Anathema

Телефон зазвонил в пять утра. Звук — резкий, вибрирующий, невыносимый — ворвался в сон. Илья еще не успел открыть глаза, а уже ненавидел этот звонок всей душой, потому что прекрасно знал на своем опыте: хорошие новости не приходят в пять утра. Хорошие новости имеют наглость дожидаться хотя бы восьми, а лучше — десяти, когда организм готов готов с ними взаимодействовать, когда первая чашка кофе уже выпита и мир обрел очертания, а не плыл мутными пятнами. Телефон продолжал надрываться на тумбочке, богомерзким образом вибрируя и опасно медленно сползая к краю. Илья вслепую шарил рукой по поверхности, не желая выныривать из сна окончательно в надежде на спам-звонок, смахнул стакан с водой. Тот с глухим стуком упал на пол, хорошо хоть ковер мягкий, поэтому единственным последствием стало лишь мокрое пятно на мягком сером ворсе. Впрочем, Илья осознал все это это лишь краем сознания, как нечто далекое и неважное. Пальцы наконец нащупали телефон, но все равно едва сжались, оставаясь расслабленными ото сна. — Осипов, — выдавил он. Голос сел окончательно. Пришлось откашляться, и от этого горло саднило еще сильнее. Вчера они с Нико перебрали виски, отмечая закрытие того дурацкого и кошмарно затянутого дела с наркопритоном. Илья помнил, как Нико рассказывал про свою горячо любимую девушку, которой собирался в скором времени сделать предложение, даже звал Илью с собой за компанию в шоппинг-тур по всем лучшим ювелирным города, потому что — вот это Илья помнил преступно хорошо, — “Моя Сара заслуживает только лучшего!” Помнил, как таксист так лихо вез его домой под мелкий дождь, что искренне хотелось достать удостоверение, ткнуть в самое лицо и потребовать везти хрупкий груз аккуратнее. Капли в тот момент стекали по стеклу, искажая желтые огни фонарей, и Илья на них отвлекся от мыслей про нерадивых таксистов, у которых из опыта вождения разве что членом по губам барана... Дальше — провал. Одежда, в которой он сейчас лежал, была вчерашней, и от нее неприятно пахло смесью виски и пота. — Илья Вячеславович, извините, что бужу, — голос дежурного был напряженным, с той особенной ноткой, которая бывает, когда случается что-то по-настоящему паршивое, настолько, что того, кому придется сообщать новость, выбирали жребием. — Труп в лесопарке, на окраине у старого карьера. Вас просят приехать прямо сейчас. Илья резко сел на кровати, но тут же пожалел, что не уехал домой пораньше. Движение далось с трудом — тело было ватным, непослушным, налитым свинцом. Он потер переносицу, пытаясь сосредоточиться, вернуть четкость зрения, и посмотрел в окно. Декоративный тюль — парень сморщился, осознавая, что снова не задернул шторы, и это с его-то работой, благодаря которой он прекрасно знал, чем подобное чревато, — ничуть не скрывал бледный желтоватый свет уличного фонаря, который рисовал на полу длинную полосу, пересекающую брошенные джинсы, а потом полз по стене наверх. — Вызовите патруль, пусть оцепят. Я буду через... — Там уже оцепление, — перебил дежурный. Голос его дрогнул. — Но погибший… Илья Вячеславович, погибший — Михаил Семенович Гурский. Заместитель начальника городского управления по вопросам... Ну, вы поняли. Илья замер. В комнате было тихо  — только холодильник гудел на кухне да звон в ушах мешал мыслям. Потом разом все исчезло, будто он внезапно погрузился в вакуум. Гурский. Тот самый Гурский, чья фотография висела на доске почета в главном управлении — солидный мужчина в строгом костюме, с правильным, чуть надменным лицом. Тот самый Гурский, о котором ходили слухи, что он пойдет на повышение в областной центр уже к осени. — Понял, — сказал Илья коротко. — Еду. Он бросил телефон на кровать и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в стену. В голове было пусто и звонко, как в пересохшем колодце, куда бросили камень, но звука падения так и не дождались. Потом организм