Нейтральная зона

Прага встретила ее не серебром зимних каналов — она встретила светом. Теплым, почти весенним, который лился сквозь огромные окна аэропорта Вацлава Гавела и разбивался на тысячи бликов в стеклянных перегородках, в глазах спешащих пассажиров, в лужах на мокром асфальте взлетной полосы. Мартовская Прага дышала влагой и свежестью, будто сам город умылся перед их встречей. Есения шла по коридору выдачи багажа, и каждый её шаг отдавался в груди глухим эхом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она не бежала — она летела, не касаясь пола, лавируя между тележками, семьями с детьми, уставшими пассажирами ночных рейсов. В руке — сумка с вещами, за плечом — рюкзак, в глазах — одна-единственная цель. Она увидела её сразу. Эмбер стояла у выхода в зону прилёта, прислонившись к перилам. В той самой огромной толстовке сборной США, в джинсах, с распущенными пепельными волосами, которые ветер от открывающихся дверей чуть шевелил, играя с прядями. Она смотрела куда-то в сторону, на табло с рейсами, и, кажется, не заметила, как Есения вышла из-за стеклянных дверей. И тогда Есения, повинуясь какому-то внезапному, детскому порыву, подкралась со спины. Бесшумно, как кошка. На цыпочках, задерживая дыхание. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук может выдать её с головой, но Эмбер не оборачивалась. Тёплые ладони легли на глаза Эмбер — мягко, почти невесомо. — Угадай, кто, — прошептал знакомый голос над самым ухом, и от этого шёпота по телу Эмбер пробежали мурашки, а сердце, только что бившееся ровно, сорвалось в галоп. Эмбер замерла на секунду. Внутри всё оборвалось, рухнуло, а потом собралось снова — в тугой, болезненный ком, который мгновенно растворился в тёплой, всепоглощающей волне. Она узнала эти руки. Эти пальцы. Это дыхание. — Еська, — выдохнула она, и голос её дрогнул, сорвался. Она резко развернулась, и мир перестал существовать. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими сантиметрами, и смотрели. Впервые за месяц. Не через экран телефона, не в пикселях видеозвонка, где качество изображения зависело от скорости интернета, а вживую — живую, настоящую, здесь. Эмбер выглядела иначе, чем на экране. Живее. Реальнее. Веснушки на щеках — Есения могла бы пересчитать их все, если бы захотела, каждую, даже ту, что пряталась за ухом. Пепельные волосы, пахнущие ветром и Прагой, и тот самый, родной запах, который не передавался через экран, который можно было почувствовать только здесь, только сейчас. Глаза — серо-голубые, влажные, в них плескалось столько всего, что Есения на секунду испугалась — не расплачется ли она прямо здесь, посреди аэропорта, на глазах у сотен незнакомых людей. — Привет, — выдохнула Эмбер, и голос её был таким, каким Есения помнила его в Милане — тёплым, чуть хрипловатым, тем, от которого внутри всё переворачивалось. — Привет, — ответила Есения. А потом они обнялись. Не так, как обнимаются старые друзья после долгой разлуки — коротко, похлопывая по спине. Не так, как обнимаются коллеги после удачного проката — сдержанно, официально. Они обнялись так, как обнимаются люди, которые месяц не дышали полной грудью. Крепко, до хруста в рёбрах, до боли в мышцах, до ощущения, что вот сейчас, в этом объятии, они срастутся в одно целое и никогда больше не разлучатся. Эмбер уткнулась носом Есении куда-то в шею, вдохнула знакомый запах, и слёзы, которые она сдерживала, весь этот месяц, всю эту бесконечную разлуку, наконец прорвались наружу. Тихие, солёные, счастливые. — Ты здесь, — прошептала она куда-то в ключицу. — Здесь, — ответила Есения, гладя её по спине, чувствуя, как та дрожит — мелко, едва заметно. — Я здесь. — Я так скучала. — Я знаю. Я тоже. Они стояли так долго — минуту, две, пять. Вокруг сновали пассажиры, кто-то спешил на посадку, кто-то встречал родных, кто-то просто проходил мимо, бросая любопытные взгляды на двух обнимающихся девушек. Но им было всё равно. Впервые за этот месяц — всё равно. Наконец Эмбер отстранилась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и улыбнулась — той самой сумасшедшей улыбкой, от которой у Есении сердце заходило. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она, всхлипывая и смеясь одновременно. — Мешки под глазами, волосы немытые... — А ты прекрасна, — парировала Есения, чувствуя, как собственные слёзы подступают к горлу. — Даже когда плачешь. — Я не плачу, — шмыгнула носом Эмбер. — Это у меня аллергия на счастье. — Аллергия на счастье? — Ага. Только что диагностировала. Есения рассмеялась — громко, счастливо, запрокидывая голову. И этот смех разнёсся по залу прилётов, заставив обернуться нескольких пассажиров. Ей было плевать. Они взялись за руки, не стесняясь, не прячась, и пошли к выходу. Ладони переплелись сами собой, будто и не было этого месяца разлуки, будто они расстались только вчера, и этот жест был таким же естественным, как дыхание. — Ты уже нашла, где жить? — спросила Эмбер, когда они вышли на улицу, и свежий пражский воздух ударил в лицо, пахнущий весной и свободой. — Да, — кивнула Есения. — Недалеко от арены, есть отель. Там номер вроде неплохой. Балкон, вид на город, говорят, завтраки хорошие. — А как тебе идея... — Эмбер остановилась, повернулась к ней, и в глазах её плясали чертики. Она наклонилась к самому уху, понизила голос до шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — Пожить вместе со мной в отеле, в одном номере? Есения замерла на секунду, чувствуя, как сердце пропускает удар. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую Эмбер любила больше всего на свете, той, которая появлялась только тогда, когда Есения была по-настоящему счастлива. — Мммм, — протянула она, притворно задумавшись. — Мне очень нравится. Ведите, мадам. Эмбер рассмеялась, схватила её за руку и потащила к парковке, где их ждало такси. Отель, где были заселены фигуристы, оказался старым пражским отелем с высокими потолками, лепниной на стенах и запахом вековой истории, смешанным с ароматом свежего кофе из лобби-бара. Есения оглядывалась по сторонам, чувствуя себя немного туристкой — в Милане всё было современнее, минималистичнее, а здесь, в Праге, царил другой дух. Дух старой Европы, узких улочек и мостов через Влтаву. Они подошли к ресепшену, и Эмбер, не отпуская руки Есении, что-то быстро заговорила с портье — милым пожилым чехом с усами, который смотрел на них с лёгким недоумением, но вежливо улыбался. Есения слышала, как Эмбер назвала её имя, как портье кивнул, как застучала клавиатура, и через минуту он протянул им ключ-карту — вторую, к номеру Эмбер. — Теперь ты официально моя соседка, — объявила Эмбер, поворачиваясь к ней. — На время чемпионата. — Соседка? — поддразнила Есения. — Это самое лучшее, что ты могла придумать? — Компаньонка? — Звучит как из девятнадцатого века. — Спутница жизни? — Эмбер подмигнула. — Это уже ближе, — усмехнулась Есения. Они зашли в лифт, и как только двери закрылись, Эмбер прижала Есению к стене и поцеловала — быстро, почти невесомо, в уголок губ. Предвкушение. — Погоди, — сказала Есения, смеясь. — Сначала зайдём в номер. — Я не могу ждать. — Можешь. Ещё минуту. Лифт открылся на пятом этаже, и они вышли в длинный коридор с мягкой ковровой дорожкой и старинными бра на стенах. Эмбер шла впереди, почти бежала, таща Есению за собой, и ключ-карта дрожала в её руке. — Вот, — сказала она, останавливаясь у двери с золотой табличкой «527». Есения взяла ключ-карту, приложила к замку. Раздался щелчок, и дверь открылась. Номер оказался просторным, с большой кроватью, застеленной белоснежным бельём, с окном во всю стену, из которого открывался вид на пражские крыши — черепичные, островерхие, с флюгерами и трубами. Где-то вдалеке виднелись шпили Тынского храма, а над ними — бледно-голубое небо, которое уже начинало золотиться к закату. Но Есения не смотрела на вид. Эмбер забрала у неё сумку — просто взяла и кинула куда-то в сторону, в кресло, даже не глядя, куда та приземлилась. А потом, не давая Есении опомниться, шагнула вперёд, взяла её лицо в ладони и поцеловала. Впервые по-настоящему. Не в аэропорту, где вокруг были сотни глаз. Не в лифте, где каждая секунда на счету. А здесь, в их номере, где никто не помешает, где можно не спешить, не прятаться, не бояться. Поцелуй был жадным, почти отчаянным. Месяц разлуки, месяц видеозвонков, месяц «я скучаю» и «я люблю тебя», сказанных в пустоту экрана — всё это выплеснулось в одно мгновение. Губы Эмбер были мягкими, тёплыми, они двигались в унисон с её, и Есения чувствовала, как тает в этом поцелуе, как исчезают все страхи, все сомнения, все обиды, вся боль последних недель. Руки Эмбер скользнули по её спине, притягивая ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Есения запустила пальцы в её пепельные волосы, чувствуя, как они струятся сквозь пальцы — мягкие, шёлковые, пахнущие чем-то сладким, тем самым, родным. — Я скучала, — выдохнула Эмбер между поцелуями. — Я знаю. — Ты даже не представляешь, как. — Представляю. Поцелуй становился глубже, откровеннее. Эмбер прикусила её нижнюю губу, и Есения выдохнула что-то неразборчивое, прижимая её к себе ещё сильнее. Они целовались, пока не кончился воздух, пока голова не пошла кругом, пока весь мир за окном не перестал существовать. А потом Эмбер отстранилась. Тяжело дыша, с припухшими губами и сияющими глазами, она посмотрела на часы — огромные спортивные, те самые, которые носила ещё в Милане. И вздохнула. — У меня скоро тренировка, — сказала она, и в голосе её слышалось сожаление. — Открытая. Пойдёшь? — Ещё спрашиваешь? — улыбнулась Есения, всё ещё не отрывая от неё взгляда. — Я попытаюсь выбить аккред тебе, — Эмбер провела пальцем по её скуле, — чтобы ты стояла у борта. Как поддержка. — Звучит заманчиво, — Есения притянула её к себе, поцеловала — коротко, но с чувством, — а потом отстранилась и посмотрела в глаза. — Главное, настройся на прокат. — Настроюсь, — кивнула Эмбер. — Теперь, когда ты здесь — точно настроюсь. Они постояли ещё немного, обнявшись, чувствуя тепло друг друга, слушая, как бьются сердца — в унисон, впервые за этот месяц. А потом Эмбер взяла Есению за руку и потащила к выходу. — Пойдём, — сказала она. — Покажу тебе Прагу. И арену. И где мы будем есть лучшие в мире трдельники. — Трдельники? — переспросила Есения, с трудом выговаривая незнакомое слово. — Это такие трубочки с корицей и сахаром. Ты умрёшь от счастья. — Я уже умерла, — призналась Есения. — В тот момент, когда увидела тебя в аэропорту. — Тогда оживай, — Эмбер усмехнулась. — У нас впереди целая неделя. Они вышли из отеля, и пражский воздух — прохладный, влажный, пахнущий рекой и весной — обнял их, как старого друга. Впереди была тренировка, аккредитация, чемпионат мира, борьба, нервы. Но сейчас, в эту минуту, было только это. Только они. Только этот город, который стал свидетелем их встречи. И только это чувство — огромное, тёплое, всепоглощающее — которое называлось счастьем. Аккредитация пришла через минут 30 после того, как Эмбер отправила запрос. Есения даже не спросила, как той это удалось — поболтать с нужными людьми, подключить связи американской федерации, сделать невозможное за такое короткое время. Она просто приняла бейдж с благодарной улыбкой и повесила его на шею, чувствуя, как внутри разливается тепло от того, что теперь она может быть там — у борта, рядом, в двух шагах от льда, где Эмбер будет работать, падать, вставать, лететь. Вечерняя тренировка уже началась, когда они вошли на арену. Лед блестел под светом софитов, чистыми, холодными, выхолащивающими. Трибуны были почти полны — несколько журналистов, пара волонтёров, да редкие тренеры, сидящие в углах с планшетами в руках, фанаты. Есения встала у борта, скрестив руки на груди, и сразу нашла её глазами. Эмбер скользила по льду в своей привычной, летящей манере — казалось, она не касается поверхности, а парит над ней, как будто лед — это просто отражение неба, а она — птица, которой не нужно прилагать усилий. Распущенные пепельные волосы, тренировочный костюм, тот самый, в котором она бегала по утрам в Милане. Она делала дуги, скобки, перетяжки, разминалась, не глядя по сторонам, полностью погружённая в своё. Есения смотрела, не отрываясь. На то, как Эмбер входит в повороты, как держит спину, как работают ноги — каждое движение было отточено до автоматизма, но в этой отточенности чувствовалась та самая лёгкость, которая отличала её от других. Она не просто каталась — она жила на льду. Рядом с ней тренировались другие фигуристки — японки, американки, итальянки, — но Есения видела только Эмбер. Следила за каждым прыжком, каждым вращением, каждым шагом дорожки, мысленно отмечая ошибки, которые можно было бы исправить, и моменты, которые были прекрасны уже сейчас. Эмбер прыгала, не останавливаясь. Элемент за элементом. 2A — чисто, легко, будто играючи. 3Lo — с помаркой, чуть наклонилась на выезде, но выстояла. 3Lo — второй подряд, лучше. 3F — чисто, мощно, с запасом. 3F+3T — первый чисто, второй с недокрутом, но вытащила. 3A — и здесь случилась бабочка. Вместо тройного — одинарный. Эмбер выругалась сквозь зубы, Есения видела, как шевельнулись её губы, и усмехнулась — она знала это выражение лица. Знала, что сейчас внутри Эмбер всё кипит, но она берёт себя в руки и едет дальше. 1A — снова одинарный. Эмбер тряхнула головой, разогналась, прыгнула снова. 3A — с кьюшкой, но вытащила. Приземление было жёстким, но она устояла, не упала, поехала дальше. 2Lz — чисто. 3S — чисто. 3S — второй, вытащила с помаркой. 3S — третий, чисто. 3Lo — чисто. 3Lo — второй, чисто. 3Lo+2A+2A — секвенция, чисто. Красиво, мощно. 3F — чисто. 3A — чисто. Наконец-то. 3Lo — снова чисто. 3Lo — ещё один. 3Lo — и ещё. Эмбер, кажется, решила задобрить этот прыжок, раз за разом вколачивая его в лед. 3F+3T — вытащила, хоть и с помаркой. 3F+3T — последний заход, чисто. А потом — прокат. Короткая программа под что-то знакомое, ритмичное, зажигательное. Эмбер встала в центр, замерла на секунду, и музыка заиграла. 3A — чисто. Первый прыжок, самый страшный, самый сложный — сделан. 3F+3T — каскад. Первый чисто, второй с микропомаркой, но выстояла. 3Lo — последний прыжок, самый простой в этой программе. Чисто. Вращения, дорожка шагов, финальная поза. Эмбер выдохнула, подъехала к тренеру — высокому мужчине, который что-то быстро заговорил, жестикулируя, показывая на пальцах, объясняя. Она кивала, слушала, но Есения видела, как её взгляд то и дело скользит в сторону — туда, где у борта стояла она. И когда тренер наконец отпустил её, Эмбер поехала к выходу со льда — а после подбежала к Есении. Подошла, вылетела на скорости и буквально упала в её объятия, обхватив руками за шею, прижавшись всем телом, уткнувшись носом куда-то в плечо. Холодная, пахнущая льдом и потом, тяжело дышащая после проката, она дрожала — то ли от усталости, то ли от адреналина, то ли от того, что наконец-то могла вот так, просто упасть в её руки, не думая о том, кто смотрит. — Ты виделa? — выдохнула она куда-то в толстовку. — Всё виделa, — ответила Есения, обнимая её в ответ, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, и не зная, чьё это сердце — её или Эмбер. — Как было? Есения отстранилась, заглянула в глаза. Эмбер смотрела на неё с надеждой и страхом одновременно — будто школьница, которая только что сдала экзамен и ждёт вердикта. — На первом акселе тройном... — начала Есения, и в голосе её проскользнули нотки того самого тренерского тона, который она переняла у Этери, — не скажу, что молодец, но постаралась. Эмбер скривилась. — Бабочка, потому что улетела мыслями, — продолжала Есения, не обращая внимания на её реакцию. — Лутц — бабочка, бросила уже когда начала прыгать. В остальном — норм. — Норм? — переспросила Эмбер. — Это всё? — Ну, — Есения пожала плечами, — ты спросила — я ответила. Эмбер посмотрела на неё долгим взглядом, а потом в её глазах появилось то самое выражение — щенячье, умоляющее, от которого Есения всегда таяла. — Можно ты сейчас не будешь тренером? — спросила она тихо. — Пожалуйста. Есения смотрела на неё секунду, другую, а потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую Эмбер любила больше всего на свете. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Эмбер выдохнула с облегчением, схватила её за руку и потащила в сторону раздевалок. В коридоре было людно — фигуристы, тренеры, журналисты, волонтёры. Кто-то узнавал их, бросал любопытные взгляды, кто-то доставал телефон, чтобы сфотографировать. Есения видела вспышки краем глаза, но не обращала внимания. Сейчас было не до того. Эмбер скрылась в раздевалке, а Есения осталась ждать снаружи, прислонившись к стене и листая телефон. Новости уже разлетелись — она видела заголовки, фотографии, комментарии. «Есения Ильинская прилетела в Прагу поддержать Эмбер Гленн», «Русская чемпионка на тренировке американской фигуристки», «Новый уровень поддержки или что-то большее?» Она усмехнулась, читая, но не успела углубиться — знакомый голос окликнул её. — Есения? Она подняла голову. Каори Сакамото стояла в двух шагах от неё, в тренировочном костюме и толстовке сборной Японии. Она улыбалась — той самой мягкой, немного грустной улыбкой, которая всегда была её визитной карточкой. — О, Каори, — Есения улыбнулась в ответ, искренне, тепло. — Привет. Как ты? — Хорошо, — Каори подошла ближе, остановилась рядом. — Готовлюсь. Как видишь. — Я смотрела твои тренировки, — сказала Есения. — Ты в хорошей форме. — Спасибо. — Каори опустила глаза на секунду, потом снова подняла. — Ты тоже. Я видела твой прокат на финале Гран-при России. Ты была прекрасна. — Бывало и лучше, — отмахнулась Есения. — Не скромничай. Они помолчали. В коридоре было шумно, кто-то пробежал мимо, крикнув «Извините!», кто-то смеялся в конце коридора. Но между ними, в этом маленьком пространстве, было тихо. — Как ты после Олимпиады? — спросила Есения. — Честно. Каори вздохнула. В этом вздохе было столько всего — и горечь, и принятие, и та особая, японская философия, которая позволяла ей держать лицо даже тогда, когда внутри всё разрывалось. — Держусь, — ответила она. — Хочу взять реванш. Здесь, в Праге. — О, я верю, — Есения кивнула. — Ты можешь. Ты всегда можешь. Каори улыбнулась — чуть шире, чуть теплее. — Ты точно решила насчёт окончания карьеры? — спросила Есения. — Да, — Каори кивнула, и в этом кивке была та самая уверенность, которая появляется только тогда, когда решение принято окончательно и бесповоротно. — После чемпионата мира — всё. Завершаю сезон и ухожу. — Людям будет тебя не хватать, — тихо сказала Есения. — Мне будет не хватать. Каори посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом, а потом шагнула вперёд и обняла — крепко, по-дружески, по-человечески. — Спасибо, — прошептала она куда-то. — За всё. За Милан. За твои слова. За поддержку. — Не за что, — ответила Есения, обнимая её в ответ. — Ты легенда, Каори. И это останется навсегда. Они отстранились, и Каори вытерла уголки глаз — украдкой, будто надеялась, что Есения не заметит. — Удачи тебе, — сказала она. — И... передай Эмбер. Пусть тоже удача будет у нее. — Передам, — кивнула Есения. Каори ушла, а Есения осталась стоять у стены, глядя ей вслед. Она вновь достала телефон, открыла интернет. Новостей было уже больше — десятки сайтов, сотни постов, тысячи комментариев. «Есения Ильинская и Эмбер Гленн: новые фото с тренировки», «Объятия у борта: что скрывается за дружбой фигуристок?», «Русская чемпионка прилетела в Прагу поддержать соперницу». Она открыла телеграм, нашла несколько постов. «Есения в Праге. У борта. Поддерживает Эмбер. Это прекрасно». «Смотрю на них и плачу. Такая поддержка — это всё». «Кто-нибудь, скажите мне, что это просто дружба, потому что моё сердце не выдерживает». «Они обнимаются так, будто вокруг никого нет. Это не просто дружба, ребята». Она усмехнулась, пролистала дальше — туда, где комментарии были злее, хлеще, больнее. «Что она там забыла?», «Русская шпионка приехала американку поддерживать?», «Предательница». Есения не стала читать дальше. Закрыла телеграм, открыла тикток. И там — то же самое. Видео, где они обнимаются у борта, уже разлетелось по всей платформе. Тысячи просмотров, сотни комментариев. Она открыла их, пробежалась глазами. «Она смотрит на неё так, будто она — весь мир». «Я не знаю, что у них, но это красиво». «Поддержка на высшем уровне. Эмбер, ты лучшая, Есения, ты лучшая». «Кто-нибудь, сделайте уже с ними нормальный фанфик, я умоляю». «Они просто друзья, прекратите шипперить». Есения поставила лайк на этот комментарий. «Друзья так не обнимаются». «Друзья обнимаются именно так. У вас просто нет друзей». Есения рассмеялась вслух — тихо, одними уголками губ. И в этот момент дверь раздевалки открылась, и вышла Эмбер. Переодетая в джинсы и ту самую огромную толстовку, с рюкзаком за спиной и сияющими глазами. Она выглядела уставшей, но счастливой — той особенной, после-тренировочной усталостью, когда тело гудит, а душа поёт. — Мы опять популярны, — сказала Есения, протягивая ей телефон. Эмбер взяла, пролистала комментарии, и её лицо расплылось в улыбке. — Как же легко оказывается быть в центре внимания, — сказала она, и в голосе её слышалась та самая, сумасшедшая нотка, от которой Есения влюбилась в неё в первый день. — Легко? — переспросила Есения. — Тебе легко? — Ну, — Эмбер пожала плечами, — когда ты рядом — да. Они рассмеялись, и этот смех разнёсся по пустому коридору, заставив обернуться проходившего мимо волонтёра. Эмбер хотела отдать телефон, но в этот момент экран загорелся — она случайно нажала на кнопку, и обои вспыхнули перед ними. Их совместная фотография. С Милана. Есения на спине у Эмбер — смеющаяся, запрокинув голову, с растрёпанными волосами, летящими по ветру. Эмбер — снизу, держит её за ноги, тоже смеётся, и в этом кадре было столько жизни, столько счастья, столько той самой, настоящей любви, которую не спрячешь ни за какими словами. Они обе замерли на секунду, глядя на экран. — Помнишь? — тихо спросила Эмбер. — Помню, — так же тихо ответила Есения. — Тот день. На набережной. Ты сказала: «Прыгай, я поймаю». — И поймала, — усмехнулась Эмбер. — Хотя ты тяжёлая. — Я не тяжёлая! — Ты олимпийская чемпионка. Ты тяжёлая по определению. — Это не так работает. — А вот так. Они рассмеялись снова, и Эмбер отдала телефон, выключив экран. — Пойдём гулять? — спросила она, беря Есению за руку. — Пойдём. Они вышли из арены, и пражский вечер встретил их прохладным ветром и запахом реки. Город уже зажигал огни — фонари на Карловом мосту, витрины магазинов, окна домов. Где-то вдалеке играла уличная музыка, смеялись люди, жизнь кипела. А они шли, держась за руки, не прячась, не стесняясь. Две девушки, которых разлучали океаны, часовые пояса, страны, обстоятельства. Которые выстояли. Которые нашли друг друга. Которые теперь шли вместе — в этот город, в этот чемпионат, в эту жизнь. — Эм, — сказала Есения, когда они остановились на мосту, глядя на тёмную воду Влтавы, в которой отражались огни. — М? — Я так рада, что я здесь. Эмбер посмотрела на неё, и в глазах её отразились все огни Праги — золотые, тёплые, бесконечные. — Я тоже, — сказала она. — Я тоже. И они пошли дальше — в этот вечер, в эту ночь, в это счастье, которое наконец-то стало настоящим. Прага опускалась в сумерки медленно, нехотя, будто примеряла на себя ночь, но никак не могла решиться сбросить последние лучи заката. Небо над Влтавой полыхало — розовое, лиловое, золотое, — и эти краски отражались в воде, дрожали, расплывались, превращая реку в жидкое стекло. Где-то вдалеке уже зажигались фонари, но солнце ещё не сдалось окончательно, и воздух был наполнен тем особенным, прозрачным светом, который бывает только в преддверии весны, когда дни становятся длиннее, а вечера — теплее. Эмбер и Есения шли по набережной, держась за руки, и не говорили ни слова. Не потому, что им было не о чем — наоборот, слишком много всего накопилось за этот месяц, слишком много слов, слишком много чувств, которые невозможно было упаковать в короткие фразы. Они просто молчали, чувствуя тепло ладоней друг друга, и этого молчания было достаточно. Ветер играл с волосами Эмбер, выбивая из небрежного хвоста пепельные пряди, и Есения ловила себя на том, что не может оторвать взгляд. Как она скучала по этому зрелищу — по тому, как ветер путается в её волосах, как она заправляет их за ухо, как улыбается чему-то своему, краешком губ. Как она идёт рядом, такая живая, настоящая, не в пикселях видеозвонка, а здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Ты смотришь, — сказала Эмбер, не поворачивая головы. — Смотрю, — призналась Есения. — А что, нельзя? — Можно, — Эмбер повернулась к ней, и в глазах её плясали чертики. — Даже нужно. Я скучала по твоим взглядам. — По моим взглядам? — Ага. Ты смотришь так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире. — Потому что так и есть, — просто ответила Есения. Эмбер замерла на секунду, а потом рассмеялась — тем самым смехом, от которого у Есении сердце заходилось, дыхание перехватывало, а колени становились ватными. — Ты невыносима, — сказала она, сжимая её руку крепче. — Знаю, — усмехнулась Есения. — Поэтому ты меня и любишь. Они свернули с набережной в лабиринт узких пражских улочек, где старые дома обнимались балконами, а брусчатка блестела после недавнего дождя. Здесь было тише — только их шаги отдавались эхом, да где-то вдалеке играла уличная музыка, приглушённая расстоянием. — Знаешь, — сказала Эмбер, глядя на вывеску какого-то антикварного магазина, — я когда была маленькой, мечтала жить в таком городе. Старом, с историей, с узкими улочками и мостами. Где можно гулять часами и всегда находить что-то новое. — А что случилось с мечтой? — спросила Есения. — Ничего, — Эмбер пожала плечами. — Я просто выросла. И поняла, что мечта — это не про город. Это про человека, с которым ты гуляешь. Есения остановилась, повернулась к ней. В свете уличного фонаря лицо Эмбер казалось вырезанным из слоновой кости — тонкие черты, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и эти веснушки... россыпь золота на бледной коже. — Ты говоришь такие вещи, — тихо сказала Есения, — от которых хочется жить. — Это хорошо, — улыбнулась Эмбер. — Потому что я хочу, чтобы ты жила. Долго. И счастливо. Со мной. Они поцеловались — легко, почти невесомо, под этим старым фонарём, на этой старой улочке, в этом городе, который помнил века. Поцелуй был коротким, но в нём было столько всего, что не вместили бы никакие долгие речи. — Пойдём, — сказала Эмбер, отстраняясь. — Я хочу показать тебе кое-что. Она повела Есению дальше, сворачивая в переулки, которых не было на картах, минуя маленькие площади с фонтанами, засыпанными прошлогодними листьями, и дворики, где в тени прятались уютные кафе с бумажными скатертями и свечами в стеклянных банках. — Ты ориентируешься здесь лучше, чем в Милане, — заметила Есения. — Я готовилась, — усмехнулась Эмбер. — Изучала карты, читала блоги, смотрела видео. Хотела, чтобы наша прогулка была идеальной. — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Это только начало. Они вышли к маленькой площади, где посредине стояла старая каменная колонна с фигурой ангела на вершине, покрытая мхом и патиной веков. Вокруг не было ни души — только они, только фонари, только тени, танцующие на брусчатке. Эмбер остановилась, отпустила руку Есении и достала что-то из кармана. — Закрой глаза, — сказала она. — Опять? — Опять. Доверься мне. Есения закрыла глаза. Она слышала, как Эмбер возится с чем-то, как шуршит упаковка, как она делает шаг ближе. А потом — тепло на шее. Что-то легкое, почти невесомое, коснулось её кожи. — Открывай. Есения открыла глаза и опустила взгляд. На её шее висел кулон — маленькая серебряная акула, изящная, почти игрушечная, но узнаваемая с первого взгляда. Она переливалась в свете фонарей, бросая на кожу крошечные блики. — Это... — начала Есения, но голос сорвался. — Талисман, — сказала Эмбер. — Чтобы ты всегда помнила, что я с тобой. Даже когда мы далеко. Даже когда не можем быть рядом. — Эм... — Не говори ничего, — Эмбер приложила палец к её губам. — Просто знай. Есения смотрела на кулон, на эту маленькую серебряную акулу, и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она не плакала — давно не плакала, научилась держать лицо, даже когда внутри всё разрывается. Но сейчас, здесь, под этим старым фонарём, в этом городе, с этим человеком — она позволила себе быть слабой. — Ты самая сумасшедшая, — прошептала она, — кого я знаю. — Знаю, — улыбнулась Эмбер. — Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому. Они обнялись, и Есения чувствовала, как бьётся сердце Эмбер — ровно, спокойно, уверенно. Как будто она знала, что всё будет хорошо. Как будто она была уверена в них так, как Есения не была уверена ни в чём. — Пойдём дальше? — спросила Эмбер, отстраняясь. — Пойдём. Они пошли по Карлову мосту, где уже зажглись все фонари, и статуи святых отбрасывали длинные тени на каменные плиты. Внизу текла Влтава, чёрная и блестящая, отражающая огни города. Где-то на середине моста играл уличный музыкант — скрипач в потрёпанном пальто, с закрытыми глазами, погружённый в свою мелодию. Эмбер остановилась, достала из кармана несколько монет и бросила в футляр скрипача. Тот кивнул, не открывая глаз, и заиграл громче, пронзительнее, будто благодарил именно их. — Красиво, — сказала Есения, глядя на тёмную воду. — Ага, — согласилась Эмбер, но смотрела она не на реку — на Есению. Они стояли на мосту, облокотившись на парапет, и молчали. Вокруг гуляли люди — пары, семьи, туристы с фотоаппаратами, — но они не замечали никого. Был только этот вечер, только этот мост, только эта музыка. — Знаешь, — сказала Эмбер, — я боялась, что после Милана всё будет по-другому. — В каком смысле? — Ну... — она задумалась, подбирая слова. — Что расстояние сделает нас чужими. Что мы перестанем понимать друг друга. Что ты встретишь кого-то там, в Москве, и поймёшь, что я — просто ошибка. — Эм... — Дай договорить, — перебила она. — Я боялась. Очень боялась. Особенно после того... ну, ты знаешь. После того вечера. Есения знала. Тот вечер, когда она позволила Марку поцеловать себя. Секунда слабости, которая едва не разрушила всё. — Но ты приехала, — продолжала Эмбер. — Ты здесь. Ты стоишь рядом со мной на Карловом мосту, в Праге, и смотришь на меня так, будто я — всё. И я поняла: бояться нечего. Потому что мы — это мы. И никакое расстояние, никакие ошибки, никакие поцелуи с бывшими не смогут это изменить. Есения смотрела на неё, и слова застревали в горле. Слишком много всего — слишком много любви, слишком много благодарности, слишком много счастья. — Я люблю тебя, — сказала она наконец. — Знаешь? Я никогда никого не любила так. — Знаю, — улыбнулась Эмбер. — Я тоже. Они поцеловались — на этот раз дольше, глубже, не скрываясь. Под звуки скрипки, под взгляды прохожих, под этим бесконечным пражским небом. И это было правильно. Потом они купили трдельники — те самые, о которых говорила Эмбер, — в маленькой палатке у подножия моста. Тёплые, хрустящие, посыпанные корицей и сахаром, они таяли на языке, оставляя послевкусие счастья. — Вкусно? — спросила Эмбер, вытирая сахар с губ Есении. — Обалденно, — кивнула та. — Но ты вкуснее. — Ты невыносима. — Я знаю. Они гуляли ещё долго — по Малой Стране, где старые дома прятались в тени собора, по набережной, где чайки кричали так громко, что закладывало уши, по маленьким улочкам, где воздух пах хлебом и вином. Говорили о всякой ерунде — о смешных случаях на тренировках, о любимых фильмах, о том, какое мороженое лучше. Смеялись, спорили, молчали. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Эм, — сказала Есения, когда они остановились у моста, под которым текла Влтава, чёрная и бесконечная. — М? — А что будет после чемпионата? Эмбер задумалась на секунду. Ветер играл с её волосами, и она заправила прядь за ухо — жест, который Есения полюбила больше всего на свете. — Я не знаю, — честно ответила она. — Но я знаю, что мы будем вместе. Что бы ни случилось. — Даже если нас будут разлучать? — Даже тогда. — Эмбер повернулась к ней, взяла за руки. — Мы придумаем что-нибудь. Мы же сумасшедшие. — Сумасшедшие, — согласилась Есения. — И влюблённые. — И влюблённые. — Значит, справимся. Они поцеловались — в последний раз на этом мосту, в этот вечер, в этом городе. А потом пошли обратно в отель, держась за руки, не прячась, не стесняясь. Две девушки, которые нашли друг друга вопреки всему. Которые выстояли. Которые теперь шли вместе — в этот чемпионат, в эту жизнь, в это счастье. Пражские фонари провожали их тёплым светом, а ветер шептал что-то на ухо — может быть, пожелание удачи, может быть, обещание весны, которая обязательно наступит. Для всех. Для каждого. И для них — в первую очередь. Звук воды — ровный, убаюкивающий — доносился из-за закрытой двери ванной. Есения сидела на краю кровати, сжимая в руках край толстовки, и слушала, как Эмбер напевает себе под нос какую-то мелодию, перемешивая пение с плеском воды. Напевала она негромко, но Есения узнала песню — ту самую, под которую Эмбер катала показательный номер в Милане. Тогда, на гала-концерте, она летела по льду, чёрное платье струилось за ней, как дым, а глаза горели тем огнём, который Есения любила. Она не знала, зачем встала. Не знала, зачем направилась к двери. Не знала, зачем толкнула её, не постучав. Просто ноги сами понесли, будто тело знало то, чего голова ещё не успела осознать. Ванная была наполнена паром — белым, густым, клубящимся, как облако. Стекло душевой кабинки запотело, и сквозь него можно было разглядеть только смутный силуэт: пепельные волосы, прилипшие к шее и плечам, тонкую талию, плавные линии, которые Есения знала наизусть. — Еська? — Голос Эмбер был приглушённым, удивлённым, но в нём не было страха. Только любопытство. Только предвкушение. Есения не ответила. Вместо этого она медленно, не торопясь, сняла толстовку — ткань скользнула по плечам, упала на пол, осталась лежать у ног. За ней — брюки, расстегнула пуговицу, стянула вниз, шагнула из них. Топик полетел следом, лёгкий, почти невесомый, и вот она уже стояла в одном белье — чёрном, кружевном, том самом, которое купила специально для этой поездки, даже не зная, увидит ли его Эмбер. Рука потянулась к спине, застежка бюстгальтера щёлкнула, и ткань упала на пол. Последним — трусы. Тонкая полоска ткани скользнула по бёдрам, и Есения осталась совершенно обнажённой, чувствуя, как пар оседает на коже, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными. Она открыла дверь душевой. Вода хлынула на неё — тёплая, почти горячая, обжигающая, но это было приятно, правильно, будто она смывала с себя всё лишнее: страхи, сомнения, этот месяц разлуки. Волосы намокли сразу, прилипли к лицу, к шее, к плечам, и Есения не успела их убрать — Эмбер уже притянула её к себе. Их тела встретились. Грудь к груди, бёдра к бёдрам, живот к животу. Мокрая кожа скользила, и это скольжение было таким желанным, таким правильным, будто они никогда и не расставались. Руки Эмбер легли на талию — крепко, собственнически, пальцы впились в кожу, оставляя следы, которые исчезнут только завтра утром. Есения обхватила её за шею, притянула ближе, и их губы встретились. Поцелуй был жадным, почти отчаянным. Не таким, как на мосту — нежным, почти целомудренным. Не таким, как в номере — коротким, предвкушающим. Этот был другим — голодным, ненасытным, будто они боялись, что если отпустят друг друга сейчас, то потеряют навсегда. Эмбер целовала её так, будто хотела запомнить вкус. Верхняя губа, нижняя, уголки губ — она не пропускала ни миллиметра, и её язык скользил по зубам Есении, исследуя, пробуя, запоминая. Вода текла по их лицам, по спинам, по бёдрам, стекала вниз, смывая пену и время, оставляя только здесь и сейчас. А потом Эмбер отстранилась на миллиметр, посмотрела в глаза — в этих глазах было столько всего, что Есения на секунду забыла, как дышать. И спустилась губами ниже. Шея. Эмбер целовала её шею — медленно, тягуче, смакуя каждое прикосновение. Губы скользили по мокрой коже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Язык касался пульсирующей жилки, и Есения чувствовала, как кровь бежит быстрее, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными. — Эм, — выдохнула она, и это имя прозвучало как молитва. Эмбер оттянула кожу на её шее зубами — совсем легонько, почти невесомо, но этого было достаточно, чтобы Есения издала тот самый звук. Тихий, сдавленный, полный желания. А потом прикусила — сильнее, оставляя след, который будет гореть до утра, который нельзя будет скрыть никаким тональником, который будет напоминать о том, что она чья-то. Что она — её. Есения закинула голову, подставляя шею, отдаваясь этим прикосновениям полностью, без остатка. Вода стекала по её лицу, по груди, по животу, смешиваясь с паром и желанием. Руки Эмбер скользнули по её спине, впиваясь в ягодицы, притягивая ближе, и Есения чувствовала, как бедро Эмбер касается её самого центра — и от этого касания внутри всё сжимается в тугой, сладкий узел. Эмбер поднялась, снова поцеловала её в губы — глубоко, требовательно, а её рука скользнула вниз по животу, задержалась на мгновение у лобка, а потом нашла то самое место. Точка. Эмбер нашла её сразу — будто знала наизусть, будто за этот месяц разлуки не забыла ни миллиметра её тела. Пальцы массировали круговыми движениями — мягко, но уверенно, и Есения почувствовала, как по телу разливается волна жара, как ноги подкашиваются, как мир вокруг перестаёт существовать. — Держись, — прошептала Эмбер ей в губы, и Есения вцепилась в её плечи, потому что без этого она бы упала. Ноги уже не держали — только руки Эмбер, только её тело, прижатое к её, только эта опора, которая была единственной в мире. Стоны Есении тонули в шуме воды. Тихие, сдавленные, они