Глава 23. Принятие
29 мая 2026 г., 18:02
Говорит Руденко
А ведь это была прекрасная идея, как я не додумался? Уехать и оборвать связи.
Я воодушевлённо плюхнулся на стул во время обеда в столовой. Алиса пила чай, Алексей мусолил котлету и играл с хлебом. Вид у них был недовольный.
— Я придумал, — сказал и наклонился к ним через стол. Лексей посмотрел на меня с еле заметным интересом. – Мы можем сбежать.
— Сбежать?
— Да. Закончим учебу и уедем из города. Вместе будет легче. Вам так не кажется?
Лексей почесал подбородок и уставился на стену за мной. Его глаза сощурились, а игра с хлебом на мгновение прекратилась.
— О да… Кажется, я тоже об этом задумывался. Когда-то. Да, почему бы и нет? Екатеринбург… красивый и большой город. Наверное. Всегда мечтал прокатиться на метро.
— Так ты и катался на метро. В Барселоне.
— Один раз. И хочу еще. Там так вкусно пахнет техникой и сыростью. Эх, вот бы и у нас было метро, я бы тогда... Руденко, любишь метро?
— Я не знаю, — сказал правду. – Так что, вы в деле? Алиса?
Только сейчас я заметил, что она не оторвалась от чая, держа его около губ и легонько дуя на поверхность.
— Деньги… — выдохнула она. – У меня нет денег.
— Я планирую устроиться на работу и накопить на переезд. А потом работать вместе с учебой.
— Работать, — глубокомысленно выдохнула Алиса и посмотрела мне в глаза. – Ты знаешь, это ведь тяжело.
— Ну… Я попробую справиться.
— Я работала летом, — сказала внезапно Алиса, но удивлен был только я.
— Д-да?! Этим летом? Где?
— В бургер кинге.
— И что?..
— Это было ужасно, — Алиса опустила взгляд. – Работа на износ. Моешь руки чаще, чем дышишь. После смены кожа ужасно сухая, а от антисептика аллергия по локоть. Жарко, душно. Убираешься, готовишь по кругу. На обед вовремя я сходила раза три за два месяца. Работать так на постоянке и не убиться… даже не знаю, как. Зато вечером ехала домой на такси.
— Мир победившего капитализма, — сказал Лексей и чокнулся своим стаканом с чаем Алисы.
Я сложил вместе руки и занервничал. Спокойно, Руденко, не время поддаваться паник. Я так же боялся спорить с отцом, боялся дядю, Андрея, но теперь я не вижу в этом ничего ужасного. Мои страхи не подтвердились, может, и в этот раз будет так же.
— Я хочу получить хорошее образование, — продолжила Алиса. – Потому что попасть в общепит или еще что-то такое, без образования, без ничего, это настоящий кошмар. Хочу работать нормально, а не помирать каждый день. Поэтому останусь в городе, с Ларисой, кхм. К тому же в сентябре мне будет семнадцать. А чтобы проживать в общежитии, будучи несовершеннолетним, надо согласие родителей или опекуна. Моя Лариса не поедет ради этого в другой город, уж поверь…
— Я… — честно говоря, мне было нечего сказать. – Я не думал, что у тебя так. Правда не думал. Прости. Лексей, ну а ты не хотел бы рвануть со мной?
Лексей состроил страдальческую гримассу.
— Такой я непостоянный, уж сам с собой не могу справиться. Самому тошно. Послушал сейчас Алису, и понял, что не хочу оставлять ее. Она мне как сестра, да ведь, сестра? Подружайка моя. Тем более, подумал, а мама-то меня, наверное, не отпустит. Хм… какой я слабохарактерный мужчина. Ну ничего, некоторым это даже нравится.
Мне стало неловко слушать Лексея, к тому же я не понимал, куда он ведет. Школьные будни были наполнены гнетущим настроением. Мы пытались выжать из оставшихся месяцев нотки ностальгии и отчаянно уворачивались от нервных стрел приближающихся экзаменов. Я ждал лета и в то же время боялся. Даже Федункевич на время замолчал, задумавшись о чем-то своем.
Новый год прошел сумбурно. Так как мы с семьей были «в контрах», а тетя продолжала игнорировать мое существование, я постарался не есть ничего с новогоднего стола. Хотя сельд под шубой так и манила меня майонезно-розовым цветом. Я посидел на кухне двадцать минут и убежал в комнату смотреть фейерверк из окна. Потом лег спать.
Родители, к счастью, не приезжали. Я не знал, как буду смотреть им в глаза. Боялся, что испугаюсь и отступлюсь от собственного плана, потеряв навсегда некое независимое будущее. Призрак неподаренного автомобиля стоял перед глазами, но из раза в раз в голову закрадывался вопрос: а был ли вообще на самом деле этот автомобиль?
Первую получку я потратил на новогодние подарки и празднование. Я подарил Андрею набор кофе, а он неожиданно принес наручные часы. Циферблат был четким, стекло чистое и крепкое. Не уличный ширпотреб. Зато ремешок был из коричневой потертой кожи. Не важно. Я был слишком рад подарку, чтобы оценивать его. Даже если бы вместо часов мне преподнесли убитого голубя.
Со следующих заработков я начал откладывать деньги. Составил план, разлиновав в тетради таблицу. Забегая наперед, к марту у меня была сумма на поезд и дешевую гостиницу под названием «хостел», где я планировал в случае чего ждать место в общежитии. К апрелю вещи первой необходимости, как, например, чайник. Я чуть не спал с ним в обнимку. Глянцевая поверхность, функция безопасного отключения, защитный корпус… К маю-июню место в шкафу, где я прятал вещи, стало заканчиваться. А я их прятал, потому что душу скребла неясная тревога.
Эта была жизнь, которую я, оказывается, очень хотел прожить.
Разное было. Однажды три раза на неделе я занимался тем, что расставлял продукты на полке супермаркета в красивом порядке. Раньше я не задумывался, кто этим занимается, и, опять же, этим самым человеком оказался я. Однажды таскал коробки с соусами в пакетах, хотя это был, признаться, неприятный опыт, ведь коробки были довольно тяжелые. И все равно пять часов непрерывной смены на ногах с урывочным перекусом того, что помещалось в кармане, было лучше того вечера в загородном доме, где мне предназначено было проигрывать раз за разом.
Во мне что-то всколыхнулось после разговора с Пижоном. И почему я раньше думал, что он неприятный человек? Иногда в знакомых людях разглядываешь новые черты и удивляешься собственной слепоте. Так или иначе, в трех случаях из пяти я думал «решиться, и все пойдет как по маслу» вместо «буду молчать всю жизнь». Это должно было случиться в конце учебного года, иначе я бы не вынес пытку вынужденного молчания. В случае неудачи обрыв связей будет очень кстати.
Но пока можно было наслаждаться беззаботными, бурными вследствие общей напряженности по поводу экзаменах, буднях, гулять с Андреем, засиживаться по ночам и, само собой, с удовольствием наблюдать за тем, как за окном начинается весна.
За неделю до восьмого марта Андрей позвал меня на «семейное мероприятие». Я запомнил эту дату, потому что в праздничные дни беспрерывно занимался раскладыванием бесконечного товара, что, впрочем, компенсировалось двойной ставкой, и мне было не на что жаловаться.
Когда суета женского дня закончилась, я спросил Андрея, куда мы пойдем и что мне взять. Андрей сказал:
— Надо отправить маму с сестрой на выставку. В субботу. Придешь?
— Ну, ладно. Ракету надо будет запускать или что? Почему это такое ответственное занятие?
Андрей мягко улыбнулся.
— На самом деле, я просто искал возможность приобщить тебя к делу. А так ничего сложного. Надо рассовать Люсю с Маркизой по клеткам.
— Надо сделать что?..
***
В пятницу вечером мы почему-то долго спорили с тетей. Она сказала нечто такое, что взбередило мою душу и даже, возможно, заставило бы уйти из дома в тапочках с одной бутылкой воды и куском хлеба. Разговор меня сильно расстроил, я закрылся в комнате, достал деньги из шкафа и стал пересчитывать их. Это принесло мне спокойствие. Правда на моей стороне. На следующий день, как было обговорено, я поехал на утиное озеро. Погода стояла серая, невзрачная. Уровень снега понизился, обнажив полосы асфальта на тротуаре, из замерзжей водной глади торчали верхушки комышей. Зимой здесь ставили детскую горку, а в крещенские морозы ныряли моржи. Я видел это со стороны и боролся с инстинктом самосохранения, потому что мне почему-то тоже очень захотелось упасть в ледяную воду. Около озера меня нашел Андрей и повел в свой дом. Он жил в таком же высоком девятиэтажном здании, как я, с той же планировкой, но в моей квартире было две комнаты, а у Андрея три. Когда он услышал об этом, то толкнул меня в бок и назвал нищетой. А я назвал его пройдохой, когда узнал, что одна из комнат закрыта на замок, потому что там живет какой-то его дальний родственник, когда приезжает с вахты. — Мне бы тоже хотелось держать свою комнату закрытой, — сказал Андрей, — но мне нельзя. — Почему? — У меня… вещи сестры. Потому что они все не помещаются у нее в комнате, да, нечего смеяться. Поэтому я не могу уйти, заперев дверь, иначе моя сестра не сможет туда попасть и будет ходить без трусов. Нет, Дима, забудь то, что я сказал, даже не думай об этом. Не смей, слышишь… Что касается дела, ради которого меня позвали, все оказалось намного проще. — Красивые кошки, — сказал я, стоя в коридоре и неловко переминаясь с ноги на ноги. Ходить в чужие дома всегда было пыткой для меня. Мы ждали, когда у его сестры закончатся занятия в бассейне, и они с мамой придут домой. Около меня терлось два удивительно пушистых комка. Андрей взял особь с коричневой шерстью на руки и поднял в воздух. Кот забился и резко зашипел. — О, слыхал? Так он нас благодарит за то, что мы его купили. М, тебя бы утопили, слышишь? Только благодаря нам… Кот окончательно вырвался из захвата, спрыгнул на пол и убежал на кухню. Андрей упер руки в бока и посмотрел на меня: — Невыносимый кот. Не дает ни гладить, ни целовать. На шаурму пущу! – последнее он крикнул в комнату. – Ладно, давай хотя бы Люську в переноску. Я взял стоявшую на полу зеленую клетку и поставил на стул. Андрей засюсюкал: — Красавица моя. М, смотри какая красотка. М… морда какая. — Красивая Люся. — А? Не-е-е, не Люся, — Андрей наклонился и аккуратно засунул кошку в переноску. – Это я ее так называю, потому что… ну потому что хочется. Знаешь, называть так, а не Серафимой. А Серафимой назвала сестра… — А как зовут кота? — Маркиз. Я ожидал продолжения. Что-то вроде «но я зову его Придурок-Шерстеблёв, потому что он вечно блюет своей шерстью, а придурком просто так». Андрей такого не сказал, встал напротив и задумался. Я облизнул губы и от нечего делать поинтересовался: — Вы их разводите? — Пф, они кастрированные. Я почувствовал, как на лицо налезло глупое выражение. — А что за порода? — Сибирская. Гордая сибирская порода. Я разве не показывал тебе их фотографии когда-то? Андрей взял вторую переноску и пошел в гостиную за Маркизом. Тот лежал на столе и катал лапой ручку. Он был ленивый и очень большой, а от шерсти выглядел и того толще. — Вот точно говорю, или нагадил, или еще что сделает назло, — с этими словами Андрей взял кота и, пока я держал переноску с открытой дверцей в вертикальном положении, просовывал извивающегося кошачьего червя внутрь. — Он всегда такой? — Да-а… С самого рождения. Злой, долго привыкает к людям … — Весь в тебя? Фраза прозвучал неловко. Андрей посмотрел на меня из-под ресниц и поджал губы. Я мысленно запаниковал, задумался, не звучало ли это чересчур… самонадеянно. Я не выглядел придурком? Скорее всего, выглядел, но, может, это не было так сильно заметно, как обычно?.. — Нет блин, весь в тебя. Мне давно надо было признаться. Да, я изменил тебе с соседом. Но ты так мало уделял мне внимания, что я не знал, как быть. В наших отношениях что-то случилось, когда ты поменял работу и завел секретаршу. Кто она для тебя, просто друг или что-то большее? — Что-то большее, — улыбнулся я. — Ладно, Дима, прекращай, я шучу. Я опустил взгляд и отвернулся. Кот в клетке выглядел недобро. Маленькая мохнатая гарпия с длинными клыками. Андрей взял с пола бренчащий шарик и засунул к Маркизу. — На, поиграйся. Дурак. Потом он повел меня в свою комнату, открыл прикроватную тумбочку и выложил передо мной шоколадные батончики, чтобы я угощался. Он сказал, что специально перед моим приходом раскидал по шкафам вещи, чтоб они не путались под ногами, и я мог нормально ходить. Он усадил меня на кровать, а сам разлегся в своем шикарном вращающемся стуле из мягкой кожи. Я сказал, что у меня дома только табуретка. — Ты угараешь? – посмеялся Андрей. — Нет, клянусь. И еще круглый коврик на ней, знаешь, как плетеный ковер. До прихода его мамы с сестрой мы хохотали над всем, что было в пределах досягаемости. Его тематические статуэтки на столе, раскиданные тетради, мусор по углам, обклеенный ноутбук с заедающими клавишами, — по всему прошлись. Андрей даже показал мне свой «самый главный секрет» — простыню с детским принтом, на которой спал. «Готов окунуть тебя в мой морской мир» — сказал он. Я впервые увидел младшую сестру Андрея. В чем-то они были похожи, но, будь я человеком со стороны, ни за что бы не подумал, что они связаны. Лицо девочки было круглым, аккуратным, глаза узкие, куртка красного цвета. Снегирь – пришло мне на ум, когда я вспомнил свои мысли об Андрее в прошлом. Мы с ней не разговаривали, только посмотрели с разных концов коридора. Возможно, потом она будет рассказывать потомкам, как какой-то придурок, которого она видела один раз в жизни, сделал ее брату непристойное предложение прямо на выпускном, и «поэтому, дети, ваш дядя с тех пор лежит в психиатрической больнице с нервным срывом». С мамой Андрея мы мило обменялись вежливыми фразами о самочувствии, ближайших планах и взаимных комплиментах. Потом мы взяли кошек, отнесли их в машину, пристегнули ремнями переноски, будто это были минимум премьер-министры, и они уехали. Я посмотрел на Андрея и спросил: — А что дальше будет на этом «семейном мероприятии»? То, почему мы не поехали, сперва было для меня неожиданностью, и теперь я ждал от Андрея объяснений. — Лучшее семейное мероприятие то, где нет семьи. Пошли домой, мне холодно. И мы вернулись в его квартиру. Андрей дал мне вешалку для куртки, а сам кинул свои вещи прямо на пол. Он жестом позвал меня идти за ним в гостиную, где упал на светлый диван, закинув ноги на пуфик перед ним. Он потянулся за стоящим на подставке ноутбуком и похлопал рядом с собой. Ноутбук был помятый, с грязным корпусом и разбитым в углу экраном. Андрей шмыгнул носом и ткнул меня в бок. — Научился ставить пароли в соцсетях, нет? Я улыбнулся, хотя что-то в его словах кольнуло сердце. — И базу Пентагона взломаю, если надо будет. — Верю. Мы недавно писали пробник, и как-то что-то у меня с этим не получается. Дима, скажи, что мне делать? — Я не знаю. Смириться? — Точно, — Андрей открыл браузер и начал переходить между вкладками. – А у тебя как дела? — По пробникам? Ну по сумме 230 набираю. Андрей посмотрел на меня, открыв рот. — Я никогда в тебе не сомневался. Когда станешь начальником Газпрома, не забудь, что я тебе это сказал. — Я итак не собирался ее забывать, — честно признался я и спросил, глядя, как курсор бешено прыгает по страницам: — Что ты делаешь? — Да так… Андрей закрыл все страницы и открыл рабочий экран. Он положил руки на клавиатуру и затарабанил по ней пальцами. Метод слепой печати, точно. Он говорил, что учится этому. Кажется, у него получается. — Мне кажется, или весь мир рушится? – внезапно спросил Андрей меня, не поворачивая головы. – Как-то резко стало тяжело, да? — Наверное, — сказал я, хотя, наоборот, в последнее время я чувствовал себя окрыленным, и во мне бушевала надежда на то, что всё станет только лучше. – Хотелось бы заснуть и проснуться, когда всего этого уже не будет. — Вот! Да! Это как раз то, что я хотел сказать. В воздухе повисло напряжение недосказанности, я это чувствовал, и Андрей это чувствовал. Подобные мысли настигали меня в измученном нервном состоянии перед сном, когда я закрывал глаза и говорил себе, что рано или поздно это закончится, надо только переждать. Гостиная была просторная и хорошо обставленная: диван, большой телевизор, массивные стеллажи. Все как положено. Я встал и начал разглядывать то, что было расставлено в шкафу на полках. Сверху имитация специй в прозрачных банках, ракушки, фотографии неизвестных людей, фотография Андрея в детстве где-то на море. Ряд игрушек из киндер-сюрприза, весь пыльный. За стеклом чашки и блюдца из одного набора, стаканы с канцелярией, на боку детские наклейки. Я протянул руку и взял фигурку пингвина. — Эй, а у меня была такая же, — сказал я, пытаясь разбавить напряжение. — Пингвин-физручка? – Андрей подошел и взял ее у меня из рук. – Моя любимая. Вот этот мелкий пингвин еще прикольный. Вот эти двое с шампанским. Бегемотов еще посмотри. — Ага, вот этот в гавайской рубашке был, повар, моряк. Блин дельфины, точно. Я вообще про них забыл. Подожди-ка, а это что? – я достал из угла маленький компьютер. – Блин, это же самая крутая штука! У меня в детстве была бойня за неё. — О да! – Андрей открыл отсек, где менялось лицо. — Это ты тот самый человек, который ей хвастался? — Хех, ну было такое. Знал бы ты, сколько раз я ее «терял» и находил в чужих карманах. Что за странные люди меня окружали. — Пф. Маленькие невоспитанные дети. — Надавать бы им ремнём. Мы поставили фигурки обратно, и я посмотрел на Андрея. На его лице лежала тень блаженства. Он был как обычно растрепанный и неаккуратный. Хотя я поймал себя на мысли, что, будь он сейчас одет с иголочки, я бы расстроился. Мне было так хорошо рядом с ним в эту минуту, в этой залитой светом гостиной, что мне не хотелось, чтобы время двигалось. — Как твои друзья? – спросил Андрей, возвращаясь на диван. – У них все так же плохо? — Даже не знаю, — признался я. – Мне кажется, что все… действительно плохо. Я, знаешь, даже чувствую, что зря волнуюсь, потому что это будто заботит только меня. Они не выглядят взволнованными и испуганными. В начале, конечно, было ужасно, а теперь они вообще ничем не делятся со мной. — Да уж, ситуация отвратительная. Даже не представляю, и представлять не хочу. Каким надо быть, чтоб не нарваться на конфликт с обществом, скажи мне, Дима? – он проникновенно заглянул мне в глаза, положив руки на плечи. Встряхнул: — Ну скажи мне, образец старшеклассника. Я усмехнулся, чувствуя опустошение в душе. — Образец? Да я только и делаю в последнее время, что рушу все, что строил все свои сознательные годы. Я все потерял. Друзей, школу. Сейчас походу еще и семьи лишусь, и сна, и отдыха. И единственную родственную душу, возможно. — Я тоже все проебал, — тяжело выдохнул Андрей и положил голову на руки. Какое-то чувство осознания заставило тело вздрогнуть. Я вдруг осознал, что никогда не видел за Андреем его проблемы, и теперь, когда он так сокрушенно произнес свою фразу, я снова почувствовал себя виноватым. Я так и сказал: — Прости. Прости, что забыл про тебя. — Ты забыл про меня? – гнусавый голос донесся из-за сцепленных рук. – Я сам рад забыть себя. Такое ничтожество еще надо поискать, — я собирался сказать, что не согласен с ним, но он резко схватил мой локоть и продолжил: — Представь, какого вбухивать все свое время и деньги в одного идиота, надеяться, пинать его, а потом узнать, что он даже не пытался, да к тому же всё проебал. Я этот идиот, если ты еще не понял. Ладно академическая запущенность, ладно характер говняный, ладно я вечно психую, это только мои проблемы. Но вот так взять и подставить, это каким куском дерьма надо быть? Я осторожно коснулся его плеча. — Так я ведь тоже такой же… кусок дерьма, — получилось нескладно и мало воодушевляющее. – Будем мы с тобой вдвоем родительским разочарованием. — Да ты хотя бы был умный, приличный и послушный. До недавнего времени. У тебя запоздалый переходный возраст, ты скоро это переживешь и помиришься с родителями. А я всегда был таким неблагодарным, таким заносчивым. Ты думаешь, я этого не понимаю? Я все понимаю. И я… слушай, мне давно надо было извиниться. За то, что я делал и говорил. Меня бесило, что меня засунули туда к этим заучкам, что мне приходится все это делать. Я никого не различал между собой, что один, что другой. Потом история с телефоном. Я вообще запомнил тебя только в тот момент, когда мы начали сидеть вместе. Я не знаю, как ты терпел меня, зачем терпел. Зачем ты меня терпел? Андрей встал с дивана, скинув мою руку со своего плеча, и пошел к окну. Он взял бельевую прищепку, которая лежала в горшке, и начал мучать ее, подбрасывая и разбирая. — Я чувствовал себя виноватым, — признался я. – Мне не стоило идти на поводу. К тому же, я ничего никому не сказал, а зарыл голову в песок, потому что, как ты бы выразился, был ссыклом. — А сейчас бы сказал? — Конечно. Я тоже встал и замер, потому что не знал, как быть. — И мне не жаль, что я перестал быть образцом, что начал с тобой общаться и твоими друзьями. Мне же ничего другого не оставалось, кроме как тухнуть в своей коробке. Где бы я еще нашел такую веселую разномастную компанию? Которая еще берет меня «по акции пятый бесплатно». Андрей усмехнулся и посмотрел на меня исподлобья. — Я тоже об этом не жалею, — признался он. – Если твои родители спросят, с чего ты стал таким дурным, смело показывай на меня. И нет, — Андрей поднял руку, видя, что я хотел возразить. – Не недооценивай мое внимание. Я заразил тебя, и нечего тут спорить. — Хорошо, — я улыбнулся и подошел к нему, зачем-то забирая прищепку из рук, но я не понимал, что теперь с ней делать. Я просто смотрел на неё и думал о чем-то далеком. — Надеюсь, жизнь когда-то снова сведет нас, — внезапно сказал Андрей. Я посмотрел на него с грустной ухмылкой. — Не будь таким пессимистичным. Я буду приезжать на каникулы, специально для тебя и твоих друзей. — Если я тут буду. Я посмотрел на Андрея в упор и внезапно понял, что он не шутит. Его слова в очередной раз ударили по моему сердце, и я почувствовал, как что-то разбилось внутри, ухнуло, и руки похолодели. Андрей печально улыбнулся и опустил взгляд. — Я изначально хотел уйти после девятого, чтобы работать. Жуть как люблю деньги. Но мама сказала, что, если я не пойду в десятый, то должен буду уйти из дома окончательно. Я посмотрел на зарплаты, на аренду за съем и дал заднюю. Уж не знаю, почему я так повел себя, может, реально надо было уйти. Валялся бы сейчас где-нибудь под забором, но хоть родительских денег на себя не вытягивал. Питание, репетиторы, сам понимаешь. Поэтому и учиться вообще не хотел, не понимал смысла. У меня были знакомые постарше, которые и выпустились, и вышку получили, я на них смотрел и думал, а зачем вообще все это надо? Я с таким же успехом пойду работать маляром, и буду получать ту же сумму. Зато сразу, а не через пять-шесть лет. В общем, все ждал и ждал, пока это закончится. Вроде соглашался с мамой, на курсы ходил, по колледжам ездил, смотрел. А с тех пор, как ты сказал, что устраиваешься на работу и будешь уезжать, я подумал – а пропади оно все пропадом. Все вокруг движутся, ты осуществляешь мою мечту, а я тухну без планов. Тоже, кстати, как ты говорил, варюсь в собственном дерьме вместо того, чтобы что-то делать. И я решил, что ладно, сдам эти экзамены хоть как-то, а потом пойду работать. Или в армию, если призовут, а меня скорее всего и призовут. Хотя, может, получиться откосить. Поеду на север работать вахтами, неважно что делать, буду выпадать из жизни на месяц, на два. Деньги заработаю, а это главное. Родителей больше не напрягать. В общем, я тоже для себя это решил. Я ошеломленно, с обреченным в сердце чувством смотрел на него. Положение оказалось таким шатким и неровным. Я думал, что у меня полно времени на размышления, что ко всему можно подготовиться. — Сдам экзамены и сразу уеду, — сказал Андрей. – Аттестат потом кто-нибудь заберет. Кстати, Дима, заберешь мой аттестат? Мне не удалось ответить на этот вопрос. В голове поселилась тяжесть, а тело наполнило чувство невесомости. — Это ведь не значит, что мы прекратим общение? – спросил я, а потом вспомнил резко что-то, и пошел прямо к нему. – Скажи, ты ведь не пропадешь из моей жизни? Лицо Андрея почему-то осунулось, глаза задрожали, и он положил руку на подоконник. Его корпус качнулся, и я услышал тихое: — Мне самому хочется пропасть из своей жизни. — Нет, пожалуйста, — умолял я. Что-то громко загудело на улице, Андрей повернул на звук голову, и я испугался, что он снова попытается перевести тему, поэтому я встал вплотную к нему. Андрей удивился, но ничего не сказал. Я подумал, что это может быть наш последний разговор, что в моих планах большой риск. И, пусть это было нелогично и безосновательно, но я боялся, что в другой раз у нас не получится быть настолько наедине и настолько открыто друг к другу, поэтому я взял его лицо ладонями, действуя по наитию. Андрей посмотрел на меня обреченно и улыбнулся уголком губ. — Что там про борьбу с обществом, Руденко? — он не двигался, руки висели вдоль тела, глаза медленно моргали. – Прекрати, ты не заешь, что делаешь. — Но ты так нравишься мне, — выдохнул я обреченно, заглядывая в его живые глаза, на дне которых плескалось обожание, — Я не хочу, чтобы ты покидал меня, пожалуйста. Я люблю тебя, давно. Андрей опять издал смешок и отвел взгляд. — Знаю. — Да? – удивился я, зарываясь пальцами в чужие жесткие волосы. – И тебя это не волнует? Ты не хочешь ударить меня? — Конечно, нет. Я бы ни за что не навредил тебе, никогда, — голос сошел на шепот. Я давал ему возможность оттолкнуть меня, ловил каждое движения, боясь увидеть протест, но Андрей просто стоял и смотрел в пустоту растерянным, слегка взбудораженным взглядом. Думая, что имею право, я наклонился к нему и невесомо прикоснулся губами к щеке. Он прикрыл глаза, хмуря брови и аккуратно, еле заметно улыбаясь. — Почему ты не сказал? Я тоже тебе нравлюсь, да? — Не делай поспешных выводов, — уходил от темы Андрей, все еще не открывая глаза. Я продолжил целовать ему веки. – Мало тебе проблем в жизни, хочешь еще одну? Подумай, что скажет вся твоя высокоморальная родня? — Мне не так страшно снова их разочаровать. — А что ты будешь делать, когда какой-нибудь конченый идиот сольет в сеть твои переписки? — С этим можно разобраться. Я почувствовал, как Андрей положил свою руку поверх моей ладони и сжал её. — Если ты против, я уйду. Но хочу, чтоб ты знал: я благодарен тебе за все, — произнес я и замер на несколько секунд. В комнате было слышно тиканье настенных часов, шум батареи и сбивчивое двойное дыхание. Предполагая, что имею на это право, я опустил голову и медленно коснулся чужих губ своими. Это было странно, неестественно, в этом было мало смысла, но с души упал камень. Мне хотелось сказать «ответь мне», но я не имел права указывать. И все же Андрей поднял вторую руку и обнял меня со спины. Его голова пошевелилась, губы ожили. Он с наскоком, в привычной дерзкой манере начал целовать меня, горячо дышал, напирал. Он сам переложил мои руки ему на спину, чтоб было удобнее стоять, схватил меня за волосы, и притом болезненно сжимал их в руках, а еще довольный прикусил мне верхнюю губу, не испытывая при этом, конечно, никаких угрызений совести. Сколько жизни было в нем? Мне бы за долгие годы не удалось накопить столько.***
Наконец, в школе закончились уроки, и все разбежались по домам и репетиторам готовиться к экзаменам. Воздух был свежий и теплый, я очень много гулял по окрестностям. Мои друзья выходили на связь реже, то отвечая на мои сообщения спустя долгое время, то вовсе игнорируя их. Мне звонила мама и спрашивала, как мое здоровье. Диалоги с ней выходили натянутые и напряженные. Я помнил о разговоре тогда, зимой, и мне вообще не хотелось брать трубку. Однажды написал брат: «Поссорился с родителями?» — «Да, есть такое» «Понимаю, но сильно с этим не играй. Я и тебя, и их люблю. Им сказал, чтоб они на тебя не давили, а тебя прошу не расстраивать их, хотя бы маму». — «Я ничего предосудительного не делаю. Специально расстраивать не хочу». «Ясно» Это был короткий и емкий диалог, впоследствии была парочка похожих. Что я мог сказать? От меня будто ждали извинений, но я был не в той стадии отчаяния, чтобы признавать свои ошибки. Однажды я прогуливался по улицам, перебирая в голове законы Ньютона, когда заметил около пекарни Алису. У нее в руках были сахарные булочки. — Привет, — улыбнулся я. – Подождешь меня? Мне хотелось разобраться с покупкой хлеба быстрее, но в очереди передо мной человеку крайне захотелось узнать, с какой фабрики была глазурь на пончиках. Когда он начал просить лицензию магазина и лист проведения дезинсекции, я вышел из набежавшей очереди и пошел к Алисе. Мы вышли и заболтали о чем-то своем. Вскоре разговор застопорился. — Правда хочешь уехать? – спросила она меня спустя минуту молчания. — Мечтаю. — Ну и трус, — вырвалось у нее. Я опешил и посмотрел на ее недовольное, вызывающее лицо. Может, прав был Федук, злясь на Алису? Она всегда была такой глыбой по отношению к другим? И с каких пор я стал этим самым «другим»? — А ты агрессивная язва, — ответил я. – Можно поспокойнее? — Ты бежишь от проблем. Всегда так. Почему ты такой мягкотелый, почему? Я пожал плечами: — Уж какой есть, простите, — мне не хотелось пускаться в рассуждения о том, что я на самом деле не мягкотелый, было в этом что-то унизительное. – Я просто не могу по-другому. Ты злишься, что я… бросил вас? Алиса сощурилась. — Я уже говорила тебе: нет. — А я сомневаюсь, что ты говоришь правду. — Что, сомневаешься? Ну тогда да, я скажу тебе: ты как страус, спрятал голову в песок, и ничего тебя не касается. Сожаление опустилось на мое сердце. — Жалко смотреть на то, как распадается дружба. — Да, очень жалко. Это был наш последний разговор. Мне правда было очень жаль. Жаль, что я назвал Алису грубой, что отдалился от неё, что не смог ей помочь. С другой стороны, она не просила меня о помощи, а то добро, которое я пытался ей причинить, оказалось во вред. Я смотрел на то, как удаляется её фигура вдали. Я не сдержался и выкрикнул: «Прости!». Не знаю, услышала она или нет.***
Мне очень повезло. Немного человек может похвастаться тем, что нашли взаимную любовь, пусть шаткую и подростковую. Стоит ли повторяться, что о своем признании я не пожалел. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но своей радостью я ни с кем не мог поделиться. Расскажу дяде – начнутся вопросы про кто, где, из какой семьи. Уж они умеют проводить расследования в обход меня и точно узнают правду. А говорить Алисе, что я счастлив, будучи такой же, как она, было невозможно. В конце концов, у каждого есть право на секреты. Думаю, не стоит уточнять, что в преддверие экзаменов, когда кончились уроки, я без стеснения бегал к Андрею. Я был аккуратный, а Андрей как обычно. — Нет, они не знают, — говорил он про своих друзей. – Но на нас итак клеймо «крепкой мужской дружбы», так что забей. Поэтому, сидя на скамейке он опирался на меня плечом. Как-то раз мы с его компанией, собравшись на утином озере, кидали хлеб в воду. Было солнечно и очень красиво. Себастьянов рассказывал о том, как писал экзамен по информатике. — Зачем делать в школах такие запутанные коридоры? – удивлялся он. – Ещё и облапали на входе. — Тебе понравилось? – спросила Екатерина. — Да, очень. ЕГЭ забрало у меня нервы, силы и девственность. Андрей показал на утку с ослепительно изумрудной шеей. — Ты посмотри какой деловой самец, плывет весь такой важный. Этот самый самец, заплыв на камыши к бурой утке, внезапно запрыгнул на неё и начал трясти крыльями. — Блять, — выдохнул Андрей и обменялся взглядами с Себастьяновым. – Весна вроде кончилась. Все неловко улыбнулись. Вечером стало прохладно, и мы разошлись. Я совершенно случайно разошёлся к Андрею в квартиру. Рассматривая фигурки в его комнате, я опустил голову на раскиданные по столу школьные тетради. Андрей собирался идти сжигать их вместе со своими одноклассниками. Я, естественно, тоже был приглашен на этот праздник. Вдруг он встал рядом, и его тень легла на меня. Он обхватил меня за плечи и притянул голову к своему животу. — Тебе что, тактильного контакта не хватает? – посмеялся я. — Может быть, — и вдруг выпалил, будто обыденное: — Давай завтра займемся сексом. Я подавился воздухом и не знал, что сказать. Прошло достаточно времени, чтобы пауза стала неловкой. — Тебя на эту мысль навели утки? Андрей опустил руки и отошел к балконной двери, посматривая в мою сторону с ожиданием. Я поерзал на стуле, выпрямился и сказал: — Ну давай… Где? — Здесь. Родителей и сестры не будет. Или они завалятся в самый важный момент. Я неловко посмеялся, но потом мысли сами собой пришли в порядок, и день продолжился, будто ничего не произошло. Андрей собрал свои тетради, и мы пошли за гаражи. Кто-то притащил мангал, развел угли и уже набрасывал туда свою макулатуру. Некто с размаху, так, что в воздух поднялся уголь, кинул учебник по геометрии, а потом резко вспомнил, что прятал там заначку. На следующий день к утиному пруду подошел не Дмитрий Руденко, а настоящий фант, надушенный, напомаженный, в свежих носках. Я думал, надо ли что-то принести в подарок, цветы, конфеты. Все же Андрей не девушка, как это будет? Унизительно? К счастью, Андрей ничего не сказал, был такой же задумчивый. Пару минут мы постоял у пруда, изучая уток-самцов, потом он мазнул рукой по моей ладони и сказал: «Пошли». Я пытался улыбаться, хотя сильно нервничал. Дома на кухне выпили чай, слегка расслабились. Я еще раз задумчиво посмотрел на Андрея, тот на меня. Невысказанный вопрос завис в воздухе. — Необязательно же сегодня, — сказал я. — Но и на потом откладывать необязательно. — Согласен. Я если что… как ты скажешь. — Да давай, — Андрей скинул чашки в раковину и пошел в свою комнату. Я помыл руки и пришел к нему. Андрей сидел на диване, закинув ногу на ногу, и расстегивал рубашку. Увидев меня, он похлопал рядом с собой. Я сел и положил руки на колени. Его тело было… молодым. Даже не знаю, как еще выразить свои мысли, чтобы не вдаваться в подробности описания только вышедшего из подросткового возраста молодого человека. Так или иначе, Андрей кинул рубашку в дальний угол, где лежала остальная мятая одежда и поднял мою футболку над головой, чтоб снять. Я его поцеловал, вполне спокойно. Как обычно. И, как обычно, спустя пару минут что-то щелкнуло, Андрей одичал и пустил в ход зубы. Мы практиковали такое и раньше, только в одежде и в другом контексте. Теперь, наверное, мне можно было потрогать его кожу на плечах, ключицах, животе. Он дернулся от щекотки и фыркнул. — Блять, тесно, — пожаловался он, оторвавшись. – Надо разложить диван. На улице было довольно жарко, но тут, за желтыми шторами, стояла уютная прохлада. Диван был мягкий. Мы легли туда и продолжили целоваться, блуждая руками по местам, которые раньше не трогали. Расстояние между телами становилось меньше. Андрей выдвинул предложение раздеться полностью, я согласился. Впервые увидел чужие половые органы, одновременно похожие, одновременно нет, на собственные. Рука как-то сама легла и погладила. Плоть мягкая, не вставшая, над головкой трубочка из кожи, внизу жёсткие, но короткие волосы цвета чуть темнее, чем на голове. Потом мы довольно долго катались в том, что я бы назвал «клубок из рук и ног». Я лежал на нем, он лежал на мне. — Блядь, вставай, — сказал он внезапно, и я удивился. Потом сообразил, что он говорил это собственному члену, который оставался полумягким. — Почему у тебя уже встал, а у меня нет? – пожаловался он, раскрасневшись и смотря куда-то сквозь меня. В процессе он массировал его рукой, сначала спокойно, потом резче, но не получалось. — Спасибо за комплимент, — неловко улыбнулся он. – И прости. Это не то, что ты думаешь. Я хочу, очень хочу. — Все нормально, — тяжело выдохнул я каким-то севшим голосом. К своему стыду, несмотря на то, что на кухне я говорил о необязательности секса сегодня, теперь мне хотелось продолжать. И мысль о том, что придется остановиться, вызывала отчаяние. Мне слишком понравилось держаться за чужое тело. И в моих интересах было сделать все, чтобы у Андрея наконец встал, как бы странно это ни звучало. Я сказал: — Все нормально, ляг на спину. Я стал целовать его в шею, плечи, за ухом, гладил все, до чего мог дотянуться. Не знал, что еще сделать. Андрей придерживал член за основание и тяжело дышал. Я облизал ладонь и положил над чужой рукой, под головкой. Стал «помогать». К моему большому извращенному счастью, всё получилось. «Кожаная трубочка» распрямилась. Дальше все пошло гладко. Из-за охватившего жара мы старались делать как можно меньше движений и лежали рядом. Нога Андрея упала мне на бедро, волосы защекотали пах. Руки трогали то свой, то чужой член, я не помню, от чего кончил. Андрей сделал это, отвернув лицо в противоположную сторону и сцепив зубы. В нем угадывался пубертатный подросток, привыкший удовлетворяться тайно и тихо в своем углу, пока другие спят. Я посмотрел на Андрея, испытывая новое распирающее чувство влюбленности. Ему тоже было хорошо. Беспорядок его не волновал. Я первый совсем не-по-джентельменски голышом убежал в ванную. — Уф, страшно, — сказал я, вернувшись. Андрей уже одевался. – Сейчас бы твоя мама вернулась, увидела бы меня. Вот стыд. — Пха-ха, хотел бы я видеть ее лицо. — А я нет. — Ну сказали бы, что разделись от жары. И случайно друг другу подрочили. Это был хороший день. Я надел только штаны, потому что Андрею захотелось рассмотреть мои родинки на плече. Там их было много. Он назвал их «Созвездием книги», отдавая дань уважения моей учености. А потом неожиданно мы повторили то, что сделали раньше. Да, определенно хороший день. Я ушел от Андрея, когда вернулась его мама. Совсем не потому что больше не мог обжиматься с её сыном. Андрей махал мне с балкона ещё очень долго. Вернувшись домой, я не обнаружил тётю. Дядя спал в своей комнате, похрапывая. На всякий случай я потрогал его пульс. Всё нормально. Я пошел на кухню, достал графин, настругал туда лимоны с мятой и залил газировкой. В морозилке нашёл лед. Самое то в жаркий день. Я достал телефон, впервые с утра, так как был занят более важными делами. Игривое настроение не покидало меня, и мне хотелось написать Андрею что-то скрабезное. Но когда я увидел череду звонков и сообщений от мамы, в которых она просила меня перезвонить ей, то я очень удивился и сразу же набрал номер. Она очень быстро ответила и сказала: «Дима, ты слышал, что случилось?». Я не знал, о чем речь, нахмурился и переспросил у мамы, что она имеет ввиду, и когда она стала рассказывать, когда я услышал все, графин выпал из моих рук.