включил режим автопилота. Илья встал, пошатнулся. Выругался сквозь зубы от поплывшей куда-то влево комнаты, но, стряхнув наваждение, уверенным шагом направился к ванной. Свет включать не хотелось. Голубые глаза, и без того нехорошо переносящие яркий свет, сейчас бы точно начали кровоточить. Осипов тихонечко взмолился, чтобы в шкафу все еще стояли увлажняющие капли. В лицо просто плеснул ледяной водой — раз, другой, третий. Вода стекала по шее за воротник футболки, но Илья не обращал внимания. Он поднял голову и в полутьме посмотрел на себя в зеркало. Хотелось спать. Или кофе. Или спать, кофе и таблетку от головы. — “Воистину синие круги под глазами прекрасно оттеняют твои васильковые глаза, любовь моя!” — спародировал Илья и поморщился от звука своего же голоса, отраженного от мрамора. Устало вздохнул, причесывая светлые волосы смоченной расческой. — Нико опять ржать будет.   Он натянул брюки из плотной ткани, влез в черную водолазку, тут же облепившую его по фигуре. Устало посмотрел на упавший стакан. Да и бог с ним, пусть лежит. В прихожей нашел куртку, ключи от машины, удостоверение.  Слетел по лестнице все семнадцать этажей вниз пешком, чтобы разогнать кровь, на ходу застегнул куртку. Улица встретила приятной, разве что слегка еще морозной, свежестью. Чистый воздух, квартира в хорошем районе, а все равно нигде тебе нет спокойствия с такой работой.  Серебристый Лексус завелся с полтычка — двигатель мягко заурчал, оживая, и салон наполнился светом приборной панели. Илья прогрел машину минуту, не больше, едва ли у него вообще было время на это все, когда где-то там валялся труп Гурского, и вырулил со двора. Стрелка спидометра быстро поползла вверх — пустые утренние улицы позволяли не обращать внимания на знаки, а чудесная магия государственных номеров всегда работала безотказно. Город спал. Окна домов были темными, только кое-где горел свет в круглосуточных магазинах или на заправках. Светофоры стабильно мигали желтым, и Илья проскакивал перекрестки один за другим, не сбавляя скорости. За стеклом проплывали знакомые с детства ухоженные улицы — вот гимназия, где он учился, вот парк, где он впервые поцеловал девушку, вот его любимый кинотеатр. Все это было привычным, обыденным, почти скучным. А где-то там, на окраине, у старого карьера, лежал мертвый человек. Не просто человек — Гурский. Замначальника управления. Когда умирают такие люди, перестают спать все, потому что нет хуже причины для бессонницы, чем ненавистная всеми бюрократия. Илья сжал руль крепче. Кожаный чехол приятно холодил ладони. Мысли путались. Он пытался представить, что могло случиться. Несчастный случай? Сердечный приступ? Гурскому было около пятидесяти, вроде бы здоровый мужик, но мало ли. Инфаркты никого не спрашивают. Может, просто шел, упал, ударился головой… Хотелось надеяться. Но внутренний голос, тот самый, который проявил себя с лучшей стороны за годы работы, говорил: нет. Если бы это был несчастный случай, тебя бы не стали дергать в пять утра. Если бы это был несчастный случай, дежурный не сказал бы “просят приехать прямо сейчас” таким напряженным голосом. Что-то было не так. Что-то было очень не так. В лесопарк Илья въехал через золотые полчаса. Асфальт кончился сразу за поворотом — дальше шла лишь грунтовка, разбитая тяжелыми машинами до состояния стиральной доски. Лексус жалобно скрипнул подвеской, когда передние колеса провалились в очередную яму. Илья выругался и сбросил скорость до минимальной, объезжая особо глубокие рытвины по траве. Трава была мокрой от росы, стегала по днищу, оставляя на хромированных деталях темные разводы. Запахло сыростью, прелой листвой и тиной — где-то рядом был карьер, и вода в нем, наверное, цвела все лето. Оцепление Илья увидел издалека — две патрульные машины стояли поперек дороги, мигалки отбрасывали синие вспышки на мокрые стволы деревьев. Свет в этом месте был странный — предрассветный, серый, без теней, и от этого синие огни казались особенно яркими, почти ядовитыми. Илья припарковался на обочине, сунул удостоверение под стекло — пусть видят, что своя машина, — и пошел пешком. Ботинки сразу промокли — трава была выше щиколотки, роса тяжелая, холодная. Илья чувствовал, как вода просачивается сквозь кожу, пропитывает носки, и мысленно слезно попрощался с этой парой обуви. — Илья! Знакомый и несправедливо бодрый голос окликнул его справа. Нико стоял у багажника своей горячо любимой Ауди с, каким-то непостижимым чудом, абсолютно чистыми боками. Выглядел он отлично, словно это один лишь Илья засиделся в баре. Но, откровенно говоря, Осипов уже простил другу все грехи, потому что в руках он держал в руках два бумажных стаканчика. Пар от них поднимался в серый воздух тонкими струйками, а кофейный запах было слышно даже с такого расстояния. Нико улыбался. Улыбка у него была широкая, почти дурацкая, не соответствующая ни раннему часу, ни месту, ни обстоятельствам. Но Илья знал эту улыбку — Нико всегда так улыбался, когда хотел поддержать, когда хотел сказать: “Все будет нормально, я с тобой”. — Держи, — Нико протянул один стаканчик Илье. — Черный, без сахара. Ты таким только и спасаешься. Илья взял кофе с благодарностью, едва ли не с благоговением. Пальцы обхватили теплый картон, пар обжег лицо, и на мгновение показалось, что жизнь снова имеет смысл. Он сделал глоток — обжигающе горячий, горький, крепкий. По телу разлилось тепло. Да, с этим уже можно было работать. — Ты как здесь? — спросил Илья, чувствуя, как кофе пробивается сквозь утренний туман в голове. — Меня тоже подняли, — Нико пожал плечами, отхлебнул из своего стаканчика. На секунду благодушное выражение на лице сменилось раздражением. — Сказали, труп важной шишки. Сказали, лучшего коронера давайте. Ну я и приехал. — Лучшего коронера, — усмехнулся Илья. — А что? Скромность — это не про меня. Я талантливый, — Нико подмигнул. — И потом, я подумал, тебе понадобится кто-то, кому можно доверять, пока все эти... — он мотнул головой в сторону, где уже суетились люди в форме и штатском, наверняка даже не думая, что могут затоптать улики,  — ...будут путаться под ногами и лезть со своими невероятно ценными советами. Илья кивнул. Это была правда. Нико был хорошим коронером — одним из лучших, честно говоря, с кем ему доводилось работать. И, что важнее прочего, Нико как никто умел молчать, не задавать лишних вопросов и не лезть в душу во время работы. Просто делал свое дело. И делал его отлично. — Не знаю, какие высшие силы существуют, но сегодня нас проигнорировали абсолютно все, — сказал Илья и с откровенным нежеланием, которое он нарочито демонстрировал, двинулся вперед. Они прошли сквозь оцепление. Молодой патрульный у ленты — совсем пацан, едва-едва выпускник академии, — попытался проверить документы, но Илья только махнул рукой и показал удостоверение на ходу, едва сдерживая противное желание выплеснуть в лицо наглецу свой кофе. Но лишаться единственного, что удерживало его от желания убивать, было неразумно. К тому же, патрульный кивнул, чуть заметно сглотнул — нервничал, бедный. Для него это, наверное, первый труп, вот и переживает. Криминалисты уже работали. Яркие вспышки фотоаппаратов выхватывали из полумрака отдельные детали: мокрую, примятую траву, серый валун, поросший мхом, неестественно вывернутую руку. Кто-то ставил маркеры, кто-то просеивал землю вокруг, кто-то просто стоял и смотрел, дожидаясь указаний. Тело лежало на самом краю небольшого обрыва. Илья остановился в нескольких метрах, рассматривая картину целиком. Карьер здесь круто обрывался вниз — метров десять, не меньше. Внизу темнела стоячая мертвая вода, затянутая зеленым покровом. Казалось, еще немного — и труп соскользнет в этот мутный пруд, и ряска сомкнется над ним, скроет от глаз наблюдателей и случайных прохожих. Он лежал на самом краю, словно кто-то специально уложил его именно так. Голова была чуть повернута к воде, руки раскинуты, ноги вытянуты. Поза была неестественной, театральной — так лежат актеры на сцене, изображая трагическую смерть своего героя. Или так укладывают мертвых, когда хотят, чтобы их увидели именно такими. — Илья Вячеславович? Голос прозвучал справа и чуть сзади. Илья обернулся и увидел обычного гражданского, такой мимо пройдет и все, что ты о нем запомнишь — широкая красивая улыбка. Но сейчас лицо у него было бледным и встревоженным, и он постоянно оглядывался через плечо, будто искал кого-то. — Андрей Татаринович, — представился он, протягивая руку и тут же отдергивая, словно передумал. — Патрульный. Это я вызвал. Я обнаружил. Илья кивнул, внимательно разглядывая парня. Лет двадцать пять, не больше. Обыкновенная одежда, ничего необычного — разве что свободная футболка, точно не рассчитанная на прохладную погоду. По физической форме видно, не первый год на службе, потрясающие данные. Но вид — затравленный, руки слегка дрожали, а глаза продолжали бегать. — Вы при исполнении? — спросил Илья. — Почему без формы? — Я... Нет, — Андрей сглотнул, кадык дернулся. Он обхватил себя руками, слегка растирая замерзшую кожу и тряхнул головой, словно пытаясь привести хаотично разбросанные мысли в порядок. — Я не при исполнении. Гулял, увидел труп, сообщил. — Гуляли, — повторил Илья ровно. Голос прозвучал без интонаций, но Андрей почему-то снова поежился, чувствуя себя неуютно. — Ночью. В лесопарке. У карьера. — Да, — Андрей дернул головой, снова оглянулся, просканировав глазами многочисленных людей. Судя по количеству прибывших, руководство подняло все службы, что не сулило никому из них ничего хорошо, они просто будут друг другу мешаться, кто-то обязательно будет пытаться выслужиться. — Не спалось. Решил прогуляться. Врет. Илья знал эту ложь — не профессиональную, а любительскую, рожденную из отчаяния. Когда человек в панике бездумно выдает первое, что приходит в голову, и цепляется за это объяснение, как тонущий за соломинку. Врет, и сам понимает, что врет, но остановиться уже не может. Илья не стал давить. Пока. Только отметил про себя: проверить этого Андрея вдоль и поперек. Может, гулял с любовницей и не хочет светить. Может, действительно сам наткнулся на труп и теперь боялся, что его приплетут к делу. Может, что-то еще. — Рассказывайте, как нашли, — приказал Илья. Не попросил — приказал. Андрей заговорил. Рассказ был сбивчивым, полным ненужных деталей и повторов. Мол, шел по тропинке вдоль карьера — просто шел, дышал воздухом, понимаете? — увидел что-то темное на краю обрыва, сначала подумал — мешок с мусором, тут иногда выбрасывают, подошел ближе — а это Гурский, лежит тут бездыханно весь вывернутый, ломанный-переломанный, не двигается, признаков жизни не подает. Соответственно, сразу звонок в полицию. Ничего не трогал, просто ждал здесь. — Сколько времени прошло с момента, как вы подошли, до звонка? — Минута... Может, две. Я сразу позвонил. Сразу. — Больше никого не было? Когда вы подошли? — Нет, — слишком быстро ответил Татаринович. — Никого. Он снова оглянулся. Илья проследил за его взглядом и увидел за оцеплением группу зевак — человек пять-шесть, не больше. Обычные для такого места в такую рань. Пенсионерка с пуделем — собака крутилась у ног, натягивая поводок и норовя хоть кого-то из незнакомых цапнуть за ногу. Двое подростков с сигаретами, парень и девушка, сонные, но очевидно очень любопытные. Мужик в спортивном костюме, с лицом хронического алкоголика. И еще один... Илья прищурился, но темная макушка мелькнула среди зевак и тут же исчезла, словно человек намеренно спрятался за спинами. — Спасибо, — сказал Илья, отворачиваясь от Андрея. — Оставайтесь здесь. Вы еще понадобитесь. Он пошел к телу, чувствуя спиной нервный взгляд патрульного. Гурский лежал на спине. Илья опустился на корточки рядом, не обращая внимания на мокрую траву — джинсы промокли мгновенно, холод пробрался к коже, но это все было совсем не важно. Нико пристроился рядом, тоже разглядывая тело через профессиональную призму. От него пахло кофе и каким-то медицинским антисептиком — привычный запах, почти успокаивающий в этом безумном ворохе мельтешивших людей, многие из которых и вовсе не понимали, зачем их сюда вызвали, если на месте и так собрался чуть ли не весь департамент, разве что офисных не дернули и те сейчас продолжали сладко спать. — Ну, что скажешь? — спросил Илья. Нико хмыкнул, склонил голову к плечу, разглядывая труп со всех сторон. Гурский был одет в привычный для него дорогой костюм — темно-синий, когда-то идеально отглаженный, но теперь мокрый от росы и травы. Галстук сбит набок, воротник рубашки расстегнут, а нескольких пуговиц точно не хватало. На лице — застывшее выражение, которое Илья видел уже сотни раз: пустота. Смерть стирает все — боль, страх, удивление. Остается только маска. Он осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к шее трупа, нарушая протокол. Илья наклонился ближе, с неудовольствием понимая, что чтобы увидеть то, о чем говорил Ковач, надо чуть ли не уткнуться носом в труп. Но следы были — бледные, едва различимые полосы на коже. Не синяки, не ссадины. Что-то другое. — Словно душили не руками, — пробормотал Нико, — а чем-то мягким. Тканью. Или, ну, не знаю. Веревкой, обмотанной тканью. Следы странные, понимаешь? Нехарактерные. Илья кивнул. Он тоже отметил характер следов — они были не такими, как обычно. Мягче, что ли. Будто убийца не хотел оставлять отметин. Или хотел, но другие. Но главное было не на шее. Главное было в руках. Правая рука Гурского была неестественно согнута в локте, пальцы сжимали засохший цветок. Илья присмотрелся — обычная полевая ромашка. Совсем сухая, лепестки рисковали осыпаться в любую секунду от простого дуновения ветерка, стебель переломлен в двух местах. Кто-то вложил этот цветок в мертвую руку, согнул пальцы вокруг стебля, и теперь они закоченели, намертво зафиксировав эту странную позу. В левой руке труп сжимал мешок. Обычный холщовый мешок — старый, пыльный, какие используют для картошки или лука. Горловина была завязана бечевкой. Илья осторожно потрогал — внутри что-то было, мягкое, тряпичное. Много всего. — Можно открыть? — спросил он у Нико. — Сейчас, — Нико наконец-то достал из сумки перчатки, натянул их с характерным щелчком. — Давай я. Он осторожно взял руку Гурского, начал разжимать окоченевшие пальцы. Это потребовало немалых усилий — трупное окоченение уже наступило, мышцы застыли и отчаянно не хотели поддаваться. Но Ковач был профессионалом в своем деле, он повидал достаточно, чтобы работать аккуратно и настойчиво одновременно, заставляя почти каменные пальцы поддаться и выпустить мешок. Нико положил его на расстеленный полиэтилен — аккуратно, словно бомбу. Впрочем, они действительно не имели ни малейшего понятия о том, что находится внутри, но ждать еще и собак, чтобы они окончательно уничтожили все улики, которые и так наверняка очень быстро затерялись среди этого хаоса… Нет уж, увольте. Да и не было причин подозревать что-то подобное. — Открывай, — сказал Илья. Нико развязал бечевку. Узел был простой, ничуть не затянутый — словно тот, кто завязывал, и не собирался прятать содержимое, скорее даже хотел, чтобы его обнаружили без всяких проблем. Или просто знал, что его найдут так или иначе, поэтому решил, что не хочет стараться зазря. Нико заглянул внутрь. Помолчал секунду. На его лице застыло странное выражение, которое Илья не видел уже много лет, казалось, после первого года совместной работы ни разу больше не было такого. Непонимание, смешанное с внутренним конфликтом. Потом, не говоря ни слова, начал доставать содержимое. Детские вещи.