смешивались с паром и желанием, и Эмбер слышала их, чувствовала каждую вибрацию, каждый вздох, каждый выдох. — Я тебя люблю, — прошептала Эмбер, и её пальцы ускорились. — Я тоже... — выдохнула Есения, и последнее слово утонуло в поцелуе. Она кончила — сильно, долго, отдаваясь этому ощущению полностью. Тело выгнулось, голова запрокинулась, и мир на секунду исчез, растворился, осталось только это — только волна удовольствия, накрывшая с головой, только руки Эмбер, держащие её, не дающие упасть, только вода, стекающая по коже, смывающая всё лишнее. Эмбер держала её, пока дыхание не выровнялось, пока дрожь не утихла. А потом поцеловала — благодарно, нежно, в уголок губ. — Спасибо, — прошептала Есения. — За что? — улыбнулась Эмбер. — За то, что ты есть. Они помылись вместе — неторопливо, почти лениво, наслаждаясь каждым мгновением. Эмбер намыливала её спину, плечи, руки, и Есения закрывала глаза, чувствуя, как её пальцы скользят по коже, как вода смывает пену, как напряжение последних недель уходит, тает, исчезает. Потом они вытерли друг друга полотенцами — большими, мягкими, пахнущими чем-то нейтральным, отельным, но сейчас этот запах казался родным. Эмбер обернула полотенце вокруг её талии и поцеловала в нос. — Пойдём, — сказала она, беря за руку. Они вышли из ванной, и прохладный воздух номера обнял их, заставив поёжиться. Эмбер залезла под одеяло первой и похлопала по месту рядом. — Иди сюда. Есения нырнула под одеяло, прижалась к ней, положила голову на плечо, переплела их пальцы. Эмбер поцеловала её в макушку и вздохнула — глубоко, удовлетворённо. — Что будем делать? — спросила она, и голос её был сонным, расслабленным. — Могу предложить фильм, — ответила Есения. — Какой? — Как насчёт чего-то из Марвел? — О, отличная идея. Эмбер потянулась за пультом, включила телевизор, нашла «Мстителей» — 2012 года выпуска, стареньких, но любимых. На экране забегали титры, заиграла музыка, а они устроились поудобнее, натянув одеяло до подбородка. — Помнишь, как мы в Милане смотрели тот дурацкий итальянский сериал? — спросила Эмбер. — Ещё бы, — усмехнулась Есения. — Мы так и не узнали, чем он закончился. — А он и не закончился. Мы просто перестали смотреть. — Потому что ты уснула. — Я не уснула. Я просто... прикрыла глаза. Эмбер фыркнула и ткнула её локтем в бок, но Есения увернулась, рассмеявшись. Они смотрели фильм, переговариваясь, комментируя, споря о том, кто круче — Тони Старк или Стив Роджерс. Эмбер была за Тони — «он хотя бы остроумный», Есения — за Стива — «он хотя бы не страдает нарциссизмом». Они не сошлись во мнениях, но это было неважно. — Смотри, смотри, — Эмбер ткнула пальцем в экран, где Тони только что надевал костюм. — Он такой красивый. — Ты смотришь на мужчин? — притворно возмутилась Есения. — Только на выдуманных. — Лучше бы на меня смотрела. — Я на тебя смотрю всё время, — Эмбер повернулась к ней, и в глазах её было столько тепла, что Есения почувствовала, как внутри разливается что-то огромное, счастливое. — Даже когда смотрю фильм. Даже когда сплю. Даже когда тренируюсь. Ты всегда со мной. Есения ничего не ответила. Просто поцеловала её в висок и прижалась крепче. Фильм шёл, герои спасали мир, а они говорили о всякой ерунде. О смешных случаях на тренировках, о том, что завтра у Эмбер короткая программа, о том, что Есения будет стоять у борта и смотреть, и болеть, и верить. О том, что после чемпионата они обязательно встретятся снова, и не важно, где — в Москве, в Бостоне, в любой точке мира, главное — вместе. — Эм, — позвала Есения. Ответа не было. Она повернула голову. Эмбер спала — уткнувшись носом куда-то ей в плечо, раскинув пепельные волосы по подушке, с расслабленным, беззащитным лицом. Она дышала ровно, глубоко, и в этом дыхании было столько покоя, что Есения замерла на секунду, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Она смотрела на неё — на эти веснушки, которые в свете телевизора казались россыпью золота, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на чуть припухшие от поцелуев губы, на то, как она спит — спокойно, умиротворённо, впервые за этот месяц, наверное, по-настоящему. Есения осторожно взяла пульт, выключила телевизор. Экран погас, и комнату наполнила тишина — только их дыхание, только редкие звуки за окном, где Прага жила своей ночной жизнью. Она натянула одеяло повыше, укрывая Эмбер, поправила сбившуюся простыню. А потом поцеловала её в висок — легко, почти невесомо, чтобы не разбудить. — Завтра всё у тебя получится, — прошептала она в тишину. — Я знаю. Ты сможешь. Ты — лучшая. Эмбер что-то пробормотала во сне, придвинулась ближе, уткнулась носом куда-то в шею, и Есения почувствовала, как её рука обвивает талию, притягивая к себе. Она улыбнулась, закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть здесь. Быть с ней. Быть счастливой. За окном сияла Прага — старый город с его мостами, фонарями, шпилями и рекой. А в номере отеля, в маленькой комнате на пятом этаже, две девушки спали в обнимку, переплетя руки и ноги, деля тепло и дыхание. И в этом сне не было ничего, кроме покоя. Потому что завтра будет новый день. Завтра — короткая программа. Завтра — борьба. Но сегодня — сегодня они были друг у друга. И этого было достаточно. Утро пришло не с первыми лучами солнца. Оно пришло со звуком. Настойчивым, требовательным, противным — будильник Эмбер разрывал тишину своей электронной трелью, не желая сдаваться. Эмбер первая пришла в сознание — или, по крайней мере, её рука. Она вслепую нашарила телефон на тумбочке, нажала на кнопку, и тишина вернулась. Благословенная, утренняя тишина, в которой было слышно только дыхание — её собственное и Есении, которая спала рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись носом куда-то в подушку. Эмбер повернула голову. Даже в полумраке комнаты, при свете, едва пробивающемся из-под штор, Есения была прекрасна. Волосы растрепались, разметались по подушке тёмными волнами, футболка, в которой она спала — та самая, огромная, принадлежавшая когда-то Эмбер, — задралась, открывая полоску живота. А на шее — там, где вчера Эмбер оставила свой след, — темнел засос. Её засос. Её метка. — Доброе утро, — прошептала Эмбер, наклоняясь и целуя Есению в макушку. Губы коснулись мягких, спутанных волос, пахнущих сном и тем особенным, родным запахом, который она так любила. Есения поежилась — не от холода, от нежелания просыпаться. Она ещё глубже зарылась лицом в подушку, натянула одеяло до самых глаз и издала звук, очень похожий на кошачье мурлыканье. Или на рычание. Или на что-то среднее между «отстань» и «ещё пять минут». — Кто-то хочет пропустить либо завтрак, либо мою тренировку, — сказала Эмбер, и в голосе её слышалась улыбка. — Я выбираю пропустить завтрак, — пробормотала Есения в подушку, не разжимая глаз. — Я тебя покусаю. — Ты уже, вчера. Есения приподняла голову ровно настолько, чтобы показать засос на шее — фиолетово-бордовый, отчётливый, совершенно неприличный. А потом снова уронила голову на подушку. — Ещё покусаю, — пригрозила Эмбер, но в голосе её не было ни капли злости — только нежность и смех. Она наклонилась и снова поцеловала Есению — на этот раз не в макушку, а в щёку, потом в уголок губ, потом в самый кончик носа. Есения сморщилась, как котёнок, которому капнули на нос водой, и наконец открыла глаза. Зелёные, сонные, с поволокой — самые красивые глаза на свете. — Ты невыносима, — сказала она хрипло. — Знаю, — усмехнулась Эмбер. Они ещё немного повалялись — может, пять минут, может, десять, — перебрасываясь ленивыми фразами и короткими поцелуями. Эмбер рассказывала, что ей снилось, будто она прыгает четверной аксель на одной ноге, а судьи ставят ноль баллов, потому что это «не предусмотрено правилами». Есения слушала, смеялась, гладила её по спине, и это утро было таким правильным, таким домашним, таким — своим. Потом они всё-таки встали. Ванная комната была маленькой, но они уместились вдвоём — чистили зубы перед зеркалом, толкаясь локтями, и Эмбер специально выдавила пасту на щётку Есении, а та в ответ брызнула водой. Они смеялись, и этот смех отражался от кафельных стен, умножался, заполнял пространство. — Ты выглядишь как ёжик, — сказала Эмбер, глядя на растрёпанные волосы Есении. — А ты — как одуванчик, — парировала та, кивая на её пепельные пряди, торчащие в разные стороны. — Одуванчики красивые. — Ёжики — тоже. — Спорим, я красивее? — Не спорю. Потому что это правда. Эмбер рассмеялась и чмокнула её в щёку, оставляя мокрый след от зубной пасты. Завтрак в отеле был шведским столом — длинные столы с тарелками, чашки, кофемашина, из которой можно было выдавить любой кофе на свете. Есения взяла капучино и круассан, Эмбер — овсянку с ягодами и апельсиновый сок. — Ты серьёзно? — спросила Есения, глядя на её тарелку. — Овсянка перед соревнованиями? — Полезно, — пожала плечами Эмбер. — Долгие углеводы. — Скучно. — Завтра выиграю — буду есть пиццу. — Я запомню. — Записывай. Они сидели за маленьким столиком у окна, и утренний свет уже пробивался сквозь стекло, золотя волосы Эмбер. Есения смотрела на неё и не могла наглядеться — на то, как она ест овсянку, морщась от каждого кусочка, но упрямо доедая, на то, как пьёт сок, отставляя мизинец, будто королева, на то, как улыбается краешком губ, когда их взгляды встречаются. Арена встретила их привычным холодом и запахом льда. Утренняя тренировка уже началась — на льду катались несколько фигуристок, разминаясь, пробуя прыжки, слушаясь тренеров. Есения осталась у борта, прислонившись к ограждению, а Эмбер вышла на лёд. Есения смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается гордость. Эмбер была прекрасна — даже в тренировочном костюме, без макияжа, с собранными в пучок волосами. Она скользила по льду, делая дуги и скобки, разминаясь, входя в ритм. Есения была одета просто — бежевые брюки, чёрная футболка, заправленная в них, тонкий чёрный ремень, подчёркивающий талию. Волосы распущены, на шее — кулон с акулой. Тот самый, который Эмбер подарила вчера на мосту. Она машинально провела пальцами по серебряной фигурке, чувствуя, как холодок металла касается кожи, и улыбнулась чему-то своему. На льду Эмбер прыгала. 2A — чисто, легко. 2A — ещё один. 3T — чисто. 3Lo — с помаркой, но выстояла. 3Lo — второй, лучше. 3F — чисто, мощно. 3F+3T — первый чисто, второй с недокрутом, но вытащила. 3Lo — снова чисто. 2A — чисто. 3A — и здесь случился степ-аут. Нога пошла в сторону, но Эмбер устояла, не упала, выехала. Есения видела, как она выругалась — беззвучно, одними губами, — но тут же развернулась и пошла на новый заход. 3A — чисто. В этот раз получилось. 3F+3T — чисто. 3F+3T — последний, чисто. Эмбер перевела дыхание, подъехала к тренеру, что-то выслушала, кивнула. А потом встала в центр — прокат. Обозначила тройной аксель — просто прошла заход, не прыгая, но Есения знала, что это значит. Эмбер прокручивала его в голове, проживала, готовилась. 3F+3T — чисто. 3Lo — чисто. Вращения, дорожка шагов, финальная поза. Эмбер выдохнула, подъехала к борту, и Есения увидела, как она сложила пальцы в молитвенном жесте и подняла их к небу. На успешный триксель в прокате. Есения повторила жест — беззвучно, одними пальцами, и Эмбер заметила, улыбнулась и кивнула. Тренировка прошла хорошо. Эмбер была довольна — Есения видела это по тому, как она легко вышла со льда, как отряхнула контки от ледяной крошки, как улыбнулась, встретившись с ней взглядом. — Ну как? — спросила Эмбер, подходя ближе. — Хорошо, — кивнула Есения. — Триксель в прокате будет чистым. Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Я же экстрасенс. — Экстрасенс, который не мог проснуться в семь утра? — Экстрасенсы тоже люди. Эмбер рассмеялась, взяла её за руку и потащила в сторону раздевалок. Они не пошли гулять — решили остаться на арене, в тихом уголке, где можно было просто быть вдвоём. Раздевалка была пуста — другие фигуристы уже разошлись, тренеры куда-то исчезли, и только они остались в этом маленьком пространстве, пахнущем льдом, потом и чем-то неуловимо спортивным. Эмбер сидела на скамейке, прислонившись к стене, а Есения устроилась у неё между ног, спиной к груди, и Эмбер обняла её, положив подбородок на плечо. Так они сидели, переплетя пальцы, чувствуя тепло друг друга, и смотрели тикток. — О, смотри, — Есения ткнула пальцем в экран, — нас опять шипперят. На видео были нарезки их вчерашних объятий у борта, замедленные съёмки, романтичная музыка. Подпись: «Они смотрят друг на друга так, будто вокруг никого нет». — Потому что так и есть, — сказала Эмбер, целуя её в висок. — Почитаем комментарии? — Читай. Есения открыла комментарии. @amber_yesenia_forever: Я НЕ МОГУ ЭТО ВИДЕТЬ, ЭТО СЛИШКОМ МНОГО СЧАСТЬЯ ДЛЯ МОЕГО СЕРДЦА @figureskating_gossip: Они реально самые красивые в фигурном катании @russian_fan_2026: Есения приехала поддержать! Это настоящая дружба @amber_yesenia_real: ДРУЖБА? ВЫ ГЛАЗА РАСКРОЙТЕ @team_glenn_forever: Amber looks at her like she hung the moon (Эмбер смотрит на неё так, будто она повесила луну) — «Повесила луну», — прочитала вслух Есения. — Это красиво. — Это правда, — ответила Эмбер. — Ты повесила луну. И звёзды. И всё небо заодно. Они листали дальше. Натыкались на свои же видео — дурацкие, смешные, те, которые снимали в Милане. Эмбер, корчащая рожицы за спиной Есении. Есения, пытающаяся повторить её танцевальные движения с каменным лицом. Их смех, их счастье, запечатлённое на плёнку. — Какие мы были глупые, — сказала Есения. — Глупые и счастливые, — поправила Эмбер. — А сейчас? — А сейчас — просто счастливые. Потом они наткнулись на шипперский фанфик — тот самый, который читали в Милане, смеясь и краснея. Автор, кажется, написал продолжение — теперь там были Прага, объятия у борта, и даже намёк на то, что произошло в душевой. — Ого, — выдохнула Эмбер, пробегая глазами строки. — У них богатая фантазия. — У тебя не беднее, — усмехнулась Есения. — Это было вчера. Это не фантазия, это реальность. — Тише, услышат. — Кто? — Не знаю. Стены. — Стены нас не осудят. Стены нас поддержат. Они рассмеялись, и Есения отложила телефон, повернулась в объятиях Эмбер, обвила руками её шею. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я люблю тебя, — сказала Есения. — Я знаю, — улыбнулась Эмбер. — Я тоже. Они поцеловались — медленно, нежно, без той отчаянной страсти, что была вчера. Просто потому, что могли. Потому что хотели. Потому что это было правильно. Потом снова смотрели тикток — уже не ища ничего конкретного, просто смеясь над котами и танцами и теми дурацкими видео, которые алгоритмы подкидывали им. Эмбер иногда комментировала, иногда напевала песни, иногда просто молчала, чувствуя, как бьётся сердце Есении в такт её собственному. — Эм, — позвала Есения. — М? — А ты не боишься? — Боюсь, — честно ответила Эмбер. — Но это хороший страх. Тот, который помогает собраться. — А что ты делаешь, когда страшно? — Думаю о тебе. О том, что ты будешь у борта. О том, что ты смотришь. О том, что ты веришь в меня. И страх отступает. Есения ничего не сказала. Только сжала её руку крепче. Они сидели в пустой раздевалке, обнявшись, и время шло — может, час, может, два. Им было всё равно. Чемпионат мира начался не с объявления судей и не с первых нот музыки. Он начался с гула. Того самого, низкого, вибрирующего, который проникает под кожу, заставляет сердце биться быстрее, а ладони — потеть. Арена в Праге была заполнена до отказа — десятки тысяч зрителей, флаги всех цветов, плакаты с именами кумиров. Женская одиночка. Короткая программа. Тот момент, ради которого они работали весь сезон. Есения стояла у выхода на лёд, в зоне для спортсменов, и чувствовала, как напряжение закручивается внутри тугой пружиной. Сама она не выходила на лёд — сегодня она была не спортсменкой. Сегодня она была поддержкой. Той самой, у борта, которая смотрит, верит, живёт каждым прыжком так, будто это она сама парит надо льдом. Эмбер сидела рядом на скамейке, наклонившись вперёд, сцепив пальцы в замок. Её лицо было бледным — даже веснушки, казалось, поблёкли, — но глаза горели. Тем самым холодным, сосредоточенным огнём, который Есения знала по Милану. По тому самому взгляду перед прокатом, когда мир перестаёт существовать и остаётся только лёд, только музыка, только ты. — Дыши, — сказала Есения, кладя руку ей на плечо. — Ты готова. — А если нет? — Голос Эмбер дрогнул, но в нём не было паники — только то последнее, предстартовое волнение, которое бывает у всех. — Ты готова. Я видела твои тренировки. Ты сделала это сотни раз. Просто выйди и сделай ещё один. Эмбер посмотрела на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Есения на секунду забыла, как дышать. — Ты будешь там? У борта? — Я буду у борта. Я буду смотреть. Я буду верить. — Тогда я сделаю. Эмбер встала, поправила платье — красное, переливающееся, то самое, в котором она катала в Милане, — и шагнула к выходу на лёд. Есения пошла следом, но остановилась у входа — дальше нельзя. Только у борта. Только наблюдать. Только верить. Эмбер выехала на лёд под аплодисменты. Зрители встречали её тепло — американский флаг в четвёртом секторе, крики «Go, Amber!», плакаты с её именем. Она подъехала к тренеру — высокому мужчине, который что-то быстро заговорил, жестикулируя, показывая на пальцах, напоминая. Эмбер кивала, слушала, но Есения видела — она уже не здесь. Она уже там, в своей голове, прокручивает программу, проживает каждое движение, каждый прыжок. Тренер отступил. Эмбер встала в центр. Замерла. Секунда тишины. И музыка заиграла. Первые звуки разрезали тишину арены, и Эмбер поехала. Не поплыла — полетела. Как птица, как ветер, как что-то невесомое, что не подчиняется законам гравитации. Её руки, плечи, спина — всё было идеально, всё дышало той особенной, хрупкой красотой, которая бывает только у великих. Первый прыжок. Тройной аксель. Разбег. Дуга. Прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Чисто. Идеально. Нога — ни сантиметра в сторону, рука — точно вовремя. Зал ахнул, а потом взорвался аплодисментами. Кто-то крикнул «Yes!», кто-то просто замер, забыв дышать. — 3А есть! — выдохнула Есения, и её голос утонул в грохоте трибун. Второй элемент. Каскад. Тройной флип — тройной тулуп. Разбег. Дуга. Прыжок. Первый — чисто, мощно, с запасом. Второй — чисто, но Есения увидела — недокрут. Микроскопический, на четверть оборота. На табло загорится q. Но Эмбер не сбавила скорость, поехала дальше, и в этом движении было столько силы, что Есения почувствовала, как по спине бегут мурашки. Вращения. FCSp4 — идеальная центровка, высокая скорость, четвёртый уровень. LSp4 — нога поднята высоко, спина прямая, пальцы тянутся к небу. CCoSp4 — комбинированное вращение, смена ноги, смена позиции — всё чётко, всё на уровне. Три четвёртых уровня. Три. Последний прыжок. Тройной риттбергер. Разбег. Дуга. Прыжок. Чисто. Легко, будто играючи. Эмбер приземлилась, выехала на одной