Нейтральная зона

Это был их ритуал. Не тот, о котором пишут в романтических фильмах, и не тот, который можно выставить на всеобщее обозрение в социальных сетях. Это был их собственный, тихий, почти тайный ритуал, который держал их на плаву между Миланом и Бостоном, между Москвой и каждым новым городом, куда забрасывала их спортивная жизнь. Каждый вечер, ровно в десять по московскому — что значило восемь вечера в Бостоне, где Эмбер наматывала круги на льду «Warriors Ice Arena», а Есения уже возвращалась с вечерней тренировки в «ЦФК», — их телефоны оживали. Иногда это был видеозвонок. Иногда — голосовой, когда у одной из них не хватало сил на свет. Иногда — просто переписка, которая могла длиться часами, сменяясь смайликами, голосовыми сообщениями и долгими паузами, когда они просто знали, что собеседник рядом. — Привет, — говорила Есения, устраиваясь на диване в своей московской квартире. На ней была та самая футболка Эмбер — уже выцветшая после десятков стирок, но всё ещё хранящая в своих волокнах память о Милане. — Привет, чемпионка, — отвечала Эмбер, и в её голосе всегда звучала та же нотка, что и в первый день. Будто они расстались не несколько недель назад, а всего пару часов. Будто она просто вышла за кофе и вот-вот вернётся. — Как лёд? — Скользкий, как всегда, — усмехалась Эмбер. — А твой? — Тоже ничего. Сегодня особо не каталась, больше смотрела. — Смотрела? — Ну да. Арсюха с Артёмом заливали четверные, а Вика добивала каскад. Я просто стояла у борта и делала замечания. Как старый тренер. — Ты и есть старый тренер, — поддразнивала Эмбер. — Этери же сказала, что у тебя получается. — Этери много чего говорит. Мне ещё учиться и учиться. — Учись. Но ты уже лучше многих. Есения отмахивалась, но в груди разливалось тепло. Похвала Эмбер всегда была особенной — не дежурной, не для галочки. Настоящей. Их разговоры могли длиться часами. Иногда они обсуждали серьёзные вещи — планы на будущее, страхи, которые просыпались по ночам, когда становилось слишком тихо. Иногда — полную ерунду: смешные видео из тиктока, странную погоду в Москве и Бостоне, то, что в столовой «ЦФК» опять дают ту самую пасту, которую никто не любит, а в Бостоне, наоборот, открылась новая кофейня с идеальным ореховым сиропом. Но чаще всего они говорили о работе. Потому что работа была их жизнью, их кровью, их воздухом. И в разлуке она стала тем единственным мостом, который соединял их над океаном. — Сегодня прыгала тройной Риттбергер, раз 100с по ощущениям, — рассказывала Эмбер, откидываясь на подушки. — С первого захода чисто. Со второго — бабочка. — Потому что ты расслабляешься после первого, — замечала Есения. — Я замечала за тобой. Сделаешь чисто — и думаешь, что всё, можно выдохнуть. А надо наоборот — собраться ещё сильнее. — Откуда ты знаешь? — Мне хватило тренировок в Милане, чтобы это подметить. — А у тебя как? — спрашивала Эмбер, когда смех стихал. — Как твои юниоры? — Ох, — Есения закатывала глаза. — Арсюха вчера на тулупе упал три раза подряд. Я ему говорю: «Корпус раньше времени не уводи», а он: «Я не увожу». А сам уводит. Мужчины. — Как и все мужчины, — хмыкала Эмбер. — Ничего не слышат. — Артём лучше, — продолжала Есения. — Он тихоня, делает всё, что скажешь. Но ему не хватает уверенности. Боится рисковать. — Научишь. Ну или твое ТШТ — ТШТ 100% научит, я так стараюсь, на подхвате. А ещё Вика... девочка талантливая, но ленивая. Если бы она выкладывалась на тренировках так, как на соревнованиях, ей бы цены не было. — Ты говоришь и правда как тренер, — улыбалась Эмбер. — Я и есть тренер. — Есения гордо вскидывала подбородок. — Этери сказала, что у меня получается. Что я вижу ошибки и умею объяснять. — Она права. Ты всегда умела. Просто раньше ты это оставляла для себя. — Теперь приходится делиться, — вздыхала Есения. — У нас финал Гран-при России и юниорский через несколько дней. Мои катаются. Арсений в юниорах, Артём и Вика тоже. А я как... как старшая. Как поддержка. Для них. Но еще Даня и Сергей Викторович поедут. — Ты волнуешься за них? — Безумно. — Есения проводила рукой по лицу. — Я теперь понимаю, что чувствует Этери, когда мы выходим на лёд. Это хуже, чем самой кататься. Сама я хотя бы контролирую процесс. А тут стоишь и смотришь, и ничего не можешь сделать. — Расскажи о них, — просила Эмбер, и Есения рассказывала. Об Арсении Федотове — том самом Арсении, которого она помнила ещё мальчишкой с вечно взлохмаченными волосами и разбитыми коленками. Он пришёл в «Хрустальный» совсем маленьким, и Этери поручила его Есении, когда та только начинала пробовать себя в тренерстве. Сейчас ему было шестнадцать, он прыгал четверные и считался главной надеждой юниорского состава. Но упрямства в нём было на троих. — Он как маленький я, — смеялась Есения. — Такой же упёртый. Если что-то решил — не переубедишь. Но когда слушается... когда делает то, что просишь... это магия. — А Артём? — Артём Федотов, его брат. Тихий, спокойный, очень ответственный. Он никогда не спорит, делает всё, что скажешь, и даже больше. Но ему не хватает той самой искры, что есть у Арсения. Он боится рисковать, боится ошибиться. И я не знаю, как научить его этому риску. Как объяснить, что ошибка — это не конец, а просто шаг на пути. — Ты научишь, — уверенно говорила Эмбер. — Ты же умеешь. — Надеюсь. — А Вика? Девочка? — Виктория Стрельцова. Ей пятнадцать, и она невероятно талантливая. У неё такое чувство льда, такая пластика... когда она катается, забываешь дышать. Но она ленивая, Эм. Понимаешь? Она может, но не хочет выкладываться на тренировках. Приходит, делает минимум, уходит. А я не знаю, как до неё достучаться. Как объяснить, что талант без труда ничего не стоит. — Может, она просто боится? — Чего? — Не знаю. Успеха? Поражения? Того, что если выложится, а не получится? Иногда легче делать вид, что тебе всё равно, чем рискнуть и проиграть. Есения задумывалась. Эмбер говорила так, будто знала это чувство изнутри. И, наверное, знала. Она сама прошла через это — через страх, через сомнения, через "а вдруг не получится". — Может быть, — соглашалась она. — Я поговорю с ней. После финала. Если она опоздает на тренировку перед стартом, я её убью. — Не убьёшь. — Убью. Или заставлю бегать кросс до седьмого пота. — Жестокая. — Справедливая. Они смеялись, и этот смех был таким родным, таким своим, что расстояние между ними на несколько секунд исчезало. — А у тебя? — спрашивала Есения, когда смех стихал. — Скоро чемпионат мира. Ты готова? — Готова, — кивала Эмбер. — Или почти готова. Риттбергер всё ещё бесит, но мы с ним договорились. — Договорились? — Ну да. Я ему сказала: если ты будешь прыгаться чисто на ЧМ, я тебя больше никогда не буду ругать. И он согласился. — Ты ведёшь переговоры с прыжками? — А ты — с юниорами. Разница невелика. Есения качала головой, но улыбка не сходила с её лица. — Я вчера смотрела твой прокат на ОИ, — говорила она. — Еще раз. — И как? — Красиво. Но ты на ритте как будто сразу сдалась и отпустила. Я заметила. — Ты заметила? — Эмбер изображала удивление. — А я думала, ты смотришь только на меня, а не на прыжки. — Я смотрю на тебя. Просто прыжки у тебя тоже входят в комплект. — В комплект? Я теперь комплект? — Самый лучший комплект в мире. Эмбер краснела — Есения видела это даже через экран, даже при тусклом свете настольной лампы. И от этого зрелища у неё внутри разливалось тепло, которое не могло остудить никакое расстояние. — Я люблю тебя, — говорила Эмбер. — И я тебя. Они замолкали. В тишине было слышно, как за окном Есении шумит московский вечер — редкие машины, чей-то смех, где-то далеко лай собаки. В Бостоне, наверное, тоже было шумно, но у Эмбер всегда было тихо — только её дыхание, ровное и спокойное. — Знаешь, что сегодня было? — спрашивала вдруг Еся. — Что? — Мне позвонили. Сказали, что хотят взять интервью. Большое, с операторами, с гримом, со всем. Затрагивая и тренировки, и саму жизнь, и КПК. — Ого. — Ага. Я сначала обрадовалась, а потом поняла, что это уже четвёртое интервью за последние две недели. Четвёртое! Я устала. Я просто хочу кататься, а не говорить. — Тяжела жизнь спортсменки, — усмехалась Эм.— Олимпийское золото. Тоже история. — История, — повторяла Есения. — Но интервью всё равно бесят. Они задают одни и те же вопросы. «Как вы готовитесь?», «Какие у вас цели?», «Как вы справляетесь с давлением?».  — Я бы на твоем месте сказала: «Я справляюсь с давлением, потому что меня поддерживает человек, который прыгнул шесть четверных и всё равно считает, что она недостаточно хороша для меня». Есения замирала. В горле вставал ком. — Ты это... — начинала она, но голос срывался. — Это правда, — просто говорила Эмбер. — Я каждый день думаю о тебе. Каждую тренировку. Каждый прыжок. И когда мне страшно, я вспоминаю твой прокат в Милане. Как ты вышла на лёд и сделала невозможное. И тогда я понимаю: если она смогла, то и я смогу. — Эм... — Не надо ничего говорить. Я просто хочу, чтобы ты знала. Есения закрывала глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Она быстро вытирала её, надеясь, что Эмбер не заметит, но та замечала всё. — Ты плачешь? — Нет. — Врёшь. — Немного. — Счастливая врёшь или грустная? — Счастливая. Эмбер улыбалась, и в этой улыбке было столько тепла, что Есения чувствовала, как расстояние между ними сокращается, тает, исчезает. — Мне пора, — говорила она, бросив взгляд на часы. — Скоро вылет. — Удачи тебе. — Спасибо. А ты... удачи на тренировке. И риттбергеру передай привет. — Передам. — Я люблю тебя. — И я тебя. Они прощались, и экран гас. Есения ещё несколько минут смотрела в потолок, чувствуя, как сердце медленно возвращается в нормальный ритм. Потом вставала, шла на кухню, наливала чай. Садилась за стол, открывала ноутбук. Записи тренировок. Арсений, Артём, Вика. Каждый прыжок, каждое вращение, каждая ошибка, которую нужно будет разобрать. Она смотрела видео, делала пометки, записывала замечания. Это была её работа.  Иногда — всё чаще в последнее время — она думала о том, как Этери делала это для неё. Сидела вечерами, пересматривая её прокаты, находя ошибки, подбирая слова. И теперь она делала то же самое. Для своих. Для тех, кто смотрел на неё с надеждой и верой. «Странно, — думала она. — Ещё год назад я сама была на их месте. А теперь...» Теперь она была той, кто стоял у борта. Той, кто подбирал слова. Той, кто верил. И кто также катается, как они. Четвертое марта. Москва — Челябинск. Рейс SU 1420. Есения стояла у выхода на посадку, прислонившись к стеклянной стене, и смотрела на взлетающие самолёты. За её спиной шумел аэропорт Шереметьево — привычная суета, привычные голоса, привычный запах кофе и свежей выпечки из автоматов. В руке она сжимала телефон, на экране которого застыло последнее сообщение от Эмбер: «Удачи, чемпионка. Твои юниоры будут лучшими. И ты будешь лучшей. Я люблю тебя». Она улыбнулась, убрала телефон в карман куртки и поправила лямку сумки с коньками. Рядом, в нескольких шагах, Даниил Маркович и Сергей Викторович Дудаков о чём-то негромко переговаривались, просматривая записи тренировок на планшете. Её тренеры. Те, кто вёл её через все победы и поражения последние годы. Те, кто должен был вести её и теперь — на взрослом финале Гран-при России, куда она ехала не только как тренер-стажёр, но и как действующая спортсменка. — Есь, ты с нами? — окликнул Даниил Маркович, поднимая голову от планшета. — С вами, — ответила она, подходя ближе. — Просто... задумалась. — Перед вылетом всегда так, — усмехнулся Сергей Викторович. — Потом в самолёте выспишься. Она кивнула, хотя знала, что спать в самолёте не будет. Слишком много мыслей роилось в голове. О юниорах, которые будут бороться за медали. О дне, когда она сама выйдет на лёд — впервые после Олимпиады, после Милана, после всего. И о том, что через три недели — Прага. Чемпионат мира, где Эмбер будет бороться за свою мечту, а она будет сидеть на трибуне и смотреть. Болеть. Верить. Объявили посадку. Есения взяла свою ручную кладь — ту самую, где лежала футболка Эмбер, аккуратно свёрнутая и спрятанная между зарядками и документами, — и двинулась к стеклянному рукаву. Самолёт шёл на взлёт, когда она закрыла глаза и позволила себе наконец выдохнуть. Три часа до Челябинска. Три часа, чтобы собраться с мыслями, настроиться, вспомнить, зачем она туда летит. Не только как тренер. Как спортсменка. Как та, кто всё ещё может, всё ещё хочет, всё ещё не готова отпустить лёд. Челябинск встретил её морозным ветром и низким серым небом. Март на Урале всегда был суровым, но в этом холоде чувствовалась какая-то особенная, бодрящая свежесть. Есения вышла из здания аэропорта, вдохнула полной грудью и на секунду зажмурилась. — Холодно, — констатировал Даниил Маркович, кутаясь в куртку. — Зато бодрит, — отозвалась Есения. Они сели в такси — водитель оказался говорливым уральцем, который всю дорогу рассказывал о том, как город готовился к финалу Гран-при, как перекрывали улицы, как местные болельщики с нетерпением ждали приезда «самой Есении Ильинской». — Вы же та самая, — сказал он, поглядывая в зеркало заднего вида. — Которая шесть четверных на Олимпиаде прыгнула. Я смотрел. Вся семья смотрела. Плакали. Есения улыбнулась, но ничего не ответила. Слова застряли где-то в горле. Странно было слышать это здесь, в Челябинске, где всё только начиналось. Где она была не олимпийской чемпионкой, а просто спортсменкой, которая должна выйти на лёд и доказать, что её время ещё не прошло. Отель «Малахит» стоял в центре города, в двух шагах от ледовой арены «Трактор». Есения зашла в холл, и первое, что увидела, — огромный стенд с расписанием соревнований. 5 марта — юниоры, короткая программа. 6 марта — юниоры, произвольная программа, взрослые, короткая программа. 7 марта — взрослые, короткая. 8 марта - взрослые произвольная программа. 9 марта - взрослые произвольная программа. Её имя было в списке участниц. Ильинская Есения. Она стояла перед стендом, чувствуя, как внутри поднимается что-то знакомое, давно забытое. Волнение. Азарт. Желание выйти на лёд и сделать своё дело. — Есь, — Даниил Маркович подошёл сзади, положил руку на плечо. — Пойдём, заселимся. Завтра рано вставать. Она кивнула, оторвалась от стенда и пошла к стойке регистрации. Номер был небольшим, но уютным — двуспальная кровать, письменный стол, большое окно с видом на город. Есения поставила чемодан с коньками у кровати, достала из ручной клади футболку Эмбер и аккуратно разложила её на подушке. Ритуал. Маленькая традиция, которая помогала чувствовать себя не такой одинокой. Она села на край кровати, достала телефон. Есения: «Я в Челябинске. Заселилась. Как ты?» Ответ пришёл почти сразу. Эмбер всегда отвечала быстро, особенно когда знала, что Есения в дороге, что ей нужна эта связь, этот тонкий мостик через океан. Эмбер: «Только с тренировки. Устала, но довольна. Риттбергер сегодня прыгнулся чисто три раза подряд. Я чуть не упала от счастья». Есения: «Молодец. Так и до ЧМ недалеко». Эмбер: «До ЧМ три недели. Я считаю дни. До встречи с тобой — тоже. Как твои юниоры? Как ты?» Есения: «Завтра короткая.». Эмбер: «Удачи!». Есения улыбнулась, глядя на экран. Эмбер всегда умела найти нужные слова. Даже когда сама готовилась к самому важному старту в своей карьере. Есения: «А у тебя как настроение? Не боишься?» Эмбер: «Боюсь. Но это хороший страх. Тот, который помогает собраться. И потом... я знаю, что ты будешь там. На трибуне. Этого достаточно». Есения прижала телефон к груди на секунду, чувствуя, как тепло разливается по телу. Есения: «Я буду там. Обязательно. А теперь ложись спать. Завтра важный день». Эмбер: «У тебя важный день. У меня — обычная тренировка. Но я лягу. Обещаю. Спокойной ночи, моя чемпионка». Есения: «Спокойной ночи. Я люблю тебя». Эмбер: «И я тебя». Она отложила телефон, посмотрела на футболку, лежащую на подушке, и позволила себе улыбнуться. Пятое марта началось затемно. Есения проснулась за двадцать минут до будильника — так всегда бывало перед важными днями, когда тело, привыкшее к режиму, опережало механизмы. Она лежала в кровати несколько секунд, глядя в серый потолок челябинского отеля, прислушиваясь к себе. Колено молчало. Сердце билось ровно. В голове уже прокручивалась утренняя тренировка — юниоры, юниорки, разминка, прыжки, замечания, которые нужно будет сделать. Она встала, подошла к окну. Челябинск спал — редкие огни в домах напротив, пустые улицы, где-то далеко сигналила машина. Мартовский Урал дышал холодом, и на стекле у самого края образовался тонкий иней. Есения провела по нему пальцем, оставляя прозрачную дорожку, и улыбнулась чему-то своему. В номере было тихо. Где-то за стеной едва слышно работал телевизор — сосед, наверное, тоже не спал перед соревнованиями. Она оглядела комнату: сумка с коньками у кровати, блокнот с записями на столе, платье на плечиках — то самое, которое она наденет завтра. Сегодня она была не спортсменкой. Сегодня она была тренером. Она оделась быстро, функционально — тёплая толстовка, спортивные штаны, кроссовки. Волосы собрала в высокий хвост, лицо умыла ледяной водой, чтобы окончательно проснуться. В зеркало смотреть не стала — знала, что увидит там ту же самую девушку, которая несколько недель назад стояла перед зеркалом в Милане и собиралась с духом перед произвольной. Только теперь у неё была другая роль. Другая ответственность. Она взяла блокнот, ключ-карту, телефон и вышла в коридор. Ледовая арена «Трактор» встретила холодом и запахом льда, смешанным с бетоном и пластиком. Здесь было пусто — только уборщики на трибунах, только редкие волонтёры-охранники в проходах, только тишина, которая всегда царит на арене перед большим днём. Даниил Маркович и Сергей Викторович Дудаков уже были на месте. Они стояли у борта, о чём-то негромко переговариваясь, и когда Есения подошла, Даниил Маркович кивнул ей с той особенной, утренней сдержанностью, которая бывает у тренеров перед стартом. — Выспалась? — спросил он. — Более чем, — соврала Есения. Сергей Викторович усмехнулся, но ничего не сказал. Он вообще был немногословен по утрам, предпочитая наблюдать и делать пометки в своём вечном планшете. Первыми на лёд вышли юниорки. Вика Стрельцова скользила по льду в своей привычной, немного расслабленной манере — такая лёгкая, будто не касалась поверхности. Есения смотрела на неё и вспоминала вчерашний разговор в самолете. Слова, которые она сказала. Слёзы, которые Вика сдерживала. И тот огонь, который зажёгся в её глазах, когда она поняла — ей верят. — Разминка, — сказала Есения, когда Вика подъехала к борту. — Без фанатизма. Чувствуй лёд. Вика кивнула и оттолкнулась. Рядом с ней, чуть поодаль, каталась Алена Принева — девочка из той же группы, но с другой манерой. Более жёсткая, более собранная. Есения почти не работала с ней, но знала — Алена талантлива по-своему, и сегодня ей тоже предстояло доказать, что она чего-то стоит. Даниил Маркович делал пометки в блокноте, Сергей Викторович смотрел на часы. Есения просто наблюдала. Смотрела, как Вика делает дуги, как пробует тройной аксель — чисто, легко, будто играючи, как замирает в центре на секунду, закрывая глаза. Она чувствовала этот момент — момент, когда спортсменка настраивается, собирает себя по кусочкам, выдыхает всё лишнее. — Хорошо, — сказала Есения, когда Вика снова подъехала к борту. — Запомни это состояние. И сохрани его до вечера. — Сохраню, — ответила Вика, и в голосе её была та самая уверенность, которой вчера так не хватало. День тянулся медленно. После утренней тренировки Есения вернулась в отель, перекусила — насильно, через «не хочу», потому что знала: сегодня ей нужны силы, даже если она не выходит на лёд. Потом разбирала записи, просматривала видео, делала пометки в блокноте. Арсению — следить за корпусом на прыжках. Артёму — добавить жёсткости на выезде. Вике — доверять себе. Она писала, перечитывала, исправляла. Писала снова. Это была та же работа, которую годами делала Этери для неё. Та же скрупулёзность, тот же анализ, та же любовь к деталям. Только теперь Есения была по другую сторону борта. Эмбер написала в середине дня. Эмбер: «Как твои юниоры? Готовятся?» Есения: «Готовятся. Вика сегодня утром чисто прыгнула тройной аксель. Я чуть не расплакалась». Эмбер: «Почему?» Есения: «Потому что она наконец поверила. В себя. В то, что может». Эмбер: «Это ты ей помогла». Есения: «Я просто сказала. Всё остальное — она сама». Они немного поговорили. Эмбер рассказывала о своей тренировке — риттбергер снова бесил, но она договорилась с ним, как всегда. Есения слушала, улыбалась, представляла её на льду в Бостоне — ту самую, с пепельными волосами и сумасшедшей улыбкой, которая через три недели выйдет на лёд в Праге. «Я буду смотреть, — написала Есения. — Я буду на трибуне. И я буду тобой гордиться». «Ты всегда мной гордишься», — ответила Эмбер. «Потому что есть чем». Они попрощались — до вечера. Есения отложила телефон и снова взялась за блокнот. До старта оставалось четыре часа. Арена к вечеру преобразилась. Трибуны заполнились зрителями — школьники с плакатами, родители спортсменов, местные болельщики, пришедшие поддержать своих. Гул голосов нарастал, смешиваясь с музыкой из динамиков, и воздух становился плотным, тяжёлым от предвкушения. Есения стояла у борта вместе с Даниилом Марковичем и Сергеем Викторовичем. На льду уже началась разминка, и она смотрела, как Вика и Алена делают последние прыжки, как пробуют каскады, как ищут свой ритм. — Волнуешься? — спросил Даниил Маркович, не глядя на неё. — Безумно, — честно ответила Есения. — Привыкай. Это только начало. Она кивнула, хотя знала — привыкнуть к этому невозможно. К тому, что от тебя зависит чужой прокат. Чужая мечта. Чужой успех. Разминка закончилась. Спортсменки сошли со льда, и на табло загорелись имена участниц. Виктория Стрельцова должна была выходить второй. Есения нашла её в коридоре — девочка стояла у стены, закрыв глаза, и что-то шептала про себя. — Вика, — позвала Есения. Вика открыла глаза. В них был страх. Тот самый, который она видела вчера, в самолете. Но был и другой огонь — решимость. — Я боюсь, — призналась девочка. — Знаю. — А если не получится? — Получится. — Есения подошла ближе, взяла её за плечи. — Слушай меня. Ты умеешь это делать. Ты делала это сотни раз на тренировках. Твоё тело знает эту программу лучше, чем ты. Просто выйди на лёд и делай. Не думай о баллах, о судьях, о том, что будет, если упадёшь. Думай о том, что ты — Виктория Стрельцова. И никто другой не сможет сделать это так, как ты. Вика смотрела на неё, и страх в её глазах постепенно таял. — А вы будете там? — спросила она. — Я буду у борта. Я всегда буду у борта. Вика кивнула, выдохнула и пошла к выходу на лёд. Она выехала под аплодисменты — робкие, но тёплые. Зрители некоторые не знали, кто она, но уже чувствовали: эта девочка особенная. Вика встала в центр, замерла. Секунда тишины — и музыка. Есения смотрела, не дыша. Каскад тройной аксель+тройной тулуп. Разбег, дуга, прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Первый чисто, второй — с микропомаркой, но она выстояла, не упала, довела до конца. Двойной аксель, заход, прыжок. Чисто. Она собралась. Тройной риттбергер. Последний прыжок, самый опасный. Она вошла в него с запасом, прыгнула — и чисто, но с небольшим недокрутом. Выстояла. Добила программу. Музыка стихла. Вика замерла в финальной позе, тяжело дыша. Зал взорвался. 71.22. Есения выдохнула так, будто всё это время не дышала. Вика подъехала к борту, и Есения поймала её в объятия. Девочка дрожала — от усталости, от адреналина, от всего сразу. Она уткнулась носом Есении в плечо и замерла на секунду. — Было неплохо, — сказала Есения, гладя её по спине. — Спасла последний прыжок. Молодец. — Я боялась, что упаду, — прошептала Вика. — Но не упала. Выстояла. Это главное. Они отстранились, и Есения увидела в глазах Вики то самое — благодарность, гордость, зарождающуюся веру в себя. Ту, которая будет расти с каждым прокатом, с каждым чистым прыжком, с каждым разом, когда она выстоит там, где могла бы упасть. — Иди, отдыхай, — сказала Есения. — Завтра произвольная. — А вы придёте? — Обязательно. Вика кивнула и ушла, а Есения осталась у борта, провожая её взглядом. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и она поймала себя на том, что улыбается — глупо, счастливо, не в силах сдержать эту улыбку. — Неплохо, — сказал Даниил Маркович, подходя. — Для первого раза на таком уровне — очень даже неплохо. — Она молодец, — кивнула Есения. — И тренер у неё молодец, — добавил Сергей Викторович, и в голосе его слышалась та редкая похвала, которую он отпускал только по делу. Есения ничего не ответила. Просто смотрела на табло, где горели цифры — 71.22, второе место после короткой. Второе место. Для Вики, для неё, для всех, кто верил. После девушек была короткая пауза. Зрители потянулись к буфетам, волонтёры помогали, а Есения сидела в тренерской зоне, листая блокнот. Записи о Вике, об Арсении, об Артёме — всё смешалось в единый поток мыслей, замечаний, надежд. — Идём? — Даниил Маркович кивнул в сторону выхода на лёд. — Парни скоро начнутся. — Иду. Они вышли к борту, и Есения сразу увидела Арсения. Он стоял в углу, натягивая перчатки, и в его позе чувствовалось напряжение — то самое, когда всё внутри сжато в тугую пружину. — Разминается? — спросила Есения, подходя. — Да, — коротко ответил он, не глядя на неё. Она не стала ничего говорить. Он должен был сам собраться. Сам найти свой ритм. Сам войти в то состояние, когда лёд становится продолжением тела. Разминка прошла ровно. Арсений прыгал чисто, уверенно, и Есения видела в его глазах азарт. Тот самый огонь, который она так любила в нём — и которого так боялась. Потому что азарт мог привести к победе. Или к падению. Он вышел на лёд под аплодисменты. Зрители уже знали его — после золотых медалей, после чистых прыжков, после того, как он доказал, что достоин быть первым. Музыка заиграла, и Арсений пошёл. Первый прыжок — тройной аксель. Разбег, дуга, прыжок — чисто. Он приземлился мягко, легко, и Есения выдохнула. Но во втором прыжке что-то пошло не так. Он зашёл на него, и Есения сразу поняла — центр тяжести сместился. Прыжок. Бабочка. Падение. Зал ахнул. Есения почувствовала, как внутри всё оборвалось. Арсений встал, отряхнулся, поехал дальше. Лицо его было спокойным, но она видела — внутри него всё кипит. Каскад тройной лутц — тройной тулуп. Чисто. Вращения, дорожка, финал. 77.66. Шестое место после короткой. Он выехал со льда, и тренеры обступили его — Даниил Маркович что-то говорил, Сергей Викторович делал пометки. Арсений слушал, кивал, но взгляд его был пустым. Той самой пустотой, которая бывает, когда всё внутри сгорело дотла. Когда они отошли в зону Kiss and Cry, Арсений повернулся к Есении. В глазах его был вопрос. Тот самый, который он задавал ей уже не раз. — Что скажешь? — спросил он. Есения посмотрела на него. На этого мальчишку с вечно взлохмаченными волосами, который пришёл в «Хрустальный» совсем маленьким и который теперь стоял перед ней, раздавленный собственным падением. И сказала то, что сказала бы Этери. — Завалил корпус. Раскрылся раньше времени. Он замер, ожидая продолжения. — Прокат тренировочный, — добавила она. — Можешь лучше. Жестко. По делу. Без жалости, потому что жалость — это не то, что нужно спортсмену после падения. Ему нужно знать правду. И вера в то, что завтра он сделает лучше. Арсений кивнул, и в его глазах постепенно загорался тот самый огонь — не потух, не погас, а только разгорелся сильнее. — Завтра исправлю, — сказал он. — Знаю, — ответила Есения. Комментаторы за их спинами говорили о чём-то, но она не слышала. Только краем уха — «Есения Ильинская говорит прям как Этери Георгиевна, вот что значит воспитание». Она усмехнулась про себя. Этери бы это понравилось. Артём вышел на лёд следом. Тихий, спокойный, собранный. Без лишних эмоций, без бравады. Просто работа. Он прыгал чисто, уверенно, и в каждом его движении чувствовалась та самая надёжность, которую Есения так ценила в нём. Тройной аксель — чисто. Тройной риттбергер — чисто. Каскад тройной лутц — тройной тулуп — чисто. 76.44. Девятое место после короткой. Он подъехал к борту, и Есения обняла его — коротко, по-спортивному, но в этом объятии было столько тепла, сколько не вместили бы никакие слова. — Молодец, — сказала она. — Завтра будет ещё лучше. — Постараюсь, — кивнул он. После всех прокатов они собрались в тренерской зоне — небольшая компания уставших, но довольных людей. Даниил Маркович что-то рассказывал о завтрашней произвольной, Сергей Викторович делал последние пометки в планшете. Арсений сидел в углу, прокручивая своё падение, Артём тихо переговаривался с кем-то из персонала. Вика уже ушла в отель — завтра у неё был важный день. Есения слушала вполуха, устало привалившись к стене. Тело гудело — не от физической нагрузки, а от эмоциональной. От того, что сегодня она была не спортсменкой. Она была тренером. И это было сложнее, чем любой четверной. — Иди отдыхай, — сказал Даниил Маркович, заметив её состояние. — Завтра еще день отдыха и уже в субботу катаешь. — Я помню. — Сергей Викторович сказал, что придёт посмотреть. Как тренировку. — Хорошо. Она взяла сумку, попрощалась и вышла из арены. Вечерний Челябинск встретил её морозным ветром и низким небом, на котором едва угадывались звёзды. Есения накинула капюшон, сунула руки в карманы и пошла по пустым улицам, не разбирая дороги. Ноги сами вывели её к набережной. Река замёрзла, и чёрный лёд поблёскивал в свете редких фонарей. Где-то на том берегу горели окна, и в этих окнах, наверное, жили обычные люди, которые ужинали, смотрели телевизор, спорили о чём-то. А она стояла на набережной и думала о сегодняшнем дне. О Вике, которая выстояла. Об Арсении, который упал и встал. Об Артёме, который сделал своё дело. О том, что скоро она сама выйдет на лёд. Не ради медали — ради себя. Чтобы доказать, что она всё ещё может. Телефон завибрировал. Эмбер: «Как прошло? Я смотрела трансляцию. Вика молодец. Арсений... завтра исправит». Есения улыбнулась. Эмбер всегда знала, что сказать. Есения: «Исправит. Я в него верю». Эмбер: «Я тоже. А ты как? Не переживаешь?» Есения: «Переживаю. Но это хорошее переживание». Эмбер: «В субботу твой выход. Я буду смотреть. И буду болеть громче всех». Есения: «Я знаю. Я люблю тебя». Эмбер: «И я тебя. А теперь иди. Тебе нужно выспаться». Она убрала телефон в карман и пошла обратно в отель. Холод пробирал до костей, но внутри было тепло. То самое тепло, которое не мог остудить никакой ветер. В номере было тихо. Есения скинула куртку, разулась, прошла к кровати и рухнула на неё, не раздеваясь. Усталость навалилась тяжелой волной, затягивая в сон, но в голове всё ещё крутились мысли. Вика. Арсений. Артём. Завтрашняя произвольная их. Тренировка в шесть утра, которую Сергей Викторович обещал посмотреть. — Нет, — сказала она себе, садясь на кровати. — Сначала работа. Она достала из сумки ноутбук, включила его. На экране высветились записи вечерних прокатов — она открыла из на сайте первого канала. Открыла первое видео. Вика, короткая программа. Смотрела внимательно, замедляя, прокручивая, останавливая на каждом прыжке. Каскад тройной аксель — хороший, но на выезде чуть завалилась. Надо поработать над корпусом. Тулуп — с помаркой, но выстояла. Тройной риттбергер — спасла, но видно, что боялась. Она делала пометки в блокноте, записывала, что сказать завтра перед произвольной. Коротко, по делу, без лишних эмоций. Как учила Этери. Арсений. Смотрела его бабочку и падение снова и снова. Тройной риттбергер — корпус ушёл вперёд, раскрылся раньше времени. Ошибка, которую он допускал на тренировках, но которую она надеялась, что он исправит к старту. Завтра нужно будет сказать ему об этом. Жёстко. Прямо. Как сказала сегодня. — Можешь лучше, — повторила она вслух слова, которые уже говорила ему. Артём. Чисто, ровно, без ошибок. Но не хватало того самого — искры, огня, который есть у Арсения даже в падениях. Как научить его рисковать? Как объяснить, что иногда нужно отпустить контроль, чтобы получить больше? Она писала, перечитывала, исправляла. Писала снова. Стрелка на часах ползла к часу ночи, потом к двум. За окном давно погасли огни в домах напротив, и только редкие машины изредка нарушали тишину. Но она не могла остановиться. Потому что завтра утром нужно было быть готовой. Потому что эти дети смотрели на неё. Потому что они верили. Она открыла последнее видео. Своя короткая программа — та, которую она откатает завтра на тренировке. Нажала на воспроизведение и смотрела, как сама делает тройной аксель, тройной лутц, каскад. Ошибки были — маленькие, почти незаметные, но она видела их. Недокрут на тулупе. Корпус чуть раньше на лутце. Мелочи, которые можно исправить. —Ох, — сказала она себе. — Всё будет хорошо. Но продолжала смотреть. Снова и снова. Пока каждое движение не отпечаталось в памяти. Пока не перестала видеть ошибки. Пока не поверила. Наконец она закрыла ноутбук, отложила блокнот. Часы показывали без пятнадцати три. Через три часа нужно вставать. Она легла, натянула одеяло до подбородка. Футболка Эмбер лежала рядом — она сунула её под подушку, чтобы чувствовать запах, который уже почти выветрился, но всё ещё был там. Память. Обещание. Надежда. — Спокойной ночи, — прошептала она в пустоту. И закрыла глаза. Сон пришёл сразу — тяжёлый, без сновидений, тот самый, который приходит только после дня, прожитого на полную катушку. За окном медленно светало. Челябинск готовился к новому дню. А в маленьком номере отеля «Малахит» спала девушка. Которая сегодня была тренером, а уже скоро снова станет спортсменкой. Которая всё ещё верила. В себя. В своих учеников. В ту, что ждала её через три недели в Праге. Впереди был новый день. И она была готова к нему. Утро 6 марта пришло не с будильником — с тяжестью в теле, которая бывает, когда сон был слишком коротким, а мысли — слишком длинными. Есения лежала в кровати несколько минут, глядя в серый челябинский потолок, и собирала себя по кусочкам. Вчерашние записи в блокноте, разборы прыжков, пометки на полях — всё это ещё кружилось в голове, не желая уступать место новому дню. Но тело помнило: сегодня тренировка. Сегодня она выходит на лёд. Сегодня нужно быть. Она села, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. В номере было тихо — только кондиционер гудел свою монотонную песню, да за окном едва серело. Футболка Эмбер сползла с подушки на пол, и Есения подняла её, на секунду прижала к лицу, вдохнула остатки того запаха, который уже почти выветрился, но всё ещё был. Память. Обещание. Сборы были быстрыми, почти механическими. Тёплая толстовка, спортивные штаны, кроссовки. Волосы собрала в пучок, лицо умыла ледяной водой — ритуал, который не менялся годами. В зеркало посмотрела мельком: бледная, с лёгкой синевой под глазами, но глаза горят. Тем особенным огнём, который появляется перед тем, как выйти на лёд. Телефон взяла с тумбочки, открыла контакт Эмбер. Пальцы сами нажали на вызов, не дожидаясь, пока голос разума скажет, что в Бостоне сейчас глубокая ночь. Гудки. Один, второй, третий. И вдруг — знакомый, сонный, хрипловатый голос: — Привет... — Привет, — Есения улыбнулась, услышав этот голос, и сразу стало теплее. — Как ты? У вас поздно, наверное... прости. — Всё хорошо, — протянула Эмбер, и было слышно, как она переворачивается на другой бок, устраиваясь поудобнее. — Ты куда так рано? — На тренировку. — О, — в голосе Эмбер появились первые нотки проснувшегося интереса. — Программу будешь катать новую? — Дададада, — засмеялась Есения, представляя, как Эмбер сейчас щурится в темноте, пытаясь проснуться окончательно. — Ту, отрывок которой я скидывала. А то за весь сезон моя уже поднадоела. — А под какую песню? Я что-то не помню. — Buttons, Showmusik TikTok Remix. — Оооо, точно, — голос Эмбер потеплел, и Есения почти физически почувствовала её улыбку. — Оторвись там. — Ага, — Есения натягивала кроссовки, прижимая телефон плечом к уху. — У тебя какие планы? — Сегодня отдыхаю, — в голосе Эмбер слышалась блаженная истома. — Может, схожу прогуляюсь. — Тогда удачной прогулки. — И тебе — удачной тренировки. Прыгни что-нибудь красивое для меня. — Обязательно. Она нажала отбой, ещё секунду посмотрела на погасший экран, улыбнулась чему-то своему и сунула телефон в карман. Ледовая арена «Трактор» встретила её привычным холодом и тишиной. Утренний свет пробивался сквозь верхние окна, падая на лёд длинными золотистыми полосами. Здесь было пусто — только уборщики на трибунах, только редкие волонтёры в проходах, только тишина, которая всегда царит на арене перед большим днём. Есения зашла в раздевалку, и знакомый запах — смесь льда, резины и чего-то ещё, неуловимого, что есть только на хоккейных аренах, — ударил в нос. Она остановилась на секунду, закрыла глаза. Сколько раз она была здесь? Сколько раз выходила на этот лёд? Челябинск для неё был особенным городом — здесь начинались её первые большие старты, здесь она впервые почувствовала вкус победы, здесь она падала и вставала. И теперь она снова здесь. Не как дебютантка, не как надежда — как действующая спортсменка, у которой ещё есть что сказать этому льду. Она переоделась быстро, почти не глядя. Синяя облегающая кофта с надписью team tutberidze — подарок Этери Георгиевны, сделанный в единственном экземпляре для нее. Есения провела пальцами по ткани, чувствуя, как под пальцами проступают буквы. Этери подарила её давно, еще перед олимпиадой в Пекине, сказав коротко: «Носи с гордостью. Ты достойна». Она носила. Всегда. Чёрные лосины, поверх них — чёрные же шорты. Всё просто, ничего лишнего. Только лёд, только тело, только музыка, которая скоро заиграет. Коньки зашнуровала медленно, тщательно, проверяя каждое движение. Колено отозвалось лёгкой, привычной болью, наконец-то — напоминанием о том, что оно ещё здесь, что о нём нельзя забывать. Она сделала несколько глубоких вдохов, выдохов, и боль отступила, спряталась туда, где жила последние годы. — Пора, — сказала она своему отражению в зеркале. И вышла на лёд. Сергей Викторович Дудаков уже стоял у борта — в своей неизменной куртке, с планшетом в руках и тем особым, сосредоточенным выражением лица, которое Есения знала много лет. Он не тратил слов попусту, предпочитая наблюдать, анализировать, направлять. И сейчас, когда она выехала на лёд, он просто кивнул — коротко, по-своему, но в этом кивке было всё: «Я здесь. Я смотрю. Начинай». — С чего начнёшь? — спросил он, когда она подъехала к борту. — С прыжков, — ответила Есения, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь. — А дальше — программу. И в конце над дорожкой поработать. Иногда она западает, слетает до третьего уровня. — Верное решение, — кивнул Сергей Викторович. — Давай, разминайся. Она оттолкнулась и поехала. Первые круги были медленными, почти ленивыми — дуги, скобки, перетяжки. Тело просыпалось нехотя, мышцы гудели после короткой ночи, но с каждым кругом они наливались теплом, начинали слушаться, входить в тот самый ритм, который она знала с трёх лет. Потом пошли прыжки. Тройной аксель. Разбег, дуга, прыжок — чисто. Три с половиной оборота, приземление мягкое, как кошка. Есения выдохнула, проезжая мимо Сергея Викторовича. — Хорошо, — коротко бросил он. Тройной лутц — чисто. Каскад тройной флип — тройной тулуп — первый чисто, второй с микропомаркой, но выстояла. Она чувствовала, как колено отзывается на приземлениях, но это была та самая фоновая боль, с которой можно работать, которую можно не замечать. — Соберись на выезде, — сказал Сергей Викторович, когда она подъехала к борту. — Тулуп недокручиваешь. Корпус раньше времени уходит. — Знаю, — кивнула Есения. — Попробую ещё раз. Второй заход — чище. Третий — почти идеально. Тело вспоминало, тело работало, и с каждым прыжком уходило напряжение, уходили мысли, оставался только лёд, только движение, только этот момент. — Программу, — сказал Сергей Викторович, и Есения кивнула. Она отъехала в центр, встала в стартовую позу. На арене заиграла музыка — Buttons, Showmusik TikTok Remix. Ритмичная, зажигательная, совершенно не похожая на её соревновательные программы, которые были памятью, историей. Эту программу она ставила для себя. Не для судей, не для баллов. Просто чтобы чувствовать лёд. Просто чтобы напомнить себе, что фигурное катание — это не только четверные и медали. Это ещё и кайф. Чистый, ничем не замутнённый кайф от того, что ты скользишь, что ты летишь, что ты — здесь и сейчас. Она поехала. Тройной аксель. Разбег, дуга, прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Чисто. Мягко, как кошка. Есения выдохнула, проезжая мимо Сергея Викторовича. — Хорошо, — коротко бросил он. Тройной флип. Разбег, дуга, прыжок — чисто. Выезд на одной ноге, рука вверх. Всё работало, всё слушалось. CCoSp4 — комбинированное вращение. Она кружилась, меняя позиции, чувствуя, как центровка держится идеально. Четвёртый уровень — это было то, что нужно. Каскад тройной лутц — тройной тулуп. Дуга назад-наружу, зубцовый толчок — и прыжок. Первый чисто. Второй — тулуп — с микропомаркой, но выстояла, не упала, довела до конца. Едва заметный недокрут, который на соревнованиях могли снять, но на тренировке это было неважно. — Соберись на выезде, — сказал Сергей Викторович. FCSp4 — вращение со сменой ноги. Она кружилась, и мир вокруг превращался в размытое пятно. Четвёртый уровень, идеальная центровка. Она чувствовала, как лёд летит из-под коньков, как тело работает на автомате. StSq3 — дорожка шагов. Здесь было сложнее. Она чувствовала, что идёт не в полную силу, что где-то теряет скорость, что уровень скатывается к третьему вместо четвёртого. Сергей Викторович молчал, но она знала — он заметил. — Ещё раз, — сказала она себе. Она оттолкнулась и поехала снова. Дорожка шагов — раз, два, три, каждый шаг, каждое ребро, каждый поворот. Она чувствовала, как лёд слушается, как тело находит нужный ритм, как скорость нарастает. — Четвёртый, — сказал Сергей Викторович, когда она закончила. — Запомни это ощущение. — Запомню. LSp4 — вращение в либеле. Последний элемент. Она подняла ногу высоко, чувствуя, как мышцы тянутся, как центровка держится идеально. Четвёртый уровень — с запасом, с той особенной лёгкостью, которая бывает, когда всё получается. Она закончила, подъехала к борту, тяжело дыша. — Неплохо, — сказал Сергей Викторович. — Дорожка в конце провисла, но ты её поправила. Аксель хороший. Лутц с запасом. Вращения — четвёртые. — А каскад? — спросила Есения. — Поправим. На соревнованиях добавишь жёсткости — выйдет чисто. Она кивнула, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Не та эйфория, которая бывает после идеального проката, а тихая, уверенная готовность. Они поработали ещё немного — вращения, выезды, несколько каскадов на добивку. Тело гудело, но это был хороший гул, рабочий, тот самый, после которого чувствуешь себя живым. — Всё, — сказал Сергей Викторович, взглянув на часы. — Хватит на сегодня. Завтра короткая. Нужно подойти свежей. — Хорошо, — кивнула Есения, выезжая со льда. В раздевалке она долго сидела на скамейке, глядя в одну точку. Тело требовало отдыха, но мысли всё ещё крутились вокруг тренировки. Что получилось, что не получилось, что нужно исправить к завтрашнему дню. Она достала телефон, нашла контакт Этери Георгиевны. «Тренировка закончилась. Неплохо, но дорожка западала. Завтра короткая». Ответ пришёл не сразу — Этери всегда отвечала быстро, но сейчас, наверное, была занята. Есения уже собралась убирать телефон, когда экран загорелся. Не сообщение — звонок. — Алло, — сказала она, прижимая телефон к уху. — Что шло не так на заваленных элементах по твоим ощущениям? — голос Этери был ровным, без лишних эмоций, но в этой ровности чувствовалась та самая сталь, которую Есения знала. — Честно? Не знаю, — Есения провела рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Может, не проснулась. Может, не до конца собралась. — А мне кажется, летала в мыслях, — сказала Этери, и в голосе её проскользнуло что-то неуловимое — то ли укор, то ли понимание. Есения замерла. Летала в мыслях. Да, наверное. Эмбер, которая спала в Бостоне. Вчерашние разборы. Завтрашняя короткая. Всё смешалось в голове, не давая сосредоточиться на главном. — По утрам мне такое свойственно, — призналась она тихо. — Знаю, — голос Этери стал мягче, почти домашним. — Соберись завтра. Я буду смотреть, вечером будем разбирать. — Хорошо. — И выспись. Реально выспись. Не сиди до трёх ночи с записями. — Постараюсь. — Не старайся. Сделай. Есения усмехнулась. Этери всегда умела говорить так, что возражать было невозможно. — Сделаю, — пообещала она. — Тогда до вечера. — До вечера. Звонок оборвался, и Есения ещё несколько секунд сидела, глядя на погасший экран. Потом встала, переоделась, собрала сумку. Но с арены не ушла. Скоро придут юниоры. Сегодня произвольные. Её ученики — те, кто смотрел на неё с надеждой. Те, кто верил. Те, ради кого она не спала ночами, разбирая их прыжки, записывая замечания, подбирая слова. Она переоделась в толстовку, спортивные штаны, кроссовки. Волосы распустила, расчесала. Теперь она была не спортсменкой — тренером. Она подошла к борту, где уже стояли Даниил Маркович и Сергей Викторович. На льду началась разминка, и Есения сразу увидела Арсения — тот сосредоточенно прыгал тулупы, отрабатывая вчерашнюю ошибку. Рядом Артём, спокойный, собранный, делал своё дело. В углу Вика, маленькая, хрупкая, такая талантливая и такая неуверенная. Она смотрела на лёд, на своих учеников, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, гордое, тревожное. Сегодня они выйдут и сделают своё дело. А она будет стоять у борта. И верить. Как учили её. Как теперь учила она. Эмбер лежала в постели ещё несколько минут после того, как экран телефона погас. Глаза слипались, но сон уже ушёл — тот самый, утренний, глубокий, который приходит только под утро, когда тело наконец-то расслабляется после тяжёлой тренировки. А сейчас она чувствовала себя странно — разбитой и бодрой одновременно, будто внутри боролись две её половины. Она перевернулась на спину, уставилась в белый потолок своей бостонской квартиры. За окном уже светало, но солнце ещё не поднялось — только бледная полоска на горизонте, обещающая ясный день. Эмбер улыбнулась, вспоминая сонный голос Есении, её смешливое «дададада», когда речь зашла о новой программе. — Оторвись там, — повторила она вслух свой напутствие и усмехнулась. Потом потянулась, скинула одеяло и села на кровати. Ноги коснулись прохладного пола, и она поёжилась, но встала. Окно было приоткрыто — она любила спать со свежим воздухом, даже в марте, — и в комнату врывался холодный бостонский ветер. — День обещает быть хорошим, — сказала она себе, выглянув на улицу. Небо над Бостоном было чистым, высоким, того особенного весеннего оттенка, когда синева ещё не выцвела, но уже не кажется зимней. Ветер был — она чувствовала это даже через стекло, — но не тот, ледяной, пробирающий до костей, а просто прохладный, свежий, будто сам город умылся и теперь дышал полной грудью. Она накинула халат и пошла в ванную. Умылась ледяной водой — ритуал, который она переняла у Есении, — и почувствовала, как сон окончательно отступает. В зеркале отразилась девушка с растрёпанными пепельными волосами, веснушками, рассыпанными по щекам, и с лёгкой синевой под глазами после ночного разговора. — Выспалась, — сказала она своему отражению. — Врать не буду. Она рассмеялась, провела пальцами по спутанным волосам и принялась приводить себя в порядок. Через полчаса она уже сидела на краю кровати, полностью одетая, и листала телефон. На экране зависло сообщение, которое она отправила Есении несколько минут назад: «как прокаты твоих подопечных закончатся, напиши». Ответа пока не было — Есения была на арене, с юниорами. Эмбер улыбнулась, представив её у борта — серьёзную, сосредоточенную, с тем самым блокнотом, куда она записывала каждую ошибку, каждое замечание. Она видела её в этой роли только на видео, которые Есения иногда присылала, но даже через экран чувствовалось, как она выросла. Как из спортсменки, которая всегда была в центре внимания, превратилась в ту, кто стоит чуть в стороне и направляет. — Горжусь тобой, — прошептала Эмбер и открыла другой чат. Остин ответил почти сразу — он всегда был ранней пташкой. Остин: «Я готов. Встречаемся у того места, где мы в прошлый раз брали тот ужасный кофе?» Эмбер: «Ужасный? Ты пил капучино с кокосовым молоком, ты сам виноват». Остин: «Я хотел попробовать что-то новое. Это была ошибка». Эмбер: «Это была катастрофа. Давай встретимся у нормальной кофейни. На Чарльз-стрит». Остин: «Через полчаса?» Эмбер: «Иду». Она отложила телефон и подошла к шкафу. На улице было прохладно, но не холодно — идеальная погода для долгой прогулки, когда можно идти, не торопясь, дышать свежим воздухом и чувствовать, как весна постепенно вступает в свои права. Она достала брюки — тёплые, но не зимние, — и уже хотела взять свою любимую толстовку, но замерла. Взгляд упал на другую — ту, что висела отдельно, бережно сложенная, будто её не носили, а хранили. Синяя, с надписью, которую она так и не выучила до конца, но знала наизусть. Та самая, которую Есения оставила в Милане по ошибке. А Эмбер воспользовалась моментом и забрала. Эмбер улыбнулась и сняла толстовку с вешалки. Ткань была мягкой, пахла уже не Есенией — её запах давно выветрился, — но память оставалась. Она надела её, и толстовка оказалась чуть большеватой, уютной, почти как объятие. — Украла, — сказала она вслух, передразнивая Есению, и рассмеялась. Они встретились на углу Чарльз-стрит, у маленькой кофейни, которую открыли прошлой осенью и которая уже успела стать любимым местом всех, кто ценил хороший кофе и уютную атмосферу. Остин стоял у входа, в простой куртке и джинсах, с вечно взлохмаченными волосами, и листал телефон. — Ты всё ещё носишь её толстовку? — спросил он, поднимая голову, и в глазах его плясали смешинки. — Это не её, — соврала Эмбер. — Это моя, теперь. — Та, что с русской надписью? — Это дизайнерская вещь. — Дизайнерская, — повторил он, не веря ни на секунду. — Ну-ну. Они зашли внутрь, и тёплый воздух обдал их запахом свежего кофе и ванили. В кофейне было почти пусто — только пара студентов у окна с ноутбуками да бармен, который что-то настраивал за стойкой. — Как обычно? — спросил Остин. — Ага. Капучино с ореховым сиропом. Без экспериментов. — Без экспериментов, — повторил он, делая заказ. — Умная женщина. Они сели у окна, и Эмбер уставилась на улицу, где редкие прохожие спешили по своим делам. Бостон просыпался, и в этом пробуждении было что-то успокаивающее — размеренное, привычное. — Ты сегодня какая-то... другая, — сказал Остин, когда им принесли кофе. — Другая? — Спокойнее, что ли. Обычно перед ЧМ ты вся на нервах. А сейчас... — А сейчас я просто хочу выпить кофе и погулять, — перебила Эмбер. — Без мыслей о прыжках. Без мыслей о баллах. Остин поднял бровь, но ничего не сказал. Он знал её давно и умел молчать, когда нужно. Вместо этого он откинулся на спинку стула и спросил: — И как это — не думать о прыжках? Получается? — Пока да. — И что помогает? Эмбер повертела в руках чашку, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и улыбнулась. — Человек, который прыгнул шесть четверных на Олимпиаде и всё равно считает, что она недостаточно хороша для меня. Остин присвистнул. — Это мощная мотивация. — Это не мотивация, — поправила Эмбер. — Это... спокойствие. Понимаешь? Когда есть кто-то, кто верит в тебя так сильно, что ты сам начинаешь верить. — Я думал, ты всегда верила в себя. — Я думала, что верила. А оказалось, что просто боялась себе в этом признаться. — Она сделала глоток кофе. — А она... она пришла и сказала: «Ты можешь». Не потому, что я должна. А потому, что она знает. И от этого знания внутри становится тихо. Они замолчали. Остин смотрел на неё с каким-то новым выражением — не тем, с которым обычно смотрели на Эмбер Гленн, первую надежду Америки, а тем, с которым смотрят на человека, который нашёл что-то важное. — Ты счастлива? — спросил он. — Кажется, да. — Кажется? — Я боюсь произносить это вслух, — призналась Эмбер. — Вдруг сглажу. Остин рассмеялся, и этот смех разнёсся по маленькой кофейне, заставив бармена обернуться. — Ты, Эмбер Гленн, веришь в сглаз? — Я верю в то, что если буду слишком много говорить о счастье, оно может испугаться и уйти. — Счастье не уходит, — сказал он серьёзно. — Оно либо есть, либо его нет. А у тебя оно есть. Так что наслаждайся. Кофе остывал, а они всё сидели у окна маленькой бостонской кофейни, залитые солнцем, которое пробивалось сквозь стекло и рисовало на столе золотистые полосы. Эмбер рассказывала о своей подготовке к чемпионату мира — без надрыва, спокойно, будто речь шла не о главном старте сезона, а об очередной тренировке. — Риттбергер наконец-то начал слушаться, — говорила она, крутя в пальцах пустую чашку. — Тренер сказал, что это лучший прокат за последние два месяца. А я ему: «Сказал бы ты это перед камерой, чтобы я в соцсети выложила». Остин усмехнулся, откинулся на спинку стула и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Эмбер была оживлённой, жестикулировала, улыбалась, но что-то в её улыбке было другим. Не той сумасшедшей, от которой у фанатов останавливалось сердце, а спокойной, почти умиротворённой. Как будто она нашла что-то, что искала долгие годы, и теперь просто наслаждалась. Он знал её давно. Знал ту Эмбер, которая металась между стартами, которая боялась собственного успеха так же сильно, как поражения. Которая могла рассыпаться на куски после одного неудачного прыжка и собирала себя по крупицам, чтобы снова выйти на лёд. И сейчас он видел перед собой другую девушку — ту, которая, кажется, наконец перестала бояться. — Можно вопрос? — спросил он, когда она замолчала. — Валяй. — Как вы с ней... ну, с Есенией... как вы это делаете? Эмбер подняла бровь, не понимая. — Ну, расстояние, — пояснил Остин. — Ты здесь, она там. У тебя тренировки, у неё — свои юниоры, её собственные старты. Как вы держитесь? Не ссоритесь? Не сомневаетесь? Эмбер посмотрела на него долгим взглядом, потом отвела глаза к окну. Там, за стеклом, Бостон жил своей обычной жизнью — прохожие, машины, голуби на тротуаре. Она смотрела на эту суету и видела совсем другое — Милан, узкие улочки, её руку в своей руке. — Ссоримся, — сказала она наконец. — Конечно, ссоримся. Я ревную, она ревнует. Бывает, что не можем созвониться, потому что у неё тренировка, а у меня — интервью. Бывает, что говорим полчаса и понимаем, что не слышим друг друга, потому что обе устали так, что слова не складываются в предложения. Она повернулась к Остину, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Но знаешь, что самое смешное? Даже когда мы ссоримся, я знаю — она вернётся. Она всегда возвращается. Сказать, что была дурой, сказать, что скучала, сказать, что любит. И я тоже возвращаюсь. Потому что без неё... — Эмбер замолчала, подбирая слова. — Понимаешь, я думала, что любовь — это когда тебя выбирают. Когда смотрят на тебя и говорят: «Ты — лучшая». А оказалось, что любовь — это когда ты просыпаешься и первая мысль не о себе, а о том, как там она, выспалась ли, поела ли, не болит ли колено. И когда она пишет тебе посреди ночи, потому что не может уснуть без твоего голоса. Это не выбор, Остин. Это когда ты уже не можешь выбрать иначе. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на зависть — лёгкую, почти незаметную, но всё же. — Ты влюблена, — констатировал он. — Безнадёжно. — И ты не боишься? — Безумно. — Эмбер усмехнулась. — Но это хороший страх. Тот, который помогает не облажаться. Понимаешь? Раньше я боялась, что не справлюсь. Что упаду, что не допрыгаю, что меня не поймут. А теперь... теперь я боюсь, что не смогу быть достаточно хорошей для неё. Что не смогу быть рядом, когда нужно. Что не смогу доказать, что она не ошиблась, когда выбрала меня. Остин молчал, переваривая услышанное. Эмбер снова взяла чашку, хотя кофе давно закончился, и сделала вид, что пьёт. — А ты? — спросила она, чтобы сменить тему. — Как у тебя с новой пассией? — Нормально, — отозвался он, но в голосе не было уверенности. — Нормально? — Эмбер подняла бровь. — Это как? — Ну... встречаемся, разговариваем, ходим в кино. — И всё? — А что ещё? Эмбер посмотрела на него с удивлением. Остин был хорошим парнем — добрым, надёжным, всегда готовым прийти на помощь. Но в его глазах не было того огня, который она видела в своём отражении каждое утро, когда думала о Есении. — Ты её любишь? — спросила она прямо. Он замялся, отвел глаза. — Наверное. — Наверное? — Эмбер наклонила голову. — Остин, когда ты говоришь «наверное», значит, не любишь. Любовь — это когда ты знаешь. Когда не можешь представить себя без этого человека. Когда каждое сообщение от неё — праздник, а каждая минута в разлуке — вечность. Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Не у всех такие страсти, как у вас с твоей русской. — Это не страсти, — тихо сказала Эмбер. — Это жизнь. Они замолчали, и в этом молчании было что-то тяжёлое, почти осязаемое. Эмбер смотрела в окно, и её мысли были далеко — там, где Есения стояла у борта Челябинской арены, где её юниоры выходили на лёд, где решались судьбы. Телефон, лежавший на столе, вдруг ожил. Экран загорелся, и Эмбер машинально глянула на него. Сообщение от Есении — длинное, с цифрами, с эмоциями, которые чувствовались даже через сухие строчки протоколов. Она схватила телефон, открыла сообщение, и её лицу за секунду пробежала целая гамма чувств — напряжение, облегчение, радость, тревога. — Что там? — спросил Остин, заметив, как изменилось её лицо. — Вика... — Эмбер вчитывалась в строки. — Вика пятое место. Она... она плакала. Есения пыталась успокоить. — Пятое место — это неплохо. — Она могла быть выше, — покачала головой Эмбер. — Есения говорила, что у неё огромный потенциал, но она боится. А сегодня... сегодня, наверное, снова испугалась. Она дочитала сообщение до конца и отложила телефон, чувствуя, как внутри смешиваются разные эмоции. — Артём двенадцатый, — сказала она тихо. — У него что-то пошло не так с прыжками. А Арсений... Арсений взял второе место. Собрался после вчерашнего падения. Остин смотрел на неё, и ему показалось, что сейчас она заплачет. Но Эмбер не заплакала — она улыбнулась, той самой улыбкой, которая бывает у людей, которые знают, что такое настоящая боль и настоящая победа. — Она пишет: «ощущения смешанные», — прочитала Эмбер вслух. — Конечно, смешанные. Один выиграл, другой проиграл, третий упал. Как тут быть? — А что она? — спросил Остин. — Как она сама? Эмбер посмотрела на экран, где в конце сообщения Есения приписала: «фотку свою скину, уставшая, спать буду как приеду в номер. Позвоню вечером». Она открыла присланное фото и замерла. Есения стояла у борта, уже переодетая в обычную толстовку, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой макияж. Она улыбалась, но улыбка была усталой, почти вымученной. И в этой усталости было что-то такое, от чего у Эмбер сжалось сердце. — Уставшая, — прошептала она. — Она всегда так говорит, когда переживает за всех, а на себя уже не остаётся сил. — Ты её любишь, — сказал Остин, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. — Безумно, — ответила Эмбер, не отрывая взгляда от фотографии. — И это самое страшное. Потому что когда любишь, ты не можешь быть спокойной. Не можешь просто ждать. Ты всё время думаешь: а вдруг ей плохо? А вдруг она устала? А вдруг ей нужна поддержка, а я не рядом? — Но ты рядом, — тихо сказал Остин. — Даже здесь. Даже за тысячи километров. Ты рядом. Эмбер подняла на него глаза, и в них блестели слёзы, которые она не пыталась скрыть. — Думаешь? — Знаю. Она хотела что-то ответить, но телефон снова завибрировал. Новое сообщение от Есении: «Видела уже, как вас в интернете сводят с Остином. Красивая пара 😏». Эмбер уставилась на экран, не веря своим глазам, а потом рассмеялась — громко, счастливо, запрокидывая голову. Остин смотрел на неё с недоумением, но она только махнула рукой, показывая ему экран. — Она видела наши фотки! — выдохнула Эмбер сквозь смех. — Где мы гуляем, уже в интернете выложили! И теперь она пишет: «Красивая пара». Остин прочитал сообщение и тоже рассмеялся. — И что ты ей ответишь? — Сейчас, — Эмбер уже стучала по экрану. — Сейчас я ей напишу, что она ревнивая дурочка, что я гуляю с другом, и что если она не придёт спать, я обижусь. Она отправила сообщение и снова посмотрела на фотографию Есении. Та стояла у борта, усталая, но живая, и в её глазах, даже на снимке, горел тот самый огонь, который Эмбер полюбила в первый день. — Знаешь, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Я думала, что любовь — это когда тебе хорошо. А оказалось, что любовь — это когда тебе больно, но ты всё равно не хочешь уходить. Когда ты смотришь на уставшее лицо человека и понимаешь, что готова стоять у борта рядом с ним всю жизнь. Даже если он будет молчать. Даже если он будет занят своими юниорами. Даже если он будет за тысячу километров. Она набрала последнее сообщение: «Позвони, когда сможешь. Я буду ждать. И, Есь? Я люблю тебя. Даже когда ты ревнуешь к моим друзьям. Особенно когда ревнуешь». Отправила. Отложила телефон. Посмотрела на Остина, который смотрел на неё с улыбкой. — Ну что? — спросил он. — Идём гулять? — Идём, — кивнула Эмбер. — Пока она не позвонила. А то я брошу тебя ради неё, даже не извинившись. — Я привык, — усмехнулся он. Они вышли из кофейни, и свежий бостонский ветер ударил в лицо, растрепал волосы, заставил поёжиться. Эмбер натянула капюшон — Есенину толстовку, которая пахла уже только весной и городом, но всё ещё была родной, — и они пошли по Чарльз-стрит, вдоль старых домов с коваными оградами. — Слушай, — сказал Остин, когда они остановились у витрины антикварного магазина. — А она правда ревнует? Или это так, шутка? — Правда, — усмехнулась Эмбер. — Она ревнивая. Слишком. Сначала ревновала к Илье, потом к Каори, теперь вот к тебе. — К Каори? К Сакамото? — Ага. Увидела в интернете, как мы обнимаемся после проката, и чуть с ума не сошла. — И что ты ей сказала? — Сказала, что если она не перестанет ревновать к японским фигуристкам, я прилечу в Москву и зареву так, что все её юниоры разбегутся. Они рассмеялись, и этот смех разнёсся по  улице, заставив обернуться ю прохожих. — А ты? — спросил Остин. — Ты ревнуешь? — Безумно, — призналась Эмбер. — К каждому, кто смотрит на неё дольше секунды. К каждому, кто пишет ей в комментариях. К каждому, кто осмеливается подумать о ней что-то, кроме «какая крутая фигуристка». — И что ты с этим делаешь? — Ничего. — Эмбер пожала плечами. — Потому что знаю: она моя. И я её. А всё остальное — просто шум. Они пошли дальше, и Бостон вокруг них постепенно наполнялся звуками, голосами, жизнью. Где-то в Челябинске Есения, наверное, уже собиралась в отель, усталая, но счастливая. Где-то в этом же городе Вика плакала, уткнувшись в плечо тренера, а Арсений стоял на пьедестале и улыбался сквозь усталость. Где-то в мире жили их истории, их победы, их поражения, их любовь. — Остин, — сказала Эмбер, когда они подошли к мосту через Чарльз. — М? — Спасибо тебе. — За что? — За то, что не задаёшь глупых вопросов. За то, что не говоришь, что мы сошли с ума. За то, что просто... есть. Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом. — Вы не сошли с ума, — сказал он. — Вы нашли то, что многие ищут всю жизнь. И это... это стоит того, чтобы за это бороться. Эмбер улыбнулась и посмотрела на реку, где солнечные блики танцевали на воде. — Стоит, — повторила она. — Определённо стоит. Телефон в кармане завибрировал, и она достала его, уже зная, кто пишет. Есения: «Я в номере. Падаю с ног. Позвоню через час-два, хорошо?» Эмбер набрала ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло: «Хорошо. Отдыхай. Я буду ждать». Она убрала телефон, посмотрела на небо, такое же чистое, как в Милане в их последний день, и улыбнулась. Где-то там, за тысячи километров, Есения засыпала, уставшая, но счастливая. Где-то там они были вместе. — Идём, — сказала она Остину. — Мне ещё нужно подготовиться к вечернему звонку. — К вечернему звонку? — К самому важному разговору в моём дне. Они пошли обратно, и Бостон провожал их ветром и обещанием весны, которая обязательно наступит. Для всех. Для каждого. Вечер опустился на Челябинск синей мартовской темнотой, когда Есения наконец открыла глаза. Она лежала в кровати несколько секунд, не понимая, где находится и который час. Тело было тяжёлым, будто она не спала, а тонула в густом, вязком сне без сновидений. Голова гудела — тупо, равномерно, как будто где-то внутри работал маленький отбойный молоток. Она поморщилась, потёрла виски, села. В номере было тихо. Только за окном редкие машины нарушали тишину спящего города. Футболка Эмбер сползла с подушки на пол, и Есения машинально подняла её, положила рядом. Ритуал. Маленькая традиция, которая помогала чувствовать себя не такой одинокой. Она потянулась к тумбочке, взяла телефон. Экран загорелся, ослепляя после темноты, и она зажмурилась на секунду, привыкая. Сообщения от Эмбер, от Этери, от Даниила Марковича. Она открыла чат с Эмбер, последнее сообщение висело непрочитанным: «Отдыхай. Я буду ждать». — Сейчас, — прошептала она в пустоту и нажала на вызов. Гудки. Один, второй, третий. И вдруг — знакомый голос, тёплый, как одеяло, в которое хочется закутаться с головой. — Привет, — сказала Эмбер, и в её голосе слышалась улыбка. — Привет, — Есения улыбнулась в ответ, хотя Эмбер не могла этого видеть.  — О, проснулась. Как ты? — Хорошо, — ответила Есения, чувствуя, как голова снова напоминает о себе тупой, ноющей болью. — Голова только что-то болит, не знаю почему. — Может, таблеточку? — в голосе Эмбер послышалась тревога, та самая, которую Есения научилась распознавать с первого раза. — Без неё справлюсь, — отмахнулась Есения, хотя внутри разлилось тепло от этой заботы. — Ты ж знаешь. — Знаю, — тихо сказала Эмбер, и в этом слове было столько всего — и принятие, и любовь, и лёгкое беспомощное «ничего не могу с этим поделать». Они помолчали несколько секунд. В трубке было слышно, как Эмбер дышит — ровно, спокойно, и этот звук успокаивал, вытеснял головную боль, напоминал о том, что есть кто-то, кто ждёт, кто рядом даже за тысячи километров. — Как прогулка с Остином? — спросила Есения, и в её голосе, несмотря на все старания, проскользнула та самая нотка. Лёгкая, почти незаметная, но ревность. — Не ревнуй, — услышала она улыбку Эмбер. — Погуляли хорошо. И она рассказала. О кофейне на Чарльз-стрит, о том, как Остин заказал капучино с кокосовым молоком и мучился, но пил, потому что не привык выбрасывать еду. О том, как они гуляли по набережной, как ветер трепал волосы и как они смеялись над старыми фотографиями в телефоне Остина. О том, как он спросил: «Как вы это делаете?» — и она не смогла ответить сразу, потому что слишком много всего было в этом вопросе. Есения слушала, улыбалась, чувствуя, как ревность тает, уступая место чему-то тёплому, почти домашнему. Эмбер рассказывала о своём дне, о Бостоне, о весне, которая никак не могла победить, но уже дышала в каждом ветре, в каждом луче солнца. — ...а он сказал: «Вы нашли то, что многие ищут всю жизнь», — закончила Эмбер. — И я подумала: да, нашли. И не отпустим. — Не отпустим, — эхом отозвалась Есения. Она хотела сказать что-то ещё, но в дверь постучали. Три тихих, почти неслышных удара — так стучат, когда боятся потревожить, но очень хотят, чтобы открыли. — Эм, подожди секунду, — сказала Есения, отводя телефон от уха. — Кто-то пришёл. — Хорошо, я здесь, — ответила Эмбер. Есения встала с кровати, поправила футболку и подошла к двери. Замок щёлкнул, дверь открылась, и она увидела Вику. Девочка стояла на пороге, вся зареванная, с красными глазами и опухшими щеками. Волосы растрепаны, толстовка накинута кое-как, будто она натянула её в темноте, не глядя. Она переминалась с ноги на ногу, и в этом движении было столько неуверенности, столько детской беззащитности, что у Есении сжалось сердце. — Можно... — Вика всхлипнула, голос сорвался. — Зайду? Есения молча отступила от двери, пропуская её. Вика шагнула внутрь, и Есения закрыла дверь за ней. Она подошла к кровати, взяла телефон, который лежал на подушке, поднесла к уху. — Эм, я перезвоню, — сказала она тихо. — У меня Вика пришла. — Хорошо, — ответила Эмбер, и в её голосе не было ни капли недовольства, только понимание и тепло. — Люблю. — И я тебя, — прошептала Есения и нажала отбой. Она положила телефон на тумбочку и повернулась к Вике. Та стояла посреди комнаты, маленькая, потерянная, и кусала губы, пытаясь сдержать слёзы, которые уже текли по щекам. — Садись, — Есения похлопала по кровати рядом с собой. Вика села. А потом, будто прорвало плотину, она упала в объятия Есении и разревелась. Громко, навзрыд, уткнувшись лицом куда-то в плечо, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. — Я провалилась, — выла она сквозь слёзы. — Это был худший прокат в моей жизни. Я всех подвела. Вас. Этери Георгиевну. Маму. Себя. — Так, — Есения обняла её одной рукой, гладила по спине, чувствуя, как дрожит девочка. — Послушай меня. Вика всхлипнула, но замолчала. — Ты не провалилась, — сказала Есения твёрдо, но мягко. — Ты заняла пятое место. Пятое, Вика. Это не провал. — Но я могла быть выше! — выкрикнула Вика, отстраняясь, и в глазах её горел тот самый огонь, который Есения так любила — и которого так боялась. — Я знаю, что могла! Я прыгала эти прыжки на тренировках! Я делала их сотни раз! А сегодня... сегодня всё пошло не так. — Всё пошло не так, потому что ты боялась, — Есения взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ты вышла на лёд и думала не о прыжках, а о том, что будет, если ты упадёшь. И ты упала. Не потому, что не умеешь. А потому, что боялась. Вика смотрела на неё, и слёзы текли по щекам, но она уже не всхлипывала. — Я знаю, что такое бояться, — продолжала Есения. — Я боялась перед каждым стартом. Перед каждым прыжком. Я боялась так, что колени дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. И знаешь, что мне помогало? — Что? — прошептала Вика. — Я вспоминала, зачем я выхожу на лёд. Не ради медалей. Не ради баллов. А потому что я люблю это. Потому что когда я скольжу, я чувствую себя живой. И страх отступал. Не уходил полностью, но отступал. И я делала своё дело. Она помолчала, вытирая большим пальцем слёзы с щеки Вики. — Ты талантливая, Вика. Невероятно, пугающе талантливая. У тебя есть то, чего нет у многих — чувство льда, пластика, музыкальность. Но талант без веры в себя ничего не стоит. Ты можешь прыгать любые прыжки, но если ты не веришь, что сможешь — не сможешь. — А если я опять упаду? — спросила Вика, и в голосе её была такая боль, что Есения почувствовала, как внутри всё сжимается. — Значит, встанешь, — просто ответила Есения. — И пойдёшь дальше. Падать — это не страшно. Страшно — не вставать. Вика молчала долго. Смотрела куда-то в сторону, на стол, где стояла фотография Есении с Олимпиады — та самая, с медалью, с поднятыми вверх руками. — А вы боялись? — спросила она наконец. — На Олимпиаде? Когда прыгали шесть четверных? Есения усмехнулась. — О да. Я боялась так, что, казалось, сердце выпрыгнет. Но я знала, что если не попробую, то буду жалеть об этом всю жизнь. И я попробовала. Упала бы — встала. Но я не упала. — Вы — легенда, — прошептала Вика, и в этом шёпоте было столько восхищения, что Есения смутилась. — Нет, — покачала она головой. — Я просто человек, который не сдался. И ты не сдавайся. Они говорили ещё долго. О прыжках, о страхах, о том, что будет после финала, о том, как готовиться к новому сезону. Вика рассказывала, как ей страшно выходить на лёд перед толпой, как она боится, что не оправдает ожиданий, как боится, что её талант — это ошибка природы, которая в любой момент может исчезнуть. Есения слушала, кивала, иногда вставляла свои замечания. Она видела, как постепенно напряжение уходит из плеч Вики, как слёзы высыхают, как в глазах загорается тот самый огонь — не потух, не погас, а только разгорелся сильнее. А потом Вика замолчала. Просто замолчала на полуслове, и Есения поняла — уснула. Девочка свернулась калачиком на кровати, поджав колени к груди, и дышала ровно, глубоко, по-детски беззащитно. Есения смотрела на неё несколько секунд, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти материнское. Она осторожно накрыла Вику одеялом, подоткнула края, убрала прядь волос с её лица. — Спи, — прошептала она. — Завтра новый день. Она взяла телефон, отошла к окну, набрала сообщение Эмбер. «Вика уснула у меня, мы долго говорили, я тоже пойду спать. Завтра короткая, надо выспаться». Ответ пришёл почти сразу. «Давай, удачи. Сладких снов. Звони». Есения улыбнулась, посмотрела на спящую Вику, потом на футболку Эмбер, которая была на ней, и позволила себе выдохнуть. Сегодня был тяжёлый день. Утро седьмого марта началось не с будильника — с тишины. Той особенной, предрассветной тишины, когда город ещё спит, когда за окнами отеля только редкие фары машин разрезают темноту, а небо на востоке едва начинает сереть, обещая новый день. Есения открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, слушая, как дышит рядом ещё не проснувшаяся Вика. Девочка свернулась калачиком на краю кровати, поджав колени к груди, и выглядела такой маленькой, такой беззащитной, что у Есении сжалось сердце. Вчерашние слёзы высохли, оставив на щеках бледные дорожки, ресницы слиплись, а во сне Вика иногда вздрагивала и что-то бормотала — наверное, докатывала свою программу, падала, вставала, летела дальше. Есения осторожно, стараясь не разбудить, приподнялась на локте и посмотрела на неё. Сколько ей было? Пятнадцать. Почти ребёнок. И уже столько боли, столько страха, столько желания доказать, что она чего-то стоит. Она вспомнила себя в пятнадцать — такой же страх перед стартами, такие же слёзы в подушку после неудачных прокатов, такие же бессонные ночи перед важными стартами. И тёплую руку Этери на плече, и её голос: «Вставай. Иди. Делай». — Мам, — прошептала она тогда, но Этери сделала вид, что не слышит. А теперь Есения сама была на её месте. И это было странно, пугающе и правильно одновременно. Вика заворочалась, открыла глаза. Спросонья она не поняла, где находится, и несколько секунд хлопала ресницами, оглядываясь по сторонам. А потом всё вспомнила — вчерашние слёзы, разговор, объятия — и смущённо улыбнулась. — Доброе утро, — сказала Есения. — Доброе, — голос Вики был хриплым после вчерашних рыданий. — Спасибо, что... ну... что позволили остаться. — Не за что. Ты всегда можешь прийти. Запомни это. Вика кивнула, выбралась из-под одеяла, поправила сбившуюся толстовку. У двери она обернулась, и в её глазах было что-то новое — не вчерашнее отчаяние, не страх, а тихая, робкая благодарность. — Я пойду к себе. Нужно собираться, сегодня у меня самолет. — Иди. И помни: ты можешь. Я в тебя верю. Вика улыбнулась — впервые за последние дни — и выскользнула за дверь. Есения осталась одна. Она сидела на кровати несколько минут, глядя на закрытую дверь, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё совсем недавно она сама была такой — испуганной, неуверенной, ищущей опору. А теперь она сама стала этой опорой для других. Этери бы гордилась. Или уже гордилась, просто не показывала вида. Она встала, подошла к окну. Челябинск просыпался — редкие огни в домах напротив, первые машины на улицах, где-то далеко сигналила электричка. Небо на востоке розовело, обещая ясный день. Хороший день. День короткой программы. Она оделась быстро, почти механически — тёплая толстовка, спортивные штаны, кроссовки. Волосы собрала в тугой пучок, лицо умыла ледяной водой, чтобы окончательно проснуться. Телефон взяла с тумбочки, уже зная, что увидит там сообщения от Эмбер. «Доброе утро, чемпионка. Как спалось? Удачи сегодня. Я буду смотреть». Но смотреть не стала. Сунула телефон в карман, взяла сумку с коньками и вышла в коридор. И замерла. Марк стоял в нескольких метрах от её двери. Прислонившись к стене, в простой тёплой куртке, с чашкой кофе в руке, он смотрел куда-то в сторону, на стену, и, кажется, не ожидал, что она выйдет так рано. Они встретились взглядами. И время остановилось. Есения смотрела на него и не узнавала. Или узнавала слишком хорошо. Те же кудрявые русые волосы, выбивающиеся из-под кепки. Те же голубые глаза, в которых когда-то она видела своё будущее. Та же лёгкая небритость, которая всегда делала его старше и серьёзнее. Только сейчас он выглядел иначе. Уставшим. Повзрослевшим. Или это она сама изменилась? — Привет, — сказал он. Голос был тихим, почти неслышным в пустом коридоре. Но она услышала. — Привет, — ответила она. — Как ты? — Хорошо, — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то от того прежнего Марка, которого она знала. — Вот на завтрак собирался идти. А ты как? — На тренировку иду, — она кивнула на сумку с коньками. — Может, прогуляемся после прокатов? — спросил он. — Перед Восьмым марта. Можем в ночь. Если ты не против. Она посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила несколько лет, которого любила, который любил её. Которого она оставила. Который нашёл в себе силы пожелать ей удачи перед Олимпиадой. Который сейчас стоял перед ней и предлагал прогулку, будто между ними ничего не было. Или будто всё уже было и прошло. — Конечно, — сказала она. — Я за. Он облегчённо выдохнул — так, будто боялся отказа. И улыбнулся шире. — Супер. Я приