем, кроме мамы. С Лексеем здоровался за руку, а Алису, кажется, никогда не касался. Я стал наблюдать за другими: одноклассницы постоянно обнимались, висели друг на друге, чмокались в губы. Парни сходились в шуточных драках и прикасались друг к другу в таких мечтах, что вот уж где царство порока и антиморали. Я мало трогал других людей, и люди мало трогали меня, так что выходки Андрея каждый раз выбивали меня из колеи, но мне не было неприятно, вовсе нет… Я по привычке делал серьезное лицо, будто меня это не заботило, и каждый раз ругал себя за это. В тот вечер произошёл переломный момент, связанный с этим. Все над чем-то смеялись, Андрей встал, а когда сел обратно, его пальцы упали на тыльную сторону моей ладони. Он быстро посмотрел на меня. Вот, подумал я, Руденко, не облажайся. Я выдавил из себя сомнительного качества улыбку, постаравшись преодолеть тяготение мышц. Андрей заслуживал знать то, что мне нравилось все, связанное с ним. Он завис на несколько секунд, обескураженный чем-то, и явно смутился. В своей манере. Потом убрал руку и продолжил смеяться со всеми. Как много мне отмерено вот так сидеть и наслаждаться жизнью, подумал я и откинулся на спинку. — Нет, я не понимаю этого, — услышал я голос Виолетты в наступившей тишине. Она до этого обсуждала что-то с Екатериной. – Как женщины на это соглашаются… — Оу, в анальном отверстии есть свои точки джи. За столом захохотали. — Пипе-е-ец, — протянул Андрей. – Вы что там обсуждаете. — Те самые стеснительные девчонки за последней партой, — пошутил Пижон. Екатерина гордо выпрямилась и заявила: — Мы обсуждаем анальный секс. Присоединяйся. — Сразу скажу, — добавила Виолетта. – Что я это не понимаю, не поддерживаю и немного осуждаю. Склонять свою девушку к этому это полный пипец. Фу блин. — Мм, а что там про точки джи? – спросил Андрей, и снова в разговор включилась Екатерина. — Особые нервы. Иначе почему кому-то это нравится? Себастьянов покосился на сестру, прочистил горло и сказал: — Это довольно опасное заблуждение. Точки джи самой по себе не существует. Это домыслы, основанные на том, что у мужчин в том нежном месте находится простата, и… некоторые думали, что у женщин тоже есть подобный орган. Но на самом деле он есть только у мужчин, потому что отвечает за формирование и выделение семенной жидкости. — Если мой муж не даст мне его отстрапонить, я с ним разведусь, — сказала Катя. Парни неловко переглянулись, девочки, наоборот, хохотали во всю. — Это место становится слишком уютным. — Должна все же сказать… — начала Виолетта. — … свое дохуя важное мнение, — устало произнес Андрей в мою сторону — Я в этом плане понимаю нетрадиционалов, у них нет другого выбора. Но блин, женщины, у вас есть свое природное отверстие, чего вам еще не хватает? Нет, они просто хотят удержать мужчину, это пипец. — Оу да, это дело неблагородное. Будешь потом в старости ходить со свисающей кишкой, — Екатерина вспылила и немного разлила чай по столу. – Потом будет вот эта самая старуха, которую в молодости дед ебал, она терпела, и теперь другие должны терпеть. За столом согласно закивали. Пижон поднял банку с газировкой и важно произнес: — Что ж, кажется, здесь все против анального секса? Я увидел боковым зрением, как закивал Андрей. — Абсолютно, — произнес он громко и вместе с тем неловко, — Даже если бы я был нетрадиционал, я бы ни за что не согласился на это. И не стал бы никому… ничего предлагать. Вот честно. Зуб даю, — он простодушно перевел взгляд на меня и спросил: — Что молчишь, присоединяйся к высоконравственной беседе. Беседа действительно была высоконравственная. — Я тоже так думаю, — сказал я, выражая честно свои мысли. – Мне от этого скорее отвратительно, чем приятно. Даже не нейтрально. И я бы тоже не хотел это практиковать ни в какой форме. Я за… натуральность?.. В смысле… не за натуральность, но… нет, я за природу, да… в разумных и возможных пределах. — Так выпьем же за то, что мы тут все такие высокоморальные. Нет анальному сексу! Долой выпадение кишки и геморрой! Мы действительно взяли свои чашки, бутылки, стаканы, у кого что было, и стукнулись ими между собой.***
На следующей неделе у Андрея был день рождения. Дядя дал мне немного денег, а я снова помог ему с какими-то делами, точно не помню. У меня мысли были только о том, чтобы найти толстовку и напечатать на ней принт. Я сделал это где-то около университета, нервно пересчитывая купюры. Фотографию принес на флешке. Сотрудница мастерской открыла файл и спрашивала меня, устраивает ли меня качество, как и что разместить. Мне было немного страшно, потому что казалось, что все всё понимают. Эту толстовку я спрятал глубоко в шкаф, будто ее могли украсть. А праздновать день рождения Андрея мы пошли в тайм-кафе в субботу. Из компании выбыли Екатерина с Софией, поздравив Андрея заочно. Себастьянов протащил торт через администратора, потому что не был уверен, можно ли было приходить со своим. Когда я подошел к зданию, то увидел Андрея, мнущегося на пороге. Я незаметно подкрался к нему и напал в шутливой форме. Смеху было много. Я волновался, конечно, за свой подарок. Бог видит, как мне было стыдно, когда Андрей начал его открывать, а остальные с любопытством потянулись, даже Виолетта с Пижоном. Упаковка была новогодняя. Нашел ее в столе, а откуда она там взялась, сам не помнил. Андрей все равно резво ее разорвал и положил толстовку на стол на обозрение другим. Послышались восхищенные вздохи. — Вот это да-а, Руденко. — Эх вот бы мне такие подарки делали. — А материал какой мягкий. — Мне бы такого друга. Я был красный от смущения и не знал, куда девать глаза. Андрей потянул ткань на себя, понюхал и сказал «Эй, от нее пахнет твоим запахом». Конечно, она лежала вперемешку с моими вещами. Андрей весь вечер смотрел на меня благодарным взглядом и как-то грустно улыбался. Инесса даже один раз подошла к нему и обняла за плечи, а Андрей скривил лицо, будто собирался плакать. И все же праздник проходил хорошо. Остальные дали свои подарки, говорили поздравления, смеялись. За окном валил снег, в комнате горела теплая желтая лампа. Порезали торт, опустошили бойлер с водой, весело проводили время. Интересные были существа люди. Похожие и разные одновременно. Как по-разному сидели за столом: Пижон ссутулившись, Инесса прямо. Как ели торт: Виолетта брала один за другим маленькие кусочки, Андрей забрал кусок с кремовой верхушкой. Как пили чай: Себастьянов пил из кружки, ожидая, пока тот остынет, Виолетта использовала блюдце. Надежда, что такие моменты будут еще в моей жизни, волновали сердце. Какие разные пути у нас… — Поеду поступать в Москву, — сказала Виолетта. — А ты на архитектора, кажется? — Да. У меня отдельные вступительные экзамены. Русский, математика, экспозиция. — Что такое экспозиция? — Ставят в центре комнаты бюст, и все рисуют его с разных ракурсов. У меня дома два таких, тренируюсь в поте лица. — Звучит сложно. — Да, но привыкаешь… Благодарна все же родителям, что они у меня амбициозные. Кого-то ведь не отпускают, сидят потом в провинции и тухнут. — Спасибо, — обиженно протянул Пижон. — Оу…Точно, ты же хотел остаться… Выбрал, пойдешь в медицинский или все-таки биологический? — Да как-то… Не знаю, честно говоря. Как по баллам пройду. — А ты хорошо знаешь биологию? – спросил я. — Да. — Ничего себе. Мне кажется, это самый… объемный предмет. Пижон посмотрел мне в глаза благодушным взглядом. Кажется, между нами легло понимание. — Ну, — сказал Андрей. – Я, понятно, с физикой хоть куда пройду. Там такие низкие проходные баллы, вы бы знали. Учитесь, гуманитарии—естествоведы, как по жизни устраиваться. Это вам не экспозиции сдавать, тут думать надо. — Так уж уверен, что пройдешь? — Конечно. Если получу по всем предметам по 50, тогда в сумме 150… пройду на автомобилестроение. Там проходной 120. — Чтож, поздравляю, отечественный автопром ждет крах. Себастьянов потер руки. — Везет вам. У вас знания хорошие, даже у Андрея 50. Прости, Андрюх… А я как-то и не понял, куда поступать. Вот сдаю информатику, а зачем сдаю, куда сдаю, сам не понимаю. Наверное, в итоге пойду в колледж. Три года учиться и можешь работать. Хочу быстрее начать работать. Инесса сказала: — Хорошо, что мне об этом голову напрягать еще не надо. По установившейся традиции, где я высказывался последним, все посмотрели на меня. — Я тоже не знаю, — признался я и завел старый монолог: — Знаете же, что у меня родители нефтяники. Тоже хотят меня в это запрячь. А я не то что бы против, я просто чувствую, что мне не хочется потом так же, как они, мотаться по северным регионам. Да, знаю, что нефтяники работают и в городе, но, мне кажется, туда будет трудно попасть. Так что пойду куда-то по физике. — Иди на ПГС, не ошибешься. — Что это? — Промышленное гражданское строительство. — Кхм… я подумаю. Просто это не единственная проблема. У меня случилось большое недопонимание в семье. Честно говоря, меня от них воротит, — раздалось удивленное «у—у—у—у». – Я чувствую, что не хочу жить с ними, но и бросать учебу не хочу. А вы понимаете, чтобы жить отдельно, надо иметь деньги, значит работать. Работать и совмещать учебу?.. Наверное, это очень сложно. — Еще как, — поддержала Виолетта. – У меня старшая сестра так делала, спала шесть часов в сутки. Потом в единственный выходной отсыпалась. Но это только на первом курсе, потом легче. Особенно если прогуливать. Если тебе не нужны четверки и пятерки, то это возможно. Я напрягся. Мне было непривычно это слышать. После того, как за одиннадцать лет минимум половина моих оценок была «отлично». Я разрушу свою жизнь. — Но если ты действительно так тяжело сходишься со своей семьей, — сказал Пижон. – Тебе стоит избавиться от своего комплекса отличника. Я не думал, что скажу это, но, Дмитрий, я желаю тебе свалить от своих предков, засунув им в жопу их же планы. Я удивленно посмотрел на него. Пижон покачал плечами. — Похожая история. Мы будем с тобой гордыми независимыми бездомными. Мои еще не знают об этом, мне духу не хватает сказать. Заявлю об этом, когда найду работу и переберусь к знакомым. У меня уже есть на примете. Виолетта сказала: — Вот если ты итак собираешься рвать связи, погнали в Москву. Что тут без денег и родителей, что там. — Да не. Нафиг большой город. Пижон сложил руки на груди и задумчиво уставился в окно. Я еще не закончил свою мысль: — Так вот... Что волнует меня еще. На самом деле, у меня есть план. Мне надо только заработать на это денег… Почему бы мне не поехать учиться в другой город? Не в большой, а, не знаю, в Екатеринбург или Новосибирск. Просто отличие в том, что мне как студенту предоставят общежитие, а значит, нужно будет меньше платить за жилье. В интернете читал. Там… да, тяжело, но если нет другого варианта, почему бы не попробовать? Со стороны Андрея было заметно шевеление. — Там другие люди, — сказал он тихо. — Я знаю. — В общаге общие спальни, кухня. Ты не умеешь готовить. — Когда-то же научусь. — Там нет такого комфорта, как дома. — У меня и дома нет особого комфорта. — Там тараканы. — Это всё еще лучше, чем люди в моей школе. Услышав последнее, Андрей что-то вспомнил и посмотрел на меня понимающим взглядом. — Точно… Я забыл. Прости, Дима. — Ничего… — Я думаю, у тебя все получится. Не забывай нас, ладно? Вот последнее прозвучало как-то слишком удрученно, а Андрей стал выглядеть так, будто я обрушил на него непосильное горе. Себастьянов, вздохнув, заключил: — Как-то печально. Только познакомились, а уже планируем, как разойдемся. — Блин, реально, — Виолетта встрепенулась. – Все, хватит уныния, праздник вообще-то. Андрей, иди я тебя поцелую.***
В восемь вечера мы собрали вещи, выбросили мусор и вышли из заведения на улицу. Себастьянов с сестрой взяли под руки Андрея с двух сторон, и с их стороны раздавался веселый гогот. Виолетта вытащила телефон и стала заказывать такси. — Эй, погодите, — сказал Андрей и стал всех пересчитывать. – Мы все не влезем. Нам надо пять мест! Дима, ты же своим ходом? — Да, конечно. У меня автобус сюда подходит, — я показал на остановку через дорогу. — Кого в багажник? — Не надо никого в багажник, — сказал Пижон и поправил шарф. – Мне надо заехать в Премьер, я тоже поеду на автобусе. — А зачем? — Сломалось зарядное от ноутбука, надо купить новое. Андрей заговорщики наклонился в мою сторону и сказал громким шёпотом: — Смотри, новый ноутбук покупать едет. Через пять минут приехало такси, и ребята загрузились в него полной компанией. Мы с Пижоном остались на остановке. Вечер оставил после себя странную недосказанность. Снег валил комьями с неба. — Душно как-то, — произнес я. — Не то слово… Улицы были безлюдные, витрины освещали дорогу. Я покопал ямку в снегу и обратился к Пижону: — Слушай, ты очень умный человек, могу я спросить у тебя совет? — Можешь попробовать. Но я ничего не обещаю. — Что ж, дело в том, что у меня есть один знакомый в школе. Хех, такая запутанная ситуация… В общем, он подружился с одной девочкой, и она ему очень нравится. Очень. Говорит, у него так впервые в жизни. Но у них выпускные классы, и, понимаешь, да, прямо как у нас. Только наладилось, а уже надо прощаться. Он ей не признавался. Тешит себя надеждой, что все ей скажет, и они будут счастливы, а потом думает, что на самом деле все совсем не так. Он себе это придумал. Нравится ли он девочке, он не знает. Вроде ловит какие-то знаки внимания, надеется. Именно что надеется. И сталкивается с реальностью, где он для нее просто друг. Пижон остановился, посмотрел на меня твердым взглядом и поджал губы. Я продолжал: — Хех, бывает же в жизни. И вот мой знакомый не знает, стоит ли ему признаваться. Вроде итак скоро расходиться, они по разным городам разъедутся и непонятно, когда встретятся, то есть надежда не имеет смысла. А с другой стороны, почему бы не вывалить все, потому что то же самое – они разъедутся. Он боится, какое впечатление оставит после себя. Тут риск. При ошибке в первом случае он трус, а во втором, если признается, озабоченный кретин. И вот у него каша в голове, он не знает, что делать. Иногда он надеется, что кто-то другой расскажет все этой девочке. Хочет переложить за это ответственность на других, получается… Еще там есть обстоятельства, он сам мне о них не рассказывал, но, говорит, по этим обстоятельствам им тяжело быть вместе. Поэтому даже если надежда оправдается, а я говорю, что шанс этого низкий, то не факт, что они не побоятся быть вместе. То есть шанс на счастливый конец на самом деле чуть ли не нулевой. Он просит у меня совет, а я не знаю, что ему сказать. Поэтому решил спросить тебя. — Ты что, спрашиваешь про себя и Андрея? Я вздрогнул и удивленно посмотрел на Пижона. — Не-е-ет… Мы молча смотрели друг на друга. У меня от монолога сбилось дыхание, а у Пижона был взгляд прокурора, поймавшего подсудимого на лжи. Я пристыженно произнес: — Ладно, ты прав. Давно догадался? — О твоей ситуации? Да нет, только сейчас. Я не склонен верить в сплетни и сам не люблю придумывать то, чего нет. Пока меня не поставят перед фактом, я ничему не верю. — Сплетни? Кто-то сплетничал о нас? — Катя шутила с Себастьяновым. Несколько месяцев назад. Не волнуйся, она часто так смеется. Надо мной с Виолеттой, над другими. Ей просто нравится… шиперить между собой знакомых людей. Она и Андрею с Виолеттой придумала сюжет от ненависти до любви, и тебя со своими подругами представляла. На самом деле, ты попал в удивительно толерантную компанию. И пока вы не начнете жестко сосаться перед всеми, никто и слова не скажет. — Господи, я… Я не хотел тебе врать. Но другие в моем окружении не отнеслись бы к этому с таким… спокойствием. — И родители? Поэтому ты с ними в контрах? — Нет, они не знают. И поэтому, если бы Андрей... если бы мои надежды оправдались, я бы хотел в момент разоблачения быть как можно дальше от них. — Понимаемо. — Так что ты думаешь? Ты давно знаешь Андрея. Как ты думаешь, он может?.. — Я же говорю, я не склонен додумывать вещи. Если бы я точно знал, я бы сказал. Отношений, сколь бы то серьезных, у него не было. С тобой он общается легко, ему с тобой весело. Я бы назвал вас лучшими друзьями. Но в голову его залезть не могу. И, что бы кто ни сказал, никто не окажется прав, кроме самого Андрея. — Тогда что мне делать? Все-таки признаться? — Я не знаю, Дмитрий. Не хочу оставаться крайним. Я не сваха и не разлучник. В любом случае думай сам. Ты же уже решил однажды пойти против своих родителей, которых до этого слушался беспрекословно, так и теперь тебе придется сделать выбор. — А промолчать будет правильным выбором? — Да не знаю я! – вспылил Пижон, и с него вмиг слетел флер загадочной мудрости. – Я тебе кто, психотерапевт, что ли? Не заставляй меня лезть в это. Я вообще уже забыл, что ты мне сказал. Все, нечего не помню. Это твой автобус? Автобус был моим. Я попрощался с Пижоном, и расстались мы на мирной ноте. Я был немного благодарен ему за то, что он не стал говорить мне вещи, которые я не хотел услышать. Надо же, уехать из города... Я думал, что так было бы лучше. Оборвать все связи и спрятаться. Забыть друзей, школу, Андрея и его компанию. Я стал бы примерным гражданином и написал новую книгу своей жизни. Весь тот груз, что тащится за мной, зачем он мне нужен? Потом я затрясся и испугался. Что я творю? Какой же это груз. Нет, нет, ни за что. Я не буду убегать. Андрей достоин того, что бы все знать, а я заслуживаю получить удар в лицо. Жизнь, полная тайн – какое сумасшествие. Страшно, очень страшно смотреть в неопределенное будущее.