ноге, рука вверх — и в этом движении было столько грации, столько жизни, что зал ахнул снова. Дорожка шагов. StSq4 — четвёртый уровень. Эмбер летела по льду, как птица, и каждый шаг, каждый поворот, каждое ребро были идеальны. Зрители хлопали в такт. Финальная поза. Музыка стихла. Эмбер замерла, тяжело дыша, и на её лице появилась улыбка — та самая, от которой у Есении сердце заходилось. Усталая, счастливая, победная. Зал взорвался. Аплодисменты, крики, свист — всё смешалось в один огромный, оглушительный гул. Флаги, плакаты, кто-то плакал, кто-то обнимался. Эмбер поехала к выходу, и Есения уже ждала её, раскрыв объятия. Они обнялись — крепко, по-настоящему, не думая о камерах, о журналистах, о том, что их снимают. В этом объятии было всё — и гордость, и облегчение, и любовь, и вера, которая не подвела. — Ты сделала это! — прошептала Есения куда-то в пепельные волосы. — Мы сделали это, — ответила Эмбер, и голос её дрожал от счастья. На табло загорелись баллы. Техника: 38,90. Компоненты: 33,75. Итог: 72,65. Временный лидер. Но чемпионат мира не терпит пауз. Одна за другой выходили фигуристки. Японки — чистые, техничные, с идеальными вращениями. Итальянки — страстные, музыкальные, заставляющие зал замирать. Каждая боролась за своё место, каждая вкладывала в прокат душу. А потом объявили её. Каори Сакамото. Последний раз. Последняя короткая программа. Последний чемпионат мира для легенды. Зрители встали. Не потому, что так было принято. Потому что не встать было невозможно. Японские флаги взметнулись вверх, плакаты с её именем и улыбкой — той самой, мягкой, немного грустной — заполнили сектора. Кто-то плакал уже сейчас, до того, как музыка заиграла. Каори выехала на лёд, и в её глазах не было страха. Была только решимость. И благодарность. И что-то ещё — та особая, японская философия, которая позволяла ей улыбаться, даже когда внутри всё разрывалось. Она встала в центр. Замерла. И музыка заиграла. Первые аккорды — нежные, печальные — поплыли над ареной. Каори поехала, и в каждом её движении было столько жизни, столько любви, столько прощания, что у Есении перехватило дыхание. Первый прыжок. Тройной лутц. Разбег. Дуга. Прыжок. Чисто. Идеально. Зал выдохнул. Вращения. FCSp4 — четвёртый уровень. LSp3 — третий уровень, крошечная помарка, но кто заметит? CCoSp4 — четвёртый уровень, смена ноги, смена позиции — всё чётко, всё красиво. Двойной ксель. Разбег. Дуга. Прыжок. Два с половиной оборота — и вдруг... выезд. Идеальный. Она не докрутила, но выехала так, будто так и задумано. Зал ахнул — не от ошибки, от того, как она вышла из этого прыжка. Как кошка. Как легенда. — Ох, как она выехала 2А! — вырвалось у Есении, и она почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Тройной флип — тройной тулуп. Каскад. Первый — чисто, второй — чисто. Докручено, выехано, красиво. Дорожка шагов. StSq4 — четвёртый уровень. Каори летела по льду, и казалось, что она не касается поверхности, что она парит. Руки, плечи, глаза — всё работало на эту музыку, на этот момент, на это прощание. Финальная поза. Музыка стихла. Каори замерла, и зал взорвался. Овация стоя. Люди плакали, не скрывая слёз. Флаги Японии качались в такт аплодисментам. Кто-то кричал «Sayonara, Kaori!», кто-то просто хлопал, не в силах вымолвить ни слова. На табло загорелись баллы. Техника: 44,01. Компоненты: 35,30. Итог: 79,31. Лидер. Первое место. Каори поклонилась — низко, по-японски, — и в её глазах блестели слёзы. Она уходила. Но уходила красиво. Так, как и должна была. Эмбер смотрела на табло, и в её глазах мелькнуло что-то — не разочарование, нет. Уважение. Восхищение. Она подошла к Каори, когда та выходила со льда, и обняла её. Две великие фигуристки — американка и японка — стояли в объятиях посреди шумной арены, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. — Ты была великолепна, — сказала Эмбер. — Ты тоже, — ответила Каори. — Увидимся в произвольной. К концу коротких программ Эмбер опустилась на третье место. — Ничего, — прошептала Есения, когда Эмбер подошла к ней после объявления баллов. — Произвольная всё решит. — Знаю, — кивнула Эмбер. — Я не сдаюсь. Они обнялись, и Есения чувствовала, как бьётся сердце Эмбер — ровно, спокойно, уверенно. Как будто она знала, что всё будет хорошо. Как будто она была уверена в себе так, как не была уверена никогда. Потом была микст-зона. Коридор гудел — журналисты, операторы, волонтёры. Камеры щёлкали, микрофоны тянулись со всех сторон, вспышки заливали всё вокруг ослепительным светом. Эмбер шла сквозь толпу, улыбаясь — той самой дежурной улыбкой, которую надевают перед камерами, — и отвечала на вопросы. — Эмбер, поздравляем с отличным прокатом! Как вам удалось справиться с волнением? — Я думала о тех, кто меня поддерживает, — ответила Эмбер. — О семье, о друзьях, о тренерах. Это помогает. — Вопрос про Олимпиаду. Как вы пережили тот опыт? Что изменилось в вашем катании после Милана? — Олимпиада научила меня не сдаваться, — сказала Эмбер. — Я упала там, где не должна была. Но я встала. И теперь я знаю, что могу всё. Даже когда кажется, что нет. — Эмбер, третий результат после короткой. Вы довольны? — Довольна, — кивнула она. — Каори и Моне были сегодня сильнее. Но произвольная — это другая история. Я буду бороться. Журналисты переглянулись, зашептались. Кто-то из операторов перехватил кадр, где Есения стояла в стороне, прислонившись к стене, и смотрела на Эмбер с такой гордостью, что это невозможно было не заметить. — Эмбер, вопрос про Есению Ильинскую, — раздался голос из толпы. Микст-зона затихла. Все ждали. Эмбер не смутилась. Не отвела взгляд. Улыбнулась — той самой улыбкой, которую Есения любила больше всего на свете, тёплой, открытой, настоящей. — Она моя поддержка, — сказала Эмбер. — Мой самый главный болельщик. Она приехала в Прагу, чтобы быть рядом, и это... это много для меня значит. Когда я выхожу на лёд, я знаю, что она там. У борта. Смотрит. Верит. И это даёт мне силы. — Вы говорите о ней как о... — журналист не договорил, но вопрос повис в воздухе. — Я говорю о ней как о человеке, который изменил мою жизнь, — спокойно ответила Эмбер. — Дальше можете додумывать сами. Она подмигнула в камеру, и зал микст-зоны взорвался шёпотом. Кто-то улыбался, кто-то записывал, кто-то уже строил заголовки. Но Эмбер было всё равно. Она повернулась и пошла к выходу, где её ждала Есения. Они встретились в конце коридора, и Эмбер упала в её объятия, как тогда, после тренировки. Усталая, счастливая, свободная. — Ты была прекрасна, — сказала Есения. — Я знаю, — улыбнулась Эмбер. — Я училась у лучшей. — У Каори? — У тебя, дурочка. После микст-зоны, когда последний микрофон был убран и последняя вспышка камеры погасла, Эмбер проводили в отдельный зал для пресс-конференции с тройкой лидеров. Каори Сакамото — первое место, 79,31. Моне Чиба — второе место, 78,45. Эмбер Гленн — третье место, 72,65. Три женщины. Три фигуристки. Три истории, которые переплелись на этом чемпионате. Есения прошла в конференц-зал вместе с другими тренерами, журналистами и приглашёнными гостями. Села в последнем ряду, у самой стены, прислонилась к спинке кресла и сложила руки на груди. Отсюда ей было видна все. Три места, три девушки и три медали — символические, за короткую программу, но такие красивые, что переливались под светом софитов. Каори сидела в центре, прямая, как струна, с той особенной, японской грацией, которая делала её похожей на самурая в вечернем платье. Рядом с ней — Моне Чиба, молодая, но уже такая уверенная, с лёгкой улыбкой на лице и блеском в глазах. И Эмбер — на краю, но не с краю. Она сидела, чуть откинувшись на спинку стула, и в её позе было столько расслабленной уверенности, что Есения невольно улыбнулась. — Дамы и господа, — объявил ведущий на идеальном английском с лёгким чешским акцентом, — приветствуем тройку лидеров после короткой программы женского одиночного катания. Каори Сакамото, Моне Чиба, Эмбер Гленн! Зал зааплодировал. Каори поклонилась — низко, по-японски. Моне помахала рукой, чуть смущённо. Эмбер улыбнулась той самой дежурной улыбкой, которую Есения научилась различать — вежливой, но не до конца искренней. Первые вопросы были стандартными. О прокатах, о настроении, о подготовке к произвольной. Каори отвечала спокойно, с достоинством, иногда позволяя себе лёгкую улыбку. Моне — восторженно, жестикулируя, рассказывая о том, как она рада быть здесь, как благодарна тренерам, как мечтала об этом моменте. Эмбер — коротко, ёмко, с той особенной харизмой, которая заставляла журналистов ловить каждое её слово. — Эмбер, вы сказали в микст-зоне, что Есения Ильинская — ваша поддержка. Как она помогает вам на соревнованиях? В зале стало тише. Есения почувствовала, как кто-то из журналистов обернулся, ища её взглядом. Она осталась сидеть неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрела прямо перед собой. — Она помогает мне верить в себя, — ответила Эмбер. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась та особенная, тёплая нотка, которая появлялась только когда речь шла о Есении. — Когда я выхожу на лёд, я знаю, что она там. У борта. Смотрит. И это даёт мне силы. Что я в принципе говорила и в микст-зоне. — Можно ли сказать, что она ваш талисман? — Она больше, чем талисман, — Эмбер чуть улыбнулась. — Она мой... — она замолчала на секунду, подбирая слово, — мой дом. Где бы я ни была, если она рядом — я дома. Зал зашептался. Журналисты что-то быстро записывали, операторы ловили каждый кадр. Каори, сидящая рядом, чуть повернула голову и посмотрела на Эмбер с мягкой, понимающей улыбкой. Моне смущённо опустила глаза, не зная, куда смотреть. Есения сидела в последнем ряду, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Хорошо, что в зале было темно. Хорошо, что никто не видел её лица. — Вопрос к Каори. Ваше третье место на Олимпиаде в Милане. Как вы пережили тот опыт? Каори вздохнула — тихо, почти незаметно, но Есения, знавшая её, уловила это движение. — Это была боль, — сказала Каори. — Очень сильная боль. Я готовилась к золоту, но получила бронзу. Но я поняла, что спорт — это не только победы. Это ещё и принятие. Принятие того, что ты не всегда первый. Принятие того, что ты сделал всё, что мог. И этого достаточно. — Вы говорите о завершении карьеры. Что вы чувствуете? — Благодарность, — Каори улыбнулась — той самой мягкой, немного грустной улыбкой, которая была её визитной карточкой. — Благодарность льду. Благодарность зрителям. Благодарность моим соперницам, которые делали меня сильнее. Благодарность... — она перевела взгляд на Эмбер и Есению, хотя Есению не было видно в темноте, — тем, кто верил в меня. Вопрос к Моне был легче — о её планах на будущее, о том, как она справляется с давлением. Моне отвечала бойко, с юношеским задором, и зал улыбался, слушая её. — Моне, у вас есть кумир в фигурном катании? — О, да! — Моне засияла. — Моя кумир — Каори Сакамото. Она — легенда. И я так рада, что могу кататься с ней на одном льду. Каори чуть смутилась, но улыбнулась в ответ. — Вопрос ко всем трём. Как вы справляетесь с волнением перед стартом? Каори ответила первой: — Я дышу. Я закрываю глаза и вспоминаю, зачем я выхожу на лёд. Не ради медалей. А потому что люблю это. Моне: — Я прыгаю на месте. И слушаю музыку. Громко, в наушниках, чтобы ничего не слышать вокруг. Эмбер: — Я думаю о человеке, который верит в меня больше, чем я сама. — Вы снова о Есении Ильинской? — спросил журналист из первого ряда. Эмбер улыбнулась — той самой сумасшедшей улыбкой, от которой у Есении сердце заходилось. — А вы догадливы. Зал рассмеялся. Даже Каори не смогла сдержать улыбку. Потом были вопросы о произвольной программе, о планах на следующий сезон, о том, как они видят своё будущее в спорте. Каори говорила о завершении — спокойно, без надрыва, как о чём-то неизбежном и правильном. Моне — о новых вершинах, о том, что хочет прыгнуть четверной, о том, что не боится трудностей. Эмбер — о том, что хочет кататься, пока может, пока есть силы, пока есть ради кого. — Эмбер, вы планируете участвовать в следующей Олимпиаде? — Если Бог даст, — ответила она. — И если возраст позволит. Снова смех в зале. Есения покачала головой, но улыбнулась. Вопрос от японского журналиста Каори был самым личным: — Каори, что вы хотите сказать своим фанатам перед уходом? Каори смотрела прямо в камеру, и в её глазах блестели слёзы — но она не плакала. Она улыбалась. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо за то, что были со мной всё это время. Спасибо за вашу любовь. Спасибо за то, что верили в меня. Я никогда не забуду вас. И я надеюсь, что вы не забудете меня. В зале кто-то всхлипнул. Есения почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не плакала — давно научилась держать лицо, — но сейчас, глядя на Каори, на её улыбку, на её слёзы, которые она не пыталась скрыть, она поняла: это конец эпохи. И она была частью этой эпохи. Последний вопрос — от чешского журналиста с усами, который говорил на ломаном английском: — Вопрос ко всем трем. Если бы вы могли сказать что-то себе-юной, что бы вы сказали? Каори задумалась первой. — Я бы сказала: не бойся. Всё будет так, как должно быть. И это будет прекрасно. Моне ответила сразу: — Я бы сказала: ты сможешь. Даже когда кажется, что нет — ты сможешь. Эмбер молчала дольше всех. Она смотрела куда-то в сторону, в темноту зала, и Есения чувствовала — она ищет её. Ищет глазами. И когда нашла — улыбнулась. — Я бы сказала: береги сердце, — сказала Эмбер. — Оно приведёт тебя туда, где ты будешь счастлива. Зал затих на секунду, а потом взорвался аплодисментами. Ведущий объявил пресс-конференцию закрытой, и три фигуристки встали, пожимая друг другу руки, обнимаясь, улыбаясь. Есения вышла из зала последней. Она ждала Эмбер у дверей, прислонившись к стене, и когда та появилась — уставшая, с блестящими глазами, с букетом цветов в руках, — шагнула навстречу. — Ну что, — сказала Эмбер, улыбаясь, — идём в отель? — Идём, — кивнула Есения. Они взялись за руки и пошли по пустому коридору. За окнами уже давно стемнело, Прага сияла огнями, и где-то вдалеке слышалась приглушённая музыка — город жил своей ночной жизнью. — Ты была прекрасна, — сказала Есения, когда они вышли на улицу. — На пресс-конференции? — уточнила Эмбер. — Везде. Эмбер рассмеялась и сжала её руку крепче. — А ты слышала, что я сказала про дом? — Слышала. — И что думаешь? — Думаю, что я тоже дома. Когда ты рядом. Они остановились под фонарём, и Эмбер посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, — улыбнулась Есения. — Я тоже. Поцелуй был коротким, почти невесомым — не потому, что они спешили, а потому, что так было правильно. Легко. Свободно. Счастливо. Они пошли дальше по пражским улочкам, держась за руки, не прячась, не стесняясь. Впереди была произвольная программа. Борьба за медали. Нервы, слёзы, надежды. Но сейчас — сейчас был только этот вечер. Только эта победа. Только они. Пражские фонари провожали их тёплым светом, а ветер шептал что-то на ухо — может быть, пожелание удачи, может быть, обещание весны, которая обязательно наступит. Они зашли в номер, и Эмбер сразу же скинула кроссовки, даже не развязав шнурки, — просто достала ноги, оставив обувь валяться посреди прихожей. Есения, идущая следом, подняла их, аккуратно поставила к стене, но Эмбер уже не видела — она кружилась посреди комнаты, держа в руках бронзовую медаль за третье место, и лучи света от настольной лампы играли на её гладкой поверхности. — Смотри, смотри! — Эмбер подбежала к Есении, надела медаль ей на шею и отступила на шаг, оценивая. — Теперь ты — бронзовый призёр чемпионата мира за короткую программу! — Это твоя медаль, — улыбнулась Есения, проводя пальцами по холодному металлу. — А ты — моя. Так что всё по праву. Эмбер дурачилась — прыгала по комнате, изображая, что берёт интервью у воображаемых журналистов, подносила медаль к губам и целовала её, а потом прижимала к груди и падала на кровать, раскинув руки в стороны. Есения стояла у двери, прислонившись к косяку, и смотрела на неё. Устало, но счастливо. Так смотрит человек, который наконец оказался там, где должен быть. Дома. — Иди сюда! — крикнула Эмбер, похлопав по кровати рядом с собой. — Ты слишком далеко. Есения подошла, села на край, и Эмбер тут же придвинулась, положила голову ей на колени, глядя в потолок. Медаль съехала набок, но она не поправила — так и лежала, бронзовый диск на груди, пепельные волосы рассыпались по постели, глаза сияли. — Сегодня был хороший день, — сказала Эмбер. — Был, — согласилась Есения, поглаживая её по голове. — А завтра и послезавтра будет ещё лучше. — Обязательно. Эмбер потянулась за телефоном, лежащим на тумбочке, открыла тикток и начала записывать видео. Короткое, смешное — она показывала медаль, крутила её перед камерой, строила рожицы. Есения смотрела на неё через экран — в объектив не лезла, оставалась за кадром, но улыбалась так, что Эмбер, заметив это краем глаза, чуть не сбилась и не рассмеялась. — Всё, выложила, — объявила Эмбер, нажимая кнопку публикации. — Теперь читаем комментарии. Она открыла их и начала вслух, с выражением, меняя голос для каждого комментатора, читать. — «Эмбер, вы такая красивая!» — прочитала она писклявым голосом. — «Спасибо, я знаю». — «Медаль вам очень идёт!» — басом. — «Передайте привет Есении!» — своим голосом, уже нормальным. — Передаю, — сказала Эмбер, поворачивая голову и глядя на Есению снизу вверх. — Ей привет. — Скажи, что я тоже передаю, — усмехнулась Есения. — Она тоже передаёт, — сказала Эмбер в камеру, хотя уже не записывала. Она пролистывала ленту, и там уже были вырезки с микст-зоны, с пресс-конференции. Её собственное интервью, где она говорила о Есении как о доме. Кадры, где они обнимались у борта после проката. Крупный план — её улыбка, когда журналист спросил про Ильинскую. — Смотри, — Эмбер ткнула пальцем в экран, — нас опять шипперят. Она открыла комментарии, читала вслух, смеялась. Некоторые были милыми, некоторые — смешными, некоторые — такими, что Есения краснела и отворачивалась, а Эмбер, наоборот, читала их громче и с большим выражением. — «Они определённо встречаются», — прочитала Эмбер. — Интересно, с чего они взяли? — Понятия не имею, — сухо ответила Есения, но в голосе её слышалась улыбка. — «Эмбер смотрит на неё так, будто она — весь мир». Это красиво. — Это правда, — тихо сказала Есения. Эмбер отложила телефон, заложила руки за голову и уставилась в потолок. Медаль на её груди блеснула в свете лампы. — Ты такая красивая, — сказала Есения, глядя на неё сверху вниз. — Ты не хуже, — ответила Эмбер, не глядя. — Я не про себя. — А я про тебя. Эмбер села на край кровати, взяла стоящую рядом Есению за руку, заставила ее встать и притянула к себе. Есения сделала шаг вперёд, оказалась между её коленей, и Эмбер тут же обхватила её за талию, уткнулась носом куда-то в живот. Так они были вместе — Эмбер сидела на кровати, прижавшись лицом к мягкой ткани футболки Есении, а Есения стояла, гладя её по пепельным волосам, чувствуя, как та дышит — ровно, спокойно, умиротворённо. — Я так устала, — прошептала Эмбер куда-то в ткань. — Отдыхай. — Не могу. Ещё не всё закончилось. — Скоро закончится. А сегодня — просто будь. Эмбер вздохнула, прижалась крепче, и Есения чувствовала, как её пальцы впиваются в ткань на спине, как тепло её тела передаётся через одежду, как бьётся сердце — медленно, убаюкивающе. Они стояли так несколько минут — может, пять, может, десять. Эмбер не отпускала, и Есения не торопила. Тишина в номере была тёплой, почти осязаемой. Только их дыхание, только редкие звуки за окном — Прага жила своей ночной жизнью, но здесь, в этой комнате, время остановилось. А потом телефон Есении завибрировал. Звук был коротким, настойчивым — сообщение. Эмбер не пошевелилась, только чуть ослабила хватку, давая Есении возможность достать телефон. Есения вытащила его из кармана, глянула на экран. И замерла. Незнакомый номер. Но имя она узнала сразу. Старое, забытое, из другой жизни. Той, которую она оставила задолго до Милана. До Эмбер. До всего. «Ну привет. Видел, ты в Праге. Я тоже. Пересечёмся? Должок вернёшь?» Есения смотрела на экран, и внутри неё что-то оборвалось. Не боль — нет. Скорее, холод. Тот самый, который бывает, когда прошлое настигает тебя в самый неподходящий момент. Эмбер почувствовала напряжение раньше, чем увидела лицо. Тело Есении стало жёстким, будто кто-то выключил свет внутри. Она отстранилась, заглянула ей в глаза. — Что такое? — спросила она, и в голосе её слышалась тревога. Та самая, которая появлялась только когда речь шла о Есении. Есения смотрела на неё, и слова застревали в горле. Как объяснить? Как сказать, что есть человек из прошлого, который не хочет отпускать? Как признаться, что когда-то она была должна ему не деньги — что-то большее, что-то, что нельзя вернуть? — Мне... — голос её дрогнул, но она справилась. — Мне надо уйти ненадолго. Прости, Эм. Ты молодец сегодня. Ложись отдыхай. — Уйти? — Эмбер встала, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее недоумение. — Куда? К кому? Еська, что происходит? — Ничего, — Есения убрала телефон в карман, отступила на шаг. — Просто... старый друг. Мы давно не виделись. Он тоже в Праге. Хочет встретиться. — Старый друг? — Эмбер не верила. Или не хотела верить. — Какой ещё старый друг? Почему я о нём ничего не знаю? — Потому что это было до тебя, — Есения взяла её за руки, сжала пальцы. — Эм, пожалуйста. Не сейчас. Я всё объясню, когда вернусь. Хорошо? Эмбер смотрела на неё долгим взглядом. В серо-голубых глазах плескалось столько всего, что Есения на секунду испугалась — не расплачется ли она прямо сейчас. Но Эмбер не заплакала. Только кивнула. — Хорошо, — сказала она тихо. — Иди. Но возвращайся. — Я вернусь, — пообещала Есения. — Обязательно. Она поцеловала её — быстро, почти невесомо, в уголок губ, — и вышла из номера. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Эмбер осталась одна. Стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и сжимала в руке медаль. Та была холодной, но она не чувствовала холода. Только пустоту. И тишину. И вопрос, который остался без ответа: кто этот человек и почему Есения побежала к нему, даже не объяснив? Она села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. За окном сияла Прага, но для неё мир вдруг стал серым. А Есения шла по коридору отеля, и каждый её шаг отдавался в груди глухим эхом. Она знала, что должна была сказать больше. Объяснить. Успокоить. Но слова застревали в горле, потому что как объяснить то, что сама не до конца понимала? «Должок вернёшь?» Она вспомнила тот год. Свои семнадцать. Того человека, который появился в её жизни, когда она была сломлена, когда казалось, что мир рухнул. Он помог ей. А потом попросил кое-что взамен. Не деньги. Не услугу. Что-то другое. То, что она не могла ему дать. И уехал, оставив её с чувством вины, которое тянулось годами. И вот теперь он здесь. В Праге. И хочет встретиться. Есения вышла на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо. Она достала телефон, посмотрела на сообщение ещё раз. Потом набрала ответ: «Где и когда?» Ответ пришёл почти сразу: «Кафе «У Золотого льва». Через час. Жду». Она убрала телефон, запахнула куртку плотнее и пошла по пражским улочкам, не замечая ни огней, ни красоты города. В голове билась одна мысль — что она скажет? Как посмотрит в глаза тому, кому должна? И как потом вернётся к Эмбер и скажет, что ничего не случилось? А где-то в номере отеля Эмбер сидела на кровати, сжимая телефон в руке, и смотрела на дверь, за которой исчезла Есения. Ждала. Считала минуты. И надеялась, что всё будет хорошо. Потому что если нет — если этот «старый друг» разрушит то, что они строили так долго — она не знала, как будет жить дальше. Она подходила к кафе «У Золотого льва», и старые пражские фонари отбрасывали на брусчатку длинные, жёлтые тени. Где-то вдалеке слышалась приглушённая музыка, смех, звон бокалов — город жил своей ночной жизнью, не подозревая о том, что в этом маленьком переулке решалась чужая судьба. В воздухе пахло дождём и приближающейся грозой, и Есения почему-то подумала, что это очень подходящая погода для встречи с прошлым — с той жизнью, которую она оставила много лет назад, когда ветер свистел в ушах, а адреналин кипел в крови. Она увидела его сразу. Он стоял у входа, прислонившись к стене, с видом человека, которому некуда спешить. Высокий — выше, чем она помнила. Чёрные волосы, падающие на лоб, глубокие карие глаза, в которых всегда было что-то насмешливое, почти хищное. Татуировки на руках — череп с ключами, языки пламени, какие-то руны — всё это она помнила до мельчайших деталей. Кожаная куртка, потёртые джинсы, тяжёлые ботинки. И этот едкий оскал — полуулыбка-полунасмешка, от которой по спине бежали мурашки. Кирилл. Тот, с кем она гоняла по ночным улицам Москвы, когда была молодой, глупой и бесстрашной. Он обернулся, будто почувствовал её взгляд. Увидел. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то у неё замирало сердце, а теперь — сжималось от стыда и горечи. Он оттолкнулся от стены и пошёл к ней навстречу. Неспешно, вразвалочку, как человек, который никуда не торопится, потому что уверен — его уже ждут. Есения не успела сделать и шага — он резко схватил её за локоть, пальцы впились в кожу, и она почувствовала, как старый страх поднимается из глубины. Он отвёл её в сторону, в тень, где фонари не доставали, и встал так, что единственный путь к отступлению был отрезан. — Ну привет, зеленоглазка, — сказал он, и голос его был таким же, как тогда — низкий, вкрадчивый, с той особенной ноткой, которая когда-то заставляла её трепетать. — Что тебе надо? — Есения старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Кто-то очень некрасиво поступил со мной в свои семнадцать, — он наклонился ближе, и она почувствовала запах табака и бензина — тот самый, который всегда напоминал ей о ночных гонках. — Надо извиниться. — Слушай, — Есения дёрнула рукой, пытаясь освободиться, но он держал крепко, — я тебе тогда часть вернула. За всё поблагодарила. — Вернула? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Есения на секунду растерялась. — Ты даже не знаешь, что после тебя было. Проблемы, Еся. Большие проблемы. Я из-за тебя полмиллиона рублей должен. — Меня это не касается, — сказала Есения, и голос её окреп. — У меня сейчас своя жизнь. И ты в неё не вписываешься. Он сжал её локоть сильнее, и Есения скривилась от боли, но не вскрикнула. Не при нём. — Слышал слухи ходят, — сказал он, и в глазах его мелькнуло что-то опасное, почти ревнивое, — что встречаешься с Эмбер Гленн. — Это только слухи, — слишком быстро ответила Есения. — Если не сделаешь то, что я скажу, — он наклонился к самому уху, и его дыхание обожгло кожу, — проблемы будут у неё. Брось её. Прямо сейчас. Уедешь из Праги — и забудь, что она существует. — Да ты больной на голову, — выдохнула Есения. — Может быть, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько равнодушия, что у Есении кровь застыла в жилах. — Но ты знаешь, что я не шучу. У тебя есть время до конца чемпионата. Подумай. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Есения осталась стоять в тени, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат руки, как мир вокруг рушится. Она вспомнила тот год. Семнадцать лет. Пик её юношеского безумия. Тогда она уже была известной фигуристкой, уже побеждала на чемпионатах, уже много лет тренировалась у Этери. Но по ночам, когда тренировки заканчивались, а тренеры расходились по домам, она надевала шлем, садилась на мотоцикл и выезжала на пустынные ночные улицы Москвы. Это была её тайна. Её способ сбросить напряжение, почувствовать ветер, забыть о прыжках и баллах. Она познакомилась с компанией гонщиков случайно — на одной из ночных стоянок, где собирались такие же безумцы, как она. Кирилл был лидером этой компании. Старше, опытнее, быстрее. Он заметил её сразу — девушка на мотоцикле, да ещё и так уверенно держащаяся за руль, была редкостью. — Ты кто? — спросил он тогда, подходя к ней после заезда. — Есения, — ответила она, снимая шлем. Волосы рассыпались по плечам, и она увидела, как изменилось его лицо. — Та самая Есения? Фигуристка? — А ты думал, кто? Он усмехнулся. И предложил поучаствовать в гонке. Неофициальной, ночной, без правил и судей. — На деньги, — сказал он. — Рискнёшь? — А какие ставки? — спросила она, чувствуя, как адреналин закипает в крови. — Двадцать тысяч. Победитель забирает всё. Она согласилась. И выиграла. Впервые в жизни обогнала его на финишной прямой, вжимаясь в бак мотоцикла, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Он смотрел на неё с уважением и злостью одновременно. — Ещё раз? — спросил он. — Ещё, — ответила она. Так началась их история. Они гоняли почти каждую ночь. Ставки росли. Есения выигрывала чаще, чем проигрывала, и это бесило Кирилла. Он привык быть первым, привык, что все его боятся и уважают. А тут какая-то девчонка — фигуристка, в юбке и с бантиками, — обгоняет его на его же территории. Кульминацией стала гонка, о которой до сих пор ходили легенды в тех кругах. Ночное кольцо, сорок километров по Московской области. Ставка — полмиллиона рублей. Кирилл собрал все свои сбережения, занял у друзей, поставил на кон всё, чтобы доказать, что он лучший. Есения не хотела участвовать. Этери тогда уже начала подозревать, что по ночам она занимается чем-то не тем, и несколько раз предупреждала: «Если узнаю, что ты рискуешь жизнью ради какой-то ерунды — вылетишь из сборной». Но Кирилл давил, насмехался, задевал её гордость. — Боишься, фигуристка? — говорил он. — Испугалась настоящей гонки? Она не испугалась. Она вышла на старт. Гонка была бешеной. Они неслись по ночным дорогам, обгоняя машины, влетая в повороты на пределе сцепления. Есения не думала о последствиях — только о ветре, только о скорости, только о том, чтобы быть первой. Она выиграла. На финише он отстал на полкорпуса. Кирилл был в ярости — он смотрел на неё так, будто хотел убить. Но деньги он отдал. Полмиллиона. Всё, что у него было. — Ты ещё пожалеешь, — сказал он, бросая пачку купюр ей в руки. — Вряд ли, — ответила она, пряча деньги в карман. На следующий день она пришла к Этери и призналась во всём. Тренировка была ужасной — Этери кричала так, что стены дрожали. Но в конце концов она сказала: «Ты гений на льду, но идиотка в жизни. Больше никаких гонок. Никогда. Иначе я выгоняю тебя из «Хрустального»». Есения пообещала. И сдержала слово. Она не продала мотоцикл, но деньги — те самые полмиллиона — отдала на благотворительность. И больше никогда не садилась за руль в ночных гонках. А Кирилл... Кирилл остался должен своим друзьям. Он поставил не только свои деньги, но и чужие — занял у людей, с которыми шутки плохи. А когда проиграл, расплачиваться пришлось ему. Говорят, его сильно побили. Говорят, он до сих пор отдаёт долги. И вот теперь он здесь. В Праге. И требует извинений — за то, что она посмела быть быстрее? За то, что его мужское эго не выдержало поражения от девчонки? За то, что он влип на огромную сумму из-за собственной глупости? — Ты опозорила меня, — сказал он тогда, когда они виделись в последний раз. — Перед всеми. Ты — девчонка, а обогнала меня. Теперь надо мной смеются. — Это твои проблемы, — ответила она. — Не мои. Она ушла. И не оглядывалась. Теперь он вернулся. И угрожает Эмбер. И требует того, чего она не может дать — извинений за то, что была сильнее, быстрее, лучше. Есения стояла в тени, глядя на пустую улицу, и чувствовала, как холод пробирает до костей. Она достала телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение Эмбер. «Я скоро буду. Люблю тебя». Отправила. Убрала телефон. И пошла обратно в отель, не замечая ни огней, ни красоты ночной Праги. В голове билась одна мысль: как защитить Эмбер от человека, чьё эго оказалось важнее её безопасности? И что делать с тем, кто не может простить, что его обогнала девчонка? Она шла по пражским улочкам, и каждый шаг давался ей с трудом. Ноги были ватными, дыхание сбивчивым, а в голове всё ещё стоял его голос — этот низкий, вкрадчивый, пропитанный ненавистью голос. «Если не сделаешь то, что я скажу — проблемы будут у неё». Есения сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Она не позволит. Никому. Никогда. Она остановилась под фонарём, достала телефон и, не раздумывая, нажала на контакт, который был для неё спасательным кругом во все времена. — Еся? — Голос Этери Георгиевны звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та самая сталь, которую Есения знала с детства. Она не спала. Или её разбудил этот звонок. Неважно. Главное — она ответила. — Мам, — выдохнула Есения, и это слово вырвалось само, безотчётно, как в том далёком детстве, когда она плакала в её плечо после проигранных стартов. — Он здесь. — Кто? — спросила Этери, хотя, кажется, уже знала ответ. Она всегда знала. — Кирилл. Тот, с гонок. Он в Праге. Он… — голос Есении дрогнул, и она почувствовала, как к горлу подступает ком. — Он подошёл ко мне. Угрожает. Сказал, что если я не брошу Эмбер — у неё будут проблемы. В трубке повисла тишина. Та самая, тяжёлая, густая, которая бывает перед бурей. Есения слышала, как Этери дышит — ровно, глубоко, собираясь с мыслями. И этот звук, такой знакомый, такой родной, уже начинал успокаивать. — Ты сейчас где? — спросила наконец Этери. — На улице. Иду в отель. — Одна? — Да. — Чёрт, — Этери выругалась — редко, очень редко она позволяла себе такие слова. Только в самые критические моменты. — Слушай меня внимательно. Иди в отель. Быстро, но не бегом. Не привлекай внимания. Как зайдёшь в номер — закрой дверь на все замки. Никому не открывай. Поняла? — Поняла, — тихо ответила Есения. — Эмбер там? — Да. Она спит. Я не хочу, чтобы она знала. Не сейчас. — Правильно, — голос Этери стал жёстче, деловитее. — Ей не нужно знать. Не сейчас. У неё скоро произвольная, её голова должна быть занята прыжками, а не этим психом. Ты меня слышишь? — Слышу. — Повтори. — Я ничего не скажу Эмбер до окончания чемпионата. — Умница. А теперь рассказывай всё. С самого начала. Что он сказал? Как выглядел? Что требовал? Есения закрыла глаза, прислонилась к холодной стене, и слова полились сами. О том, как он схватил её за локоть — больно, до синяков. О том, как потребовал извинений за ту гонку, за тот проигрыш, за то, что она посмела быть сильнее. О том, как угрожал Эмбер, если она не подчинится. — Он сказал, что из-за меня влип на полмиллиона, — прошептала Есения. — Что его друзья чуть не убили. Что он до сих пор отдаёт долги. И что я должна поплатиться. — Он сам влез в эту гонку, — жёстко сказала Этери. — Сам поставил не свои деньги. Сам рисковал. Ты не виновата, что он проиграл. Ты не виновата, что он не умеет проигрывать. — Но он угрожает Эмбер, мам. Я не могу… — И не будешь, — перебила Этери. — Слушай меня, Еся. Слушай очень внимательно. Ты сейчас не та наивная семнадцатилетняя девчонка, которая гоняла по ночам и боялась потерять его уважение. Ты — олимпийская чемпионка. У тебя есть имя, репутация, люди, которые за тебя горой. У тебя есть я. И я не позволю какому-то ублюдку разрушить твою жизнь. Есения всхлипнула — тихо, почти беззвучно, но Этери услышала. — Ты плачешь? — спросила она. — Нет, — соврала Есения. — Врёшь. Но это нормально. Поплачь. А потом вытри слёзы и слушай дальше. Есения вытерла щёки тыльной стороной ладони и заставила себя дышать ровно. — А если он что-то сделает до завтра? — Не сделает, — твёрдо сказала Этери. — Я знаю таких, как он. Они трусливы, Еся. Они угрожают, давят на слабые места, пугают. Но когда доходит до дела — бегут. Он не тронет Эмбер. Ему нужно только одно — чтобы ты боялась. Чтобы ты подчинилась. Не дай ему этого. — А если он не отстанет? — голос Есении дрожал. — Если будет преследовать? Если найдёт способ навредить? — Тогда будем решать по-другому, — в голосе Этери появились те самые стальные нотки, которые Есения слышала только в самые опасные моменты. — У нас есть рычаги. Есть люди. Есть федерация, которая не захочет, чтобы её чемпионку шантажировали. Есть я, в конце концов. Я не позволю ему приблизиться к тебе или к Эмбер. Слышишь? — Слышу, — прошептала Есения. — Ты веришь мне? — Верю. — Тогда повтори: я справлюсь. — Я справлюсь, — эхом отозвалась Есения. — Вот так, — удовлетворённо сказала Этери. — Теперь запомни это чувство. Запомни, что ты сильная. Что ты не одна. Что у тебя есть я и все, кто тебя любит. А этот… этот никто. Он просто тень из прошлого, которая боится, что ты станешь счастливее его. Есения выдохнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Слова Этери действовали на неё как лекарство — горькое, но спасительное. — А Эмбер? — спросила она тихо. — Что мне ей говорить? — Ничего, — ответила Этери. — Не сейчас. Ты же сама понимаешь — ей нужна ясная голова. Если она узнает, что какой-то псих угрожает ей из-за тебя, она не сможет сосредоточиться. А ей нужно сосредоточиться. Ты хочешь, чтобы она проиграла из-за этого? — Нет, — твёрдо сказала Есения. — Вот и молчи. Обними её, скажи, что всё хорошо. И ложись спать. — Мам, — позвала Есения, когда Этери уже хотела прощаться. — Что? — Спасибо. Что вытащила меня тогда. Что не бросила. Этери помолчала. Когда она заговорила снова, голос её был мягче, чем обычно — тем самым, который Есения слышала только в самые личные минуты. Тем, который принадлежал не тренеру, а матери. — Знаешь, Еся, — сказала она, — когда ты пришла ко мне в первый раз, такой маленькой, напуганной, с огромными глазами, я сразу поняла — эта девочка особенная. Не потому, что ты прыгала лучше других. А потому, что у тебя был стержень. Ты падала и вставала. Плакала и вытирала слёзы. Ты никогда не сдавалась. И я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы ты стала не просто чемпионкой. А счастливой. — Я счастлива, мам, — прошептала Есения. — Сейчас. С ней. — Знаю, — голос Этери стал ещё мягче. — И поэтому я не позволю никому это у тебя отнять. Поняла? — Поняла. — Тогда иди. Обними свою девочку. Скажи ей, что ты её любишь. И ложись спать. Завтра мы будем решать проблемы. А сегодня — просто живи. — Я люблю вас, — сказала Есения. — И я тебя. А теперь — марш в номер. Гудки. Есения убрала телефон, выдохнула и посмотрела на небо. Пражские звёзды были бледными, но они были. Где-то там, над этим городом, над её страхами, над его угрозами. Она постояла ещё секунду, собираясь с мыслями, а потом пошла дальше. Быстрее. Почти побежала. Потому что там, в номере, ждала Эмбер. И ей нужно было вернуться. Улыбнуться. Сказать, что всё хорошо. Она зашла в отель, поднялась на лифте на пятый этаж, достала ключ-карту. Дверь открылась, и она увидела Эмбер — та сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Медаль всё ещё висела у неё на шее, блестя в полумраке. Она не спала. Ждала. — Ты вернулась, — сказала Эмбер, и в голосе её слышалось облегчение. — Я вернулась, — ответила Есения, закрывая дверь и подходя ближе. — Всё в порядке? Есения посмотрела на неё — на эти веснушки, на эти серо-голубые глаза, на эту усталую, но такую родную улыбку. И поняла, что не может ей врать. Не сейчас. Не после всего. —Все хорошо, — сказала она. — Я здесь. С тобой. Эмбер смотрела на неё долгим взглядом, а потом кивнула. — Хорошо Она села рядом, обняла её, и Эмбер прижалась к ней, положив голову на плечо. Так они сидели, обнявшись, и тишина в номере была тёплой, почти осязаемой. За окном сияла Прага — старый город с его мостами, фонарями, шпилями и рекой. А в номере отеля, в маленькой комнате на пятом этаже, две девушки держались друг за друга, деля тепло и дыхание. И в этом объятии было всё — и страх, и надежда, и любовь, которая сильнее любых угроз. — Я люблю тебя, — прошептала Эмбер куда-то в ключицу. — Я знаю, — ответила Есения, целуя её в макушку. — Я тоже. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть здесь. Быть с ней. Быть счастливой, несмотря ни на что. А где-то в темноте, за стенами отеля, бродил человек из прошлого, который не мог простить, что его обогнала девчонка. Но сейчас, в этом номере, в этих объятиях, было только настоящее. И будущее, которое они построят вместе. Что бы ни случилось. Потому что они — команда. Потому что они — любовь. Потому что они — сильнее. Утро 26 марта пришло в номер вместе с серым, молочным светом, который пробивался сквозь неплотно задвинутые шторы. Небо над Прагой было тяжёлым, низким, обещало дождь, и этот сумрак будто давил на плечи, напоминал о том, что завтра — произвольная программа. День, который всё решит. Эмбер проснулась первой — от собственного напряжения, от того, что тело требовало движения, а разум требовал покоя. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, и чувствовала, как где-то глубоко внутри пульсирует тревога. Завтра. Завтра всё решится. Она повернула голову и посмотрела на Есению. Та спала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку, но спала тревожно — брови сдвинуты, дыхание прерывистое. Эмбер протянула руку, осторожно убрала прядь волос с её лица, и в этот момент заметила синяк. Тёмное, багровое пятно на внутренней стороне предплечья, там, где кожа особенно тонкая и нежная. Вчера его не было. Эмбер помнила — вчера, когда они сидели в обнимку и смотрели тикток, руки Есении были чистыми. — Еська, — позвала она тихо, касаясь пальцами синяка. — Проснись. Есения заворочалась, открыла глаза — сонные, мутные, но в них тут же мелькнуло что-то, похожее на испуг. Она проснулась окончательно и проследила за взглядом Эмбер. — Что это? — спросила Эмбер, и голос её дрогнул. — Ничего, — слишком быстро ответила Есения, отодвигаясь и натягивая рукав толстовки. — Ударилась вчера. Когда выходила из кафе. Темно было, зацепилась за дверь. — Больно? — Уже нет. Эмбер смотрела на неё долгим взглядом. Что-то было не так. Есения не смотрела ей в глаза. Она вообще смотрела куда угодно, только не на неё. — Ты врёшь, — сказала Эмбер, и это был не вопрос. — Я знаю, когда ты врёшь. Что случилось? — Ничего не случилось, Эм. Правда. Просто синяк. Я не стеклянная. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, натянутой, и Эмбер не купилась. Но она не стала спрашивать дальше — потому что знала: когда Есения не хочет говорить, вытянуть из неё правду невозможно. Вместо этого она наклонилась и поцеловала синяк — легко, почти невесомо, будто надеялась, что поцелуй сможет залечить то, что болит не только снаружи. — Береги себя, — сказала она. — Пожалуйста. — Обещаю, — ответила Есения. Они ещё немного полежали в тишине, обнявшись, слушая, как за окном начинается новый день. Потом Эмбер встала, пошла в душ, оставив Есению одну. Когда она вернулась — с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам, с капельками воды на веснушках, — Есения сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Телефон её лежал рядом, экраном вверх, и на нём горело уведомление. Эмбер не хотела подглядывать, но взгляд упал на экран сам собой. Одно сообщение. Незнакомый номер. Текст: «я внизу отеля, расстаешься?» Она замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, часто-часто. — Что это? — спросила она, и голос её был чужим — тихим, сдавленным. Есения подняла голову, проследила за её взглядом и побледнела. Она схватила телефон, убрала его под подушку, но было поздно. Эмбер уже всё видела. — Ничего, — сказала Есения. — Просто спам. — Спам? — Эмбер усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Спам пишет «расстаешься»? Спам знает, где мы живём? Спам стоит внизу отеля? Она смотрела на Есению, и в её глазах плескалась боль. Не гнев — боль. Потому что она не понимала. Потому что её обманывали. — Еська, что происходит? — спросила она, садясь на край кровати. — Кто этот человек? Почему он хочет, чтобы мы расстались? Почему у тебя синяк? Почему ты врёшь мне? Есения молчала. Она смотрела куда-то в сторону, в окно, где серое небо давило на город, и думала о том, как сильно хочет всё рассказать. О том, как сильно хочет, чтобы Эмбер обняла её и сказала, что всё будет хорошо. Но она не могла. Не сейчас. Завтра произвольная. Эмбер нужна ясная голова, а не чужие проблемы из прошлого. — Мне нужно выйти, — сказала Есения, вставая. — Нет, — Эмбер схватила её за руку. — Нет, ты никуда не пойдёшь, пока не скажешь мне, что происходит. — Эм, пожалуйста, — голос Есении дрогнул. — Не сейчас. Я всё объясню. Потом. После чемпионата. Обещаю. — Почему не сейчас? — Потому что у тебя завтра произвольная. И я не хочу, чтобы ты об этом думала. Ты должна думать о прыжках. О программе. О победе. — А о тебе я думать не должна? — Эмбер повысила голос, и в нём впервые за этот разговор прорвалась злость. — Ты думаешь, я смогу выйти на лёд, зная, что с тобой что-то происходит? Что какой-то человек тебя шантажирует? Что у тебя синяки? Что ты сидишь и врёшь мне в глаза? — Я не вру, — тихо сказала Есения. — Врёшь, — отрезала Эмбер. — Со вчерашнего вечера ты врёшь. Я чувствую. Я не знаю, что именно, но чувствую. И это убивает меня, Еська. Понимаешь? Не неизвестность. Не то, что ты скрываешь. А то, что ты не доверяешь мне. Есения смотрела на неё, и внутри всё разрывалось. Она хотела сказать. Хотела рассказать всё — о Кирилле, о гонках, о вчерашней угрозе. Но слова застревали в горле, потому что если она скажет, Эмбер не сможет кататься. А если Эмбер не сможет кататься — она не простит себе этого никогда. — Мы должны расстаться, — сказала Есения. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Тяжёлые, холодные, бесповоротные. Эмбер замерла. Смотрела на неё, не веря. Ждала, что сейчас Есения рассмеётся, скажет, что это шутка, что она просто дурачится. Но Есения не смеялась. Она стояла, бледная, с дрожащими губами, и смотрела в пол. — Что? — переспросила Эмбер, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Мы должны расстаться, — повторила Есения. — Я приняла такое решение. — Чего? — Эмбер встала, шагнула к ней, взяла за плечи, заставляя смотреть в глаза. — Чего? Есь, ты с ума сошла? Из-за какого-то сообщения? Из-за какого-то человека, который написал тебе «расстаешься»? Ты готова выбросить всё, что у нас было, из-за этого? — Ты не понимаешь, — прошептала Есения. — Тогда объясни! — Эмбер почти кричала. — Объясни, чтобы я поняла! Есения молчала. Она смотрела на Эмбер — на её серо-голубые глаза, полные боли и непонимания, на её веснушки, на её губы, которые дрожали. И чувствовала, как внутри всё умирает. — Я не могу, — сказала она. — Не сейчас. — Тогда не смей просить меня расстаться, — твёрдо сказала Эмбер. — Потому что я не согласна. Слышишь? Я не согласна. Ты можешь говорить что угодно, можешь уходить, можешь закрываться, но я не отпущу тебя. Не после всего. Она отпустила плечи Есении, шагнула назад. Её глаза блестели от слёз, которые она сдерживала из последних сил. — Я пойду позавтракаю, — сказала она. — Одна. А ты... ты подумай. Подумай, стоит ли то, что ты скрываешь, того, чтобы потерять меня. Потому что если ты сейчас уйдёшь к этому человеку — если сделаешь то, что он просит, — я не знаю, смогу ли я тебя простить. Не за расставание. За то, что ты не доверилась мне. Она развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и этот звук показался Есении выстрелом. Она осталась одна. Стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не вытирала их. Просто стояла и плакала, потому что не знала, что ещё делать. Телефон под подушкой завибрировал снова. Она не стала смотреть. Знала, кто это. И знала, что если сейчас выйдет — потеряет Эмбер навсегда. А если не выйдет — Кирилл не отстанет. И тогда Эмбер пострадает. Она стояла и выбирала между двумя пропастями. И не знала, в какой из них легче упасть. За окном начинался дождь. Мелкий, холодный, осенний. Капли стекали по стеклу, и Есения смотрела на них, не видя ничего. В дверь постучали. Она вздрогнула, вытерла слёзы, подошла. Открыла. На пороге стояла Эмбер. С заплаканными глазами, с дрожащими губами, с той самой огромной толстовкой, накинутой поверх футболки. — Я не могу без тебя завтракать, — сказала она. — Не могу. Даже если ты не скажешь мне правду. Даже если ты решишь, что мы должны расстаться. Я не могу без тебя. Она шагнула вперёд и обняла Есению — крепко, до хруста в рёбрах, уткнувшись носом куда-то в шею. Есения обняла в ответ, чувствуя, как дрожит Эмбер, как бьётся её сердце — так же сильно, как её собственное. — Я не знаю, что происходит, — прошептала Эмбер куда-то в ключицу. — Но что бы это ни было — мы справимся. Вместе. Пожалуйста. Не отталкивай меня. Есения закрыла глаза. Слёзы снова текли по щекам, но она не пыталась их остановить. — Мы должны расстаться. Извини. Ты справишься. Но так будет лучше, — голос Есении был ровным, слишком ровным, будто она читала чужой текст, написанный кем-то другим. Будто принадлежали не ей, а той девушке, которую она когда-то знала, но которой больше не была. Она стояла рядом с Эмбер, обнимала ее. Она не могла посмотреть в глаза Эм. Если она обернётся и увидит их — она сломается. А сломаться нельзя. Завтра произвольная. Эмбер должна кататься. Должна выиграть. Должна быть счастлива. Даже если без неё. — Что ты сказала? — голос Эмбер был тихим. — Повтори. — Мы должны расстаться, — повторила Есения. И каждое слово давалось ей с кровью. — Это моё решение. Оно окончательное. — Ты не можешь так просто взять и… — Эмбер запнулась, сглотнула ком в горле. — Мы же вчера… мы же… ты меня обнимала, ты говорила, что любишь. Это ничего не значило? — Значало, — голос Есения дрогнул, но она взяла себя в руки. — Всё, что было — значило. Поэтому я и говорю сейчас. Потому что я не хочу, чтобы ты пострадала. — От чего? — Эмбер подняла свою голову и пыталась заглянуть в глаза Еси. — От чего, Еська? Скажи мне. Дай мне понять. Я не могу просто взять и согласиться, не зная причин. — Ты справишься, — сказала она, наконец смотря в ее глаза. — Ты сильная. Ты — Эмбер Гленн. Ты прошла через всё. Ты переживёшь и это. — Переживу? — Эмбер усмехнулась горько, и в этой усмешке было столько боли, что Есения почувствовала, как внутри что-то разрывается. — Ты говоришь о нас, как о болезни, которую нужно пережить. Для тебя мы — болезнь? — Нет, — Есения покачала головой. — Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. Поэтому я и не хочу, чтобы ты… чтобы с тобой что-то случилось. — А что со мной случится? — Эмбер шагнула ближе. — Кто мне угрожает? Тот человек, который написал тебе? Тот, кто внизу отеля? Еська, я не боюсь. Я ничего не боюсь, пока ты рядом. — А я боюсь, — выдохнула Есения, и впервые её голос дрогнул по-настоящему. — Я боюсь, что если ты останешься со мной — ты пострадаешь. А я не переживу этого. Лучше расстаться сейчас, чем потом… чем потом потерять тебя навсегда. — Ты уже теряешь меня, — тихо сказала Эмбер. — Прямо сейчас. С каждым словом. Если ты уйдёшь — я не знаю, смогу ли я вернуться. — Сможешь, — Есения смотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде было столько любви, что Эмбер на секунду забыла, как дышать. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты сможешь. А я… я буду помнить. Всегда. Она шагнула к двери. Эмбер не двигалась. Стояла посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрела, как Есения берёт куртку, как накидывает её на плечи, как берёт телефон. — Не уходи, — прошептала Эмбер. — Пожалуйста. Не уходи. Есения остановилась у двери, не оборачиваясь. Её рука лежала на ручке, и пальцы дрожали. — Прости, — сказала она. — Я люблю тебя. Поэтому и ухожу. Она открыла дверь и вышла в коридор. Эмбер осталась одна. Стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и не могла пошевелиться. Внутри было пусто. Такая пустота, которую невозможно заполнить ничем. Она опустилась на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Где-то за стеной лифт увозил Есению вниз, к тому человеку, который требовал расставания. К тому, кто, наверное, ждал её у выхода. Эмбер не знала, кто он. Не знала, что ему нужно. Не знала, почему Есения согласилась. Она знала только одно: её сердце разбито. И склеить его сможет только одна — та, которая сейчас уходила, не оглядываясь. За окном наконец пошёл дождь. Крупные капли стучали по стеклу, и Эмбер смотрела на них, не видя ничего. — Я всё равно буду тебя ждать, — прошептала она в пустоту. — Сколько понадобится. Я буду ждать. Она легла на кровать, свернулась калачиком, обняла подушку, которая ещё хранила запах Есении. И позволила себе плакать — тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. Завтра была произвольная программа. Завтра нужно было выходить на лёд. Но сегодня — сегодня она потеряла всё. Есения спустилась вниз. Лифт ехал медленно — или это ей казалось, что каждая секунда растягивается в вечность. Она стояла, прислонившись к стене кабины, и смотрела на своё отражение в зеркальных дверях. Бледная, с красными глазами, с дрожащими губами. Но взгляд был другим — не тем, которым она смотрела на Эмбер минуту назад. Теперь в нём не было боли. Был холод. Тот самый, который появлялся у неё перед самыми сложными прыжками. Холодный, сосредоточенный огонь. Лифт звякнул, двери открылись. Холл отеля был почти пуст — только портье за стойкой и пара горничных, протирающих перила. Есения прошла мимо них, не глядя, не здороваясь. Она шла к выходу, и каждый её шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом. Она вышла на улицу. Кирилл стоял у той же машины, прислонившись к капоту, с чашкой кофе в руке. Увидел её — и улыбнулся. Той самой едкой, самодовольной улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. — Ну что, зеленоглазка, — сказал он, отталкиваясь от машины и делая шаг навстречу. — Сделала, как я просил? Рассталась со своей девчонкой? Есения подошла к нему вплотную. Остановилась в шаге. Смотрела прямо в глаза — в эти карие, насмешливые глаза, которые когда-то казались ей красивыми, а теперь вызывали только тошноту. — Сделала, — сказала она, и голос её был ровным, холодным, как лёд. — Рассталась. Ты доволен? — Вполне, — он усмехнулся, сделал шаг назад, будто собирался уходить. — Тогда мы в расчёте. — Нет, — сказала Есения. Он не успел среагировать. Она ударила его под дых — резко, сильно, с той силой, которую вкладывала в прыжки, с той точностью, которую оттачивала годами тренировок. Кирилл согнулся пополам, захрипел, схватился за живот. Чашка с кофе выпала из рук, разбилась о брусчатку, обдав его ботинки коричневыми брызгами. — Ты… — прохрипел он, пытаясь выпрямиться, но Есения не дала ему времени. Она достала из кармана куртки пачку денег — ту самую, которую приготовила заранее, ещё до того, как спустилась. Толстую пачку евро. Кинула ему под ноги. — Это чтобы ты больше никогда не смог меня достать, — сказала она. Голос её не дрожал. В нём была сталь. — Здесь всё, что ты требовал. И даже больше. Забирай и убирайся. Кирилл выпрямился, держась за живот, и посмотрел на неё. В его глазах смешалось всё — боль, злость, удивление и что-то похожее на уважение. — Ты совсем с ума сошла, — прошипел он. — Руку на меня поднять? — А ты думал, я буду плакать и умолять? — Есения смотрела на него сверху вниз, хотя он был выше. В её взгляде было столько презрения, что он сделал шаг назад. — Ты ошибся. Я не та семнадцатилетняя девочка, которую ты знал. Я — олимпийская чемпионка. Я прошла через ад. И ты для меня — просто муравей, которого можно раздавить. — Смотри, что говоришь, — он попытался принять угрожающий вид, но вышло жалко. Дыхание всё ещё не восстановилось, голос срывался. — Я могу… — Ты ничего не можешь, — перебила Есения. — Ещё раз я увижу тебя — хотя бы мельком, хотя бы в толпе — я напишу заявление в полицию. У меня есть знакомые адвокаты, есть связи, есть деньги. Я сделаю так, что ты сядешь. И сядешь надолго. Она шагнула к нему, и он невольно отступил. — Теперь я ничего тебе не должна, — сказала она. — Мы в расчёте. Ты получил свои деньги, я выполнила твоё требование. Если ты хоть пальцем тронешь Эмбер — ты пожалеешь. Обещаю. Она посмотрела на него долгим, ледяным взглядом. Взяла паузу. — Лезвие у коньков острое, — сказала она тихо, почти ласково, и в этом ласковом тоне было больше угрозы, чем в любых криках. — Я умею им пользоваться. Не только на льду. Кирилл смотрел на неё, и в его глазах постепенно угасала та самоуверенность, что была ещё минуту назад. Он понял — она не шутит. Она действительно готова на всё. — Ты психопатка, — сказал он, нагибаясь, чтобы подобрать деньги. — Возможно, — согласилась Есения. — Но это не тебе меня судить. Она развернулась и пошла обратно к отелю. Не оглядываясь. Спина прямая, шаги твёрдые. Она шла и чувствовала, как тяжесть, давившая на плечи весь день, понемногу отпускает. Не полностью — но достаточно, чтобы дышать. Кирилл остался стоять у машины, сжимая в руках пачку денег и глядя ей вслед. В голове билась одна мысль: он проиграл. Проиграл той, кого считал слабой. Проиграл по всем статьям. Она поднялась в номер на ватных ногах, чувствуя, как дрожат пальцы, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, как холод от уличного дождя въелся под кожу. Ключ-карта дрожала в руке, и первый раз она не попала в замок. Второй — дверь щёлкнула, и она вошла. Эмбер сидела на кровати, обхватив колени руками, и плакала. Не громко, не навзрыд — тихо, по-детски, уткнувшись лицом в колени, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Она подняла голову, когда дверь открылась, и Есения увидела её лицо — красное, опухшее, с мокрыми дорожками от слёз, с глазами, в которых плескалась такая боль, что у неё самой внутри всё оборвалось. — Ты вернулась, — прошептала Эмбер, и голос её был чужим — хриплым, сдавленным. — Я думала... я думала, ты не вернёшься. Есения стояла в дверях, не в силах сделать шаг. Смотрела на Эмбер — на эту девушку, которую она любила больше жизни, которую только что пыталась отпустить, которую чуть не потеряла навсегда. И чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, невыносимое. — Ты хочешь знать, что происходит? — спросила она, и голос её был ровным, но в этой ровности чувствовалась та самая сталь, которая была только что перед Кириллом. Эмбер посмотрела на неё заплаканными глазами. В серо-голубой глубине плескалось столько всего — и боль, и надежда, и страх, и любовь. Она не понимала. Совсем. Что случилось? Почему Есения хотела расстаться? Почему вернулась? Кто тот человек? Что происходит? — Пошли, — сказала Есения, протягивая руку. — Куда? — голос Эмбер дрожал. — Ты узнаешь. Эмбер колебалась секунду. Смотрела на эту руку — знакомую, родную, ту, которая держала её в самые страшные моменты. А потом встала и шагнула вперёд. Они вышли из отеля, и холодный пражский воздух ударил в лицо. Дождь уже кончился, но асфальт блестел, отражая огни города. Есения шла быстро, уверенно, держа Эмбер за руку, и в её шагах чувствовалась та самая решимость, которая появлялась перед самым важным прыжком в жизни. По дороге она достала телефон. Пальцы быстро застучали по экрану — поиск, бронирование, оплата. Эмбер смотрела на неё с недоумением, но не спрашивала. Она чувствовала — сейчас не время для вопросов. Они остановились у небольшого гаража на окраине города. Старая дверь, вывеска с названием проката мотоциклов, запах бензина и масла. Эмбер замерла, глядя на эту дверь, и в её глазах мелькнуло удивление. — Ест... что это? — Зайдёшь — узнаешь. Внутри их уже ждали. Пожилой механик с седой бородой и добрыми глазами кивнул Есении, будто узнал её, хотя они виделись впервые. Он указал на мотоцикл — чёрный, блестящий, мощный, стоящий в углу гаража под светом лампы. — Он ваш, — сказал он на ломаном английском. — Бензин полный. Возвращать когда закончите. Есения кивнула, подошла к мотоциклу, провела рукой по сиденью, по бензобаку. В этом жесте было что-то почтительное, будто она здоровалась со старым другом, которого не видела много лет. — Есь, — голос Эмбер был тихим, растерянным. — Ты... ты умеешь на этом ездить? Есения обернулась к ней. В её глазах горел тот самый холодный, сосредоточенный огонь, который Эмбер видела только на льду. — Когда-то давно, — сказала она, — лет в семнадцать, я увлекалась гонками. Нелегальными. На мотоциклах. По ночным улицам Москвы. Эмбер смотрела на неё, не веря своим ушам. Есения Ильинская — олимпийская чемпионка, образцовая фигуристка, ученица Этери Георгиевны — гоняла по ночам? Нелегально? Это было настолько не похоже на ту Есению, которую она знала, что у Эмбер перехватило дыхание. — Я выиграла одного парня, — продолжала Есения, и голос её стал тише, будто она рассказывала не Эмбер, а самой себе. — Кирилла. Он был лидером компании. Самым быстрым. До меня. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Он не простил мне этого проигрыша. Поставил не свои деньги — занял у друзей. Проиграл всё. А виноватой сделал меня. Сказал, что я его подставила, что я обманула, что я... — она сглотнула, — что я должна ему. Не деньги. Уважение. Извинения. Она повернулась к Эмбер, и в её глазах была такая боль, что Эмбер шагнула ближе, взяла её за руки. — Он вчера объявился, — сказала Есения. — В Праге. Сказал, что если я не брошу тебя — у тебя будут проблемы. Угрожал. Требовал извинений. Эмбер молчала. Внутри неё всё кипело — гнев, страх, облегчение, любовь. Но она молчала, потому что чувствовала — сейчас не её очередь говорить. — Я пыталась расстаться с тобой, — голос Есении дрогнул. — Думала, что если я уйду — он отстанет. Что ты будешь в безопасности. Но я не смогла. Я пришла к нему. Сказала всё, что думаю. Кинула деньги — те самые, которые он проиграл, которые я откладывала на всякий случай. Ударила его. Пригрозила полицией. Она посмотрела на мотоцикл, потом снова на Эмбер. — Он ушёл. И больше не вернётся. Я сделала так, что не вернётся. Эмбер смотрела на неё долгим взглядом. В серо-голубых глазах смешалось всё — и гнев за то, что Есения не сказала раньше, и облегчение от того, что всё кончилось, и гордость за то, что она смогла, и любовь — бесконечная, огромная, всё поглощающая. — Ты могла мне сказать, — тихо сказала она. — Мы могли бы вместе... — Нет, — перебила Есения. — Не могли. Я должна была быть уверена, что ты будешь в безопасности. Ты бы волновалась. Переживала. Не смогла бы кататься. А завтра произвольная. Ты должна быть в своей лучшей форме. Эмбер хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Есения была права. Если бы она знала — она бы не смогла сосредоточиться. Она бы думала только о том, как защитить Есению, как помочь, как быть рядом. И лёд... лёд не прощает ошибок. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказала Есения, доставая из кармана два наушника. Один протянула Эмбер, второй вставила себе. — Не ту музыку, которую мы слушаем на тренировках. Другую. Ту, под которую я гоняла. Она нажала на телефоне play, и в наушниках заиграло что-то ритмичное, агрессивное, с тяжёлыми басами и быстрым темпом — музыка скорости. Потом Есения взяла шлем — чёрный, блестящий, с затемнённым стеклом — и надела его на Эмбер. Аккуратно, застегнула ремешок под подбородком, поправила волосы, выбившиеся из-под края. — Ты доверяешь мне? — спросила она. — Безумно, — ответила Эмбер, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Есения надела шлем, села на мотоцикл, завела двигатель. Рёв мотора разорвал тишину гаража, и этот звук был таким живым, таким мощным, таким свободным. Она обернулась и похлопала по сиденью сзади. — Садись. Эмбер колебалась секунду. Потом сделала шаг, перекинула ногу через мотоцикл и села сзади, обхватив Есению за талию. Крепко, намертво, прижавшись всем телом. — Держись, — сказала Есения. И они рванули. Ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, заглушая музыку в наушниках. Город летел мимо — дома, мосты, фонари. Эмбер зажмурилась на секунду, а потом открыла глаза и увидела Прагу совсем другой — быстрой, размытой, свободной. Есения вела мотоцикл уверенно, как в старые добрые времена. Она входила в повороты на скорости, обгоняла редкие машины, вылетала на пустые трассы, где не было ни души. И в этом движении, в этом ветре, в этой скорости было что-то освобождающее — будто все страхи, все обиды, все угрозы оставались позади, разбивались о воздух, исчезали. Она выехала за город. Дорога стала пустой, фонари. Эмбер сидела сзади, прижавшись к Есении, и чувствовала, как бьётся её сердце — ровно, сильно, уверенно. Как будто она наконец-то сбросила груз, который носила годами. Они остановились на вершине холма, откуда открывался вид на Прагу — чёрная лента Влтавы, шпили соборов, уходящие в небо. Есения заглушила двигатель. Тишина была оглушительной после рёва мотора. Она сняла шлем, повернулась к Эмбер. Та тоже сняла шлем, и её пепельные волосы рассыпались по плечам, растрёпанные, красивые, живые. — Ты как? — спросила Есения. — Я... — Эмбер перевела дыхание, чувствуя, как адреналин всё ещё гуляет по крови. — Я не знаю. Это было... это было что-то невероятное. — Это была моя жизнь, — тихо сказала Есения. — До тебя. До побед. До всего. Скорость. Ветер. Свобода. И страх, что однажды я не справлюсь. — Ты справлялась. — Не всегда. Они помолчали. Смотрели на Прагу, на бесконечное небо над головой. — Прости, что не сказала раньше, — сказала Есения. — Прости, что пыталась расстаться. Прости, что... — Тш-ш-ш, — Эмбер приложила палец к её губам. — Не надо. Я понимаю. Ты хотела защитить меня. Это... это много значит. — Я не хочу тебя терять, Эм. Никогда. — И не потеряешь, — твёрдо сказала Эмбер. — Потому что я никуда не уйду. Что бы ни случилось. Поняла? — Поняла, — прошептала Есения. Они поцеловались — долго, глубоко. И в этом поцелуе было всё — и прощение, и любовь, и обещание, что они справятся со всем, что бы ни случилось. — Поехали обратно? — спросила Эмбер, когда они отстранились. — Поехали, — кивнула Есения. — Завтра важный день. — А сегодня? — А сегодня — просто будем. Она завела мотоцикл, и они рванули обратно в город. Ветер свистел в ушах, огни летели навстречу, а Эмбер сидела сзади, прижавшись к Есении, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Несмотря ни на что. Несмотря на все угрозы. Несмотря на прошлое. Они провели весь оставшийся день вместе. Началось всё с того, что они вернулись в отель, скинули куртки, ботинки и рухнули на кровать, даже не раздеваясь. Усталость после прогулки, после разговора, после скорости — всё это навалилось разом, и первые полчаса они просто лежали, переплетя пальцы, слушая дыхание друг друга. В номере было тихо, только за окном иногда проезжала машина, и где-то вдалеке слышались голоса — другие спортсмены возвращались с тренировок. — Я голодна, — сказала наконец Эмбер, уткнувшись носом Есении в плечо. — Я закажу еду, — ответила Есения, уже потянувшись за телефоном. Они заказали пиццу — большую, с пепперони и сыром, — и две порции салата для приличия. Пока ждали, Эмбер включила телевизор и нашла какой-то дурацкий фильм на чешском языке, которого они не понимали, но это было неважно. Важно было лежать рядом, перешучиваться, целоваться между сценами, строить предположения, о чём говорят герои. — Я думаю, он говорит ей, что любит её, — сказала Эмбер, глядя на экран, где мужчина что-то страстно доказывал женщине. — А я думаю, он говорит, что съел её десерт, — парировала Есения. — Ты романтик. — Ты тоже. Когда привезли пиццу, они ели прямо в кровати, кроша на простыни, смеясь и споря о том, кто съел последний кусок. Эмбер утверждала, что это была Есения, Есения клялась, что это Эмбер, и в итоге они разделили его пополам, даже не заметив, что это был самый маленький кусок. После еды они снова легли. Эмбер положила голову Есении на грудь, и та перебирала её пепельные волосы, пальцами вычерчивая на коже невидимые узоры. На экране шёл уже другой фильм — что-то про любовь, с красивыми видами Парижа и обязательным поцелуем под дождём. — Ты когда-нибудь была в Париже? — спросила Эмбер. — Была, на соревнованиях. Не считая перелётов и отеля — нет. — А хотела бы? — С тобой — да. Эмбер приподнялась на локте, посмотрела на неё. Серо-голубые глаза были тёплыми, почти прозрачными в этом свете. — Когда-нибудь мы поедем туда. Вдвоём. Без соревнований, без тренировок. Просто будем гулять, есть круассаны, смотреть на Эйфелеву башню. — И целоваться на мосту? — И целоваться на мосту, — улыбнулась Эмбер. Они поцеловались — сначала легко, почти невесомо, потом глубже, откровеннее. Руки Эмбер скользнули под футболку Есении, пальцы коснулись горячей кожи, и Есения выдохнула ей в губы что-то неразборчивое. — Ты устала? — спросила Эмбер, отстраняясь на миллиметр. — Нет, — ответила Есения. — А ты? — Нет. Тогда Эмбер поцеловала её снова, и на этот раз поцелуй был жарким, требовательным, полным той особенной нежности, которая бывает только когда знаешь, что завтра может быть поздно. Они занимались любовью медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым движением, каждым прикосновением, каждым вздохом. Не было той отчаянной страсти, что в первую ночь в Милане, не было той торопливости, что в душевой в Праге. Было что-то другое — глубже, спокойнее, домашнее. Будто они были женаты много лет и всё ещё не могли насытиться друг другом. После они лежали в темноте, переплетя ноги, чувствуя, как бьются сердца — в унисон, ровно, спокойно. — Завтра произвольная, — сказала Эмбер, и в голосе её впервые за этот вечер послышалось напряжение. — Знаю, — ответила Есения. — И ты будешь великолепна. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Потому что ты — Эмбер Гленн. Потому что я в тебя верю. Потому что завтра ты выйдешь на лёд и сделаешь своё дело. — А если нет? — Если нет — я буду рядом. Что бы ни случилось. Эмбер ничего не ответила. Только прижалась крепче и закрыла глаза. О они уснули так — обнявшись, переплетя пальцы, укрытые одним одеялом на двоих. Сны им снились разные, но оба были тёплыми, светлыми, полными надежды. Утро 27 марта пришло слишком быстро. Есения проснулась за полчаса до будильника — от того, что рядом не было тепла. Эмбер уже встала и стояла у окна, прислонившись лбом к стеклу, глядя на серое пражское небо. На ней была та самая огромная толстовка, волосы растрёпаны, плечи напряжены. — Эм, — позвала Есения, садясь на кровати. — Я не могу уснуть, — ответила Эмбер, не оборачиваясь. — Совсем. Всю ночь ворочалась, думала, считала, прокручивала программу. — Это нормально. Это адреналин. — Это страх, — тихо сказала Эмбер. Есения встала, подошла к ней сзади, обняла, положила подбородок на плечо. Вместе они смотрели на город, который просыпался — первые машины, редкие прохожие с зонтами, влажный асфальт, отражающий серое небо. — Я боюсь, — прошептала Эмбер. — Я так боюсь, что не справлюсь. — Ты справишься, — твёрдо сказала Есения. — Ты готова. Я видела твои тренировки. — А если я упаду? — Значит, встанешь. — А если я провалюсь? — Значит, я буду рядом. И мы будем плакать вместе. А потом ты встанешь и пойдёшь дальше. Потому что ты — Эмбер Гленн. И ты не сдаёшься. Эмбер повернулась к ней. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. — Поцелуй меня, — попросила она. — На удачу. Есения поцеловала её — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою веру, всю свою любовь, всё, что не могла сказать словами. — Пора, — сказала она, отстраняясь. — Пора, — кивнула Эмбер. Они собрались быстро, молча, каждое движение было отточено до автоматизма. Эмбер оделась в свой тренировочный костюм — синий, с американским флагом на рукаве, — собрала волосы в тугой пучок, нанесла макияж. Есения стояла рядом, подавала вещи, поправляла ремешки, молчала. Арена гудела. Десятки тысяч зрителей, флаги, плакаты, крики. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным адреналином и ожиданием. Эмбер сидела в зоне ожидания, на скамейке, сцепив пальцы в замок. Её лицо было бледным, но глаза горели — тем самым холодным, сосредоточенным огнём, который Есения знала по Милану. — Дыши, — сказала Есения, садясь рядом. — Я дышу. — Ты готова. — Я готова. — Я люблю тебя. — Я знаю. Эмбер встала, поправила платье — синие, переливающееся, то самое, в котором она катала в Милане, — и шагнула к выходу на лёд. Еся остановилась у борта Эмбер выехала на лёд под аплодисменты. Зрители встречали её тепло — американский флаг в четвёртом секторе, крики, плакаты с её именем. Она подъехала к тренеру, выслушала последние напутствия, кивнула. И встала в центр. Музыка заиграла. Первый прыжок. Тройной аксель. Разбег. Дуга. Прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Чисто. Идеально. — ЕСТЬ! — выдохнула Есения, и её голос был настолько громким, что кажется его услышала вся арена. 3F+3T — чисто. 3Lz+2T — чисто. 3S — на минус. Едва заметная помарка, но сняли. 1Lo — бабочка. Вместо тройного — одинарный. Эмбер потеряла концентрацию, кажется, влетела в след от чьего-то прыжка, и это сбило её с ритма. 3F-1A — заход был хороший, но вместо тулупа — аксель. Нелепая ошибка, обидная, ненужная. 3Lo — на минус. Последний прыжок, самый простой — с помаркой. Эмбер доезжала программу на автомате. Вращения, дорожки, финальная поза. Лицо её было пустым — той самой маской, которую надевают, когда внутри всё рушится. Музыка стихла. Эмбер замерла, и зал взорвался аплодисментами — но это были уже не те овации. Это были аплодисменты поддержки, аплодисменты «ты всё равно молодец». Она поехала к выходу, и Есения уже ждала её, раскрыв объятия. Они обнялись. — Ты сделала это, — прошептала Есения. — Я провалилась, — ответила Эмбер, и голос её дрожал. На табло загорелись баллы. Техника: 67,89. Компоненты: 62,58. Итог за произвольную: 130,47. Сумма: 203,12. Шестое место. Эмбер смотрела на цифры, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Просто стояла и смотрела. — Шестая, — прошептала она. — Я шестая. — Ты боролась, — сказала Есения. — Ты не сдалась. — Но я проиграла. — Ты ещё здесь. Ты ещё дышишь. Ты ещё можешь. Эмбер ничего не ответила. Только отстранилась и пошла в раздевалку. А на льду тем временем объявили Каори Сакамото. Последний прокат в её карьере. Последний чемпионат мира. Последний выход на лёд. Она выехала под оглушительную овацию. Весь зал встал — и те, кто болел за других, и те, кто просто любил фигурное катание. Японские флаги, плакаты, слёзы. Каори улыбалась. Музыка заиграла, и она пошла. 2А — чисто. 3F — чисто. 3Lz+2T — чисто. Вращение — четвёртый уровень. 3S — чисто. 3F-3T — чисто. Идеально. 2A-3T-2T — секвенция, чисто. 3Lo — чисто. Финальная поза. Музыка стихла. Зал взорвался. Овация стоя. Люди плакали, не скрывая слёз. На табло загорелись баллы. Техника: 85,47. Компоненты: 73,50. Итог за произвольную: 158,97. Сумма: 238,28. Первое место. Четырёхкратная чемпионка мира. Она отыгралась за Олимпиаду. Каори стояла на льду, подняв руки к небу, и плакала. Плакала так, как плачут, когда уходят навсегда. Плакала так, как плачут, когда всё кончилось. Плакала так, как плачут, когда счастливы. Есения смотрела на неё из-за борта, и по её щекам тоже текли слёзы. Она не вытирала их. Просто смотрела и вспоминала — Милан, их разговор, её слова: «После чемпионата мира — всё». Она подошла к Каори, когда та выходила со льда, и обняла её. — Поздравляю, — сказала Есения. — Ты — легенда. И это останется навсегда. — Спасибо, — прошептала Каори. — За всё. — Иди, — улыбнулась Есения. — Твои фанаты ждут. Каори ушла, а Есения осталась стоять, глядя ей вслед. Потом она повернулась и пошла искать Эмбер. Она нашла её в раздевалке. Эмбер сидела на скамейке, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Вся её поза говорила о том, что она закрылась, отгородилась, ушла в себя. — Эм, — позвала Есения. — Оставь меня, — тихо сказала Эмбер. — Я не могу тебя оставить. — Я провалилась, Еська. Я шестая. Я никому не нужна. — Ты нужна мне. Эмбер подняла голову. В её глаза была такая боль, что Есения почувствовала, как внутри всё разрывается. — Ты нужна мне, — повторила Есения. — Слышишь? Ты — моя чемпионка. Всегда. Несмотря ни на что. Эмбер ничего не ответила. Только покачала головой и отвернулась. Потом была микст-зона. Вопросы, камеры, вспышки. Эмбер отвечала коротко, механически, глядя куда-то в пустоту. — Эмбер, как вы оцениваете свой прокат? — Плохо. — Что случилось с риттбергером? — Ошибка. — Какие планы на следующий сезон? — Не знаю. Журналисты переглядывались, но она не обращала на них внимания. Она хотела только одного — уйти. Спрятаться. Исчезнуть. Она вышла из микст-зоны, и Есения ждала её у выхода. — Пойдём в номер? — спросила Есения. — Я хочу пройтись, — ответила Эмбер. — Одна. Есения удивилась. Хотела возразить, сказать, что не отпустит, что будет рядом, что бы ни случилось. Но она посмотрела в глаза Эмбер и поняла — сейчас не её время. Сейчас нужно дать пространство. — Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать. Эмбер кивнула и ушла. А Есения осталась стоять, глядя ей вслед. Она не пошла в номер. Она просто шла следом — на расстоянии, не вмешиваясь, не мешая. Просто чтобы быть рядом, если Эмбер вдруг обернётся. Просто чтобы знать, что она не одна. Они шли по пражским улочкам — Эмбер впереди, Есения сзади. Молча. Дождь уже кончился, но воздух был влажным, холодным. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени на брусчатку. Эмбер шла, не видя ничего вокруг. В голове крутились цифры, баллы, ошибки. «Шестая. Я шестая. Я провалилась». Она остановилась у Карлова моста, посмотрела на тёмную воду Влтавы. Где-то там, под этими водами, текла её мечта. Мечта о золоте. Мечта о победе. Мечта о том, чтобы доказать всем, что она чего-то стоит. — Эм, — раздался голос сзади. Она обернулась. Есения стояла в нескольких шагах, бледная, с красными глазами, но с таким выражением лица, от которого у Эмбер сжалось сердце. — Ты следила за мной? — спросила Эмбер. — Я просто шла следом, — ответила Есения. — На случай, если ты захочешь поговорить. На случай, если тебя придется спасать. — Я не хочу говорить. — Я знаю. Я просто буду рядом. Они постояли так несколько минут — Эмбер у парапета, Есения чуть поодаль. Ветер играл с их волосами, где-то вдалеке играла уличная музыка, смеялись люди. — Пойдём в номер, — сказала наконец Эмбер. — Пойдём, — кивнула Есения. Они пошли обратно, держась за руки, не говоря ни слова. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. Это была тишина людей, которые понимают друг друга без слов. В номере было тихо. Эмбер села на кровать, скинула кроссовки, обхватила колени руками. — У тебя сегодня самолет, — сказала она. — Ты помнишь? — Помню, — ответила Есения, садясь рядом. — Я проиграла, — выдохнула Эмбер, и в голосе её была такая боль, что Есения почувствовала, как внутри всё разрывается. — Я провалилась. Шестое место. Это... это не то, что пьедестал. Это хуже. — Ты боролась. — Я боролась плохо. Я сделала бабочку на риттбергере. Бабочку, Карл! Я прыгаю этот прыжок с пяти лет, и я сделала на нём бабочку на чемпионате мира. — Это случилось. Такое бывает. — Со мной такое бывает всегда. — Эмбер подняла голову, и в её глазах плескались слёзы. — Я всегда срываюсь там, где не должна. Я всегда проваливаюсь. Я не могу собраться. Я не могу... Она не договорила. Голос сорвался, и она уткнулась лицом в колени. Есения обняла её, прижала к себе, гладила по спине, по волосам, не говоря ни слова. Потому что слов не было. Была только боль. Было только горе. Была только любовь — та, которая не уходит, даже когда всё рушится. — Я люблю тебя, — прошептала Есения. — Слышишь? Я люблю тебя. Что бы ни случилось. Какое бы место ты ни заняла. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — всхлипнула Эмбер куда-то в плечо. — Но этого недостаточно. — Достаточно, — твёрдо сказала Есения. — Этого всегда достаточно. Потому что без этого ничего не имеет смысла. Они сидели так долго, обнявшись, пока слёзы не кончились, пока дыхание не выровнялось, пока мир за окном не перестал существовать. — Ты правда думаешь, что я справлюсь? — спросила наконец Эмбер. — Правда, — ответила Есения. — Ты справишься. Потому что ты — Эмбер Гленн. Потому что ты сильная. Потому что ты умеешь вставать. Потому что ты — моя. — Твоя, — эхом отозвалась Эмбер. — И это навсегда. Они ещё посидели немного, а потом начали собираться. Только теперь — в разные стороны. Есения улетала в Москву. Эмбер оставалась в Праге ещё на два дня — у неё были дела, закрытие чемпионата, Гала шоу. В аэропорту они стояли у выхода на посадку, держась за руки, и молчали. Вокруг сновали пассажиры, объявляли рейсы, гудели моторы самолётов. А они стояли, не в силах отпустить друг друга. — Через два дня, — сказала Эмбер. — Я прилечу к тебе. — Я буду ждать, — ответила Есения. — Я люблю тебя. — И я тебя. Они поцеловались — долго, нежно, не обращая внимания на прохожих, на камеры, на весь мир. А потом Есения развернулась и пошла к выходу на посадку. Не оглядываясь. Потому что знала — если оглянется, то не сможет уйти. Эмбер стояла и смотрела ей вслед, пока фигурка не скрылась за стеклянными дверями. — Через два дня, — прошептала она в пустоту. — Я прилечу. Обязательно. Она развернулась и пошла к выходу из аэропорта. В кармане лежал билет до Москвы. Через два дня. Она уже ждала. Два дня тянулись долго. Очень долго. Так долго, что Есения начала считать часы, потом минуты, потом секунды. Она просыпалась утром и первым делом тянулась к телефону — проверить, не писала ли Эмбер. Даже если они расставались всего на несколько часов, даже если вчера вечером говорили по видео целый час, даже если знали, что увидятся совсем скоро — всё равно было мало. Всегда мало. В Москве шла подготовка к турниру шоу. «Русский Вызов» — так назвали этот вечер организаторы. Сборная России, лучшие из лучших, те, кто радовал зрителей сезон за сезоном. Есения была в числе участников — её имя стояло в конце списка, последним номером, тем самым, который ждут с замиранием сердца. Тренировки в «ЦФК» шли своим чередом, но теперь в них добавилось что-то новое. Есения выходила на лёд с мыслью о том, что Эмбер скоро будет здесь. Что она увидит этот лёд, эту арену, этот мир, который был для Есении домом столько лет. — Ты сегодня рассеянная, — заметила Этери Георгиевна, когда Есения в очередной раз сбилась с дорожки. — Просто думаю, — ответила Есения, вытирая пот со лба. — О чём? — О том, что скоро она приедет. Этери посмотрела на неё долгим взглядом, в котором смешалось всё — и строгость, и понимание, и что-то очень тёплое, почти материнское. — Тогда выкинь это из головы на льду. Думай о программе. А о ней будешь думать после тренировки. — Хорошо, — кивнула Есения и оттолкнулась, поехала в центр. Программа была готова. Номер под «Гавань» группы «Ночные снайперы» — нежный, пронзительный, полный той особенной тоски, которая бывает только у людей, знающих, что такое ждать. Есения катала его на тренировках снова и снова, оттачивая каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Она хотела, чтобы этот номер стал особенным. Для неё. Для Эмбер. Для всех, кто когда-то ждал и дождался. 30 марта наступило неожиданно — как всегда бывает, когда очень ждёшь. Есения проснулась в пять утра, хотя самолёт Эмбер прилетал только в десять. Она не могла спать. Лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как за окном просыпается Москва. Она приехала во Внуково за два часа до прилёта. Стояла в зоне встречающих, прислонившись к стене, и смотрела на табло с рейсами. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она не бежала — она летела, не касаясь пола, лавируя между тележками, семьями с детьми, уставшими пассажирами ночных рейсов. В руке — пустая сумка, за плечом — рюкзак, в глазах — одна-единственная цель. Она увидела её сразу. Эмбер вышла из стеклянных дверей в той самой огромной толстовке сборной США, в джинсах, с распущенными пепельными волосами, которые ветер от открывающихся дверей чуть шевелил, играя с прядями. Есения смотрела куда-то в сторону, на табло с рейсами, и, кажется, не заметила ее приближения. Потом Эм подошла к ней и развернула ее.  Они обнялись. Крепко, до хруста в рёбрах, до боли в мышцах, до ощущения, что вот сейчас, в этом объятии, они срастутся в одно целое и никогда больше не разлучатся. — Ты здесь, — прошептала Эмбер куда-то в ключицу. — Здесь, — ответила Есения, гладя её по спине, чувствуя, как та дрожит — мелко, едва заметно. — Я здесь. — Я так скучала. — Я знаю. Я тоже. Они стояли так долго — минуту, две, пять. Вокруг сновали пассажиры, кто-то спешил на посадку, кто-то встречал родных, кто-то просто проходил мимо, бросая любопытные взгляды на двух обнимающихся девушек. Но им было всё равно. — Ты выглядишь прекрасно, — сказала Эмбер. — А ты уставше, — парировала Есения. — Ой, да. Лететь тяжело до Москвы. Есения рассмеялась — громко, счастливо, запрокидывая голову. И этот смех разнёсся по залу прилётов, заставив обернуться нескольких пассажиров. Они взялись за руки и пошли к выходу. Ладони переплелись сами собой, будто и не было этих двух дней разлуки, будто они расстались только вчера. Москва встретила их холодным ветром и низким небом. Март на исходе, апрель только вступал в свои права, и воздух пах снегом, который вот-вот растает, и приближающейся весной. — Покажешь мне город? — спросила Эмбер, когда они сели в такси. — Весь, — ответила Есения. — Но не за один день. — У нас есть время. — Есть. Они гуляли по Москве три дня. Есения показывала Эмбер свои любимые места — набережную, где она любила бегать по утрам, маленькую кофейню в центре, где делали лучший капучино в городе, старый парк, где она сидела на скамейке после проигранных стартов и смотрела на листопад. Эмбер слушала, смотрела, впитывала. Она хотела знать всё — где Есения училась, где впервые упала с четверного, где плакала, где смеялась. Она хотела стать частью этого города, частью её жизни. Вечерами они сидели в квартире Есении — той самой, где стены помнили её слёзы и победы, — заказывали еду, смотрели фильмы, разговаривали, включали музыку. Иногда — просто молчали, слушая, как за окном шумит Москва. Однажды Есения привела Эмбер в «ЦФК». — Это мой дом, — сказала она, открывая дверь в раздевалку. — Здесь я провожу половину жизни. Эмбер оглядывалась с любопытством. Стены, плакаты, скамейки, знакомые по рассказам, но такие живые, настоящие. Она провела пальцем по шкафчику с именем Есении, улыбнулась чему-то своему. — А здесь можно покататься? — спросила она. — Не сегодня, — ответила Есения. — Сегодня ты зритель. Этери Георгиевна ждала их у борта. Прямая, несгибаемая, в своём неизменном пальто, с блондинистыми волосами, убранными назад. Она смотрела на Эмбер долгим, изучающим взглядом, и Эмбер чувствовала, как под этим взглядом хочется выпрямить спину и не дышать. — Здравствуйте, — сказала Эмбер на ломаном русском, стараясь выговорить каждую букву. — Я Эмбер. Приятно познакомиться. — Этери, — коротко ответила та, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Наслышана. Есения вышла на лёд, и Эмбер осталась у борта, наблюдая. Она смотрела, как Есения разминается, как прыгает четверные, как вращается в своих бесконечных вращениях. — Она талантлива, — сказала Этери, подходя к борту. — Очень, — согласилась Эмбер. — Но упряма. — Это я знаю. — И вы тоже упрямы, — Этери посмотрела на неё с лёгким прищуром. — Это хорошо. Упрямые побеждают. Эмбер не знала, что ответить. Просто кивнула. В перерывах между тренировками Эмбер учила русский. Это было смешно. Очень смешно. Она путала ударения, коверкала окончания, произносила слова так, что Есения начинала смеяться до слёз. — Скажи «здравствуйте», — просила Есения. — Здра-а-а-а-а-ствуйте, — тянула Эмбер, и это звучало так, будто она пыталась выговорить заклинание. — Нет, не так. Здравствуйте. — Здравствуйте? — Уже лучше. А теперь «спасибо». — Спаси-и-и-и-бо. — Эм, это не больница. — А что? — Не важно. Давай дальше. Они учили слова, фразы, ругательства — последние Есения объясняла с особым удовольствием. Эмбер записывала произношение в телефон, повторяла перед сном, шептала под нос на тренировках. — Ты говоришь во сне по-русски, — сказала как-то Есения утром. — И что я говорю? — Не разобрала. Но звучало мило. 3 апреля они прилетели в Петербург. Город встретил их холодным ветром с Невы и низким серым небом. Но Есения знала — Питер красив в любую погоду. Они гуляли по Невскому, смотрели на разводные мосты, ели пирожки в маленькой уютной пекарне на Литейном. Эмбер фотографировала всё подряд — старые дома, реку, шпиль Петропавловского собора. — Здесь красиво, — сказала она, глядя на закат над Невой. — Здесь душа, — ответила Есения. — Непонятная, глубокая, иногда грустная. Как у меня. — Как у нас, — поправила Эмбер. 4 апреля. Шоу турнир. Арена гудела. Есения сидела в зоне фигуристов, слушая, как объявляют участников, как зал взрывается аплодисментами, как музыка сменяет одна другую. Эмбер сидела на трибуне, в первом ряду, сжимая в руках программку. Она смотрела на лёд, где один за другим выступали лучшие фигуристы России. Анна Фролова — нежная, воздушная. Александра Трусова и Макар Игнатов — мощные, драйвовые. Дарья Садкова — юная, но такая уверенная. Екатерина Миронова и Евгений Устенко — парные, слаженные, красивые. Андрей Мозалев с Алисой Двоеглазовой — неожиданный дуэт, но такой гармоничный. Софья Самодурова — грация и сила. Алена Косторная и Георгий Куница — страсть и нежность. Мария Захарова — лёгкость и воздушность. Елизавета Пасечник и Дарио Чиризано — интересный дуэт, который зал встретил особенно тепло. Ксения Синицына — будто ангел. Матвей Ветлугин — харизма и драйв. Александра Бойкова и Дмитрий Козловский — мощь и красота. Софья Муравьева — нежность и сила. Второе отделение открыла Камила Валиева. Зал замер. Она катала так, будто прощалась — хотя нет, она катала так, будто жила. Каждое движение, каждый взмах руки, каждый взгляд — всё было пропитано той особенной магией, которая бывает только у великих. Александра Степанова и Иван Букин — танцоры, которых невозможно забыть. Дмитрий Алиев — элегантность и стиль. Анастасия Мишина и Александр Галлямов — парное катание в его лучшем проявлении. Елизавета Туктамышева вышла на лёд под овацию. Легенда. Королева. Та, кто доказывает, что возраст — не приговор. Она катала так, будто время остановилось, будто ей снова двадцать, будто впереди — вся жизнь. Виктория Синицина и Никита Кацалапов — грация и элегантность. Петр Гуменник — философия на льду. Евгения Тарасова и Владимир Морозов — мощь и красота. Аделина Сотникова — возвращение. Зал встал. Она катала свой номер, и в каждом движении чувствовалась ностальгия по тем временам, когда Россия впервые за долгое время взяла золото в женском одиночном катании. Василиса Кагановская и Максим Некрасов — молодость и задор. Марк Кондратюк — драйв и энергия. Татьяна Волосожар и Максим Траньков — легенды. Зал взорвался, когда они вышли на лёд. Они катали свой номер, и казалось, что время повернуло вспять. Алина Загитова — нежность и грация. Зал замер. Она катала так, будто никогда и не уходила. И последняя. Есения Ильинская. Она выехала на лёд под оглушительную овацию. Зрители встали — не потому, что так было принято, а потому, что не встать было невозможно. Российские флаги, плакаты, крики «Еся!». Она подъехала к центру, замерла. И музыка заиграла. «Не бойся — над нами звезда…» Есения поехала. Она катала не программу — она катала душу. Каждое движение было пропитано любовью, болью, надеждой, верой. Она катала для Эмбер. Для себя. Для всех, кто когда-то ждал и дождался. «На самом деле всё просто. Рассветы, закаты, подростки. Машины, зажжённые фары. На заднем сидении влюблённые пары…» Она летела по льду, и в этом полёте было всё — и её путь от маленькой девочки, которая впервые встала на коньки, до олимпийской чемпионки. И её любовь, которую она так долго искала и наконец нашла. И её вера в то, что всё будет хорошо. «Найди свою гавань! Найди свою гавань! Найди свою гавань! И всё будет хорошо!» Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе. Зал взорвался. Овация стоя. Люди плакали, не скрывая слёз. Кто-то кричал «Браво!», кто-то просто хлопал, не в силах вымолвить ни слова. Эмбер сидела на трибуне, прижав руки к груди, и плакала. Плакала так, как плачут, когда счастливы. После шоу было награждение. Есения стояла на сцене, сжимая в руках дополнительный специальный приз за хореографию. Рядом стоял Марк Кондратюк — они разделили эту награду, и это было символично. Прошлое и настоящее. Тот, кто был, и та, кто есть. — Поздравляю, — сказал Марк, обнимая её. — Спасибо, — ответила Есения. — Ты был хорош. — Ты тоже. Как всегда. Они улыбнулись друг другу — тепло, по-дружески, без той боли, что была раньше. В номере отеля, когда они собирались обратно в Москву, Эмбер сидела на кровати, обхватив колени руками. — Оставайся здесь, — сказала Есенич. Эм замерла. Подняла глаза на нее. — Что? — Оставайся здесь. В Москве. Со мной. — А моя карьера? — спросила Эмбер, и в голосе её слышалось сомнение. — Мои тренировки, мой тренер, моя федерация... — Переходи к Этери, — сказала Есения. — Я договорюсь. Эмбер смотрела на неё долгим взглядом. В серо-голубых глазах смешалось всё — и страх, и надежда, и любовь. — Ты правда думаешь, что это возможно? — Я знаю, что это возможно, — твёрдо сказала Есения. — Потому что мы — это мы. И мы справимся со всем. Через время Эмбер перешла к Этери Георгиевне. Это было непросто — переговоры, документы, федерации, споры. Но Этери была Этери. Она позвонила нужным людям, сказала нужные слова, нажала нужные рычаги. И вопрос решился. Эмбер перевезла все свои вещи в Москву. Собаку — Уки, схипперке с чёрной блестящей шерстью и умными глазами, которая сначала долго обнюхивала новую квартиру, а потом запрыгнула на диван и уснула, свернувшись калачиком у Есении на коленях. — Кажется, она тебя приняла, — сказала Эмбер, глядя на это. — Кажется, да, — улыбнулась Есения, поглаживая Уки по голове. Они жили в Москве. Вдвоём. В маленькой квартире, которая стала их общим домом. По утрам Есения уходила на тренировку, Эмбер — тоже. Вечерами они встречались, готовили ужин, смотрели фильмы, разговаривали. Иногда — просто молчали. Они тщательно скрывали свои отношения. Никаких официальных заявлений, никаких фото в социальных сетях, никаких намёков. Но подозрения были. Фанаты замечали, как они смотрят друг на друга на тренировках, как улыбаются, как находят друг друга взглядом в толпе. Строили теории, искали доказательства, писали фанфики. В кругу близких друзей, конечно, знали. Аделия, Настя, Петя, Женя, Аня, Даниил Маркович — те, кто был рядом, кто видел их счастье, кто радовался за них. И всем было здорово. Потому что они нашли друг друга. Назло всем расстояниям, всем преградам, всем сомнениям. Они нашли свою гавань. И всё было хорошо. Всё будет хорошо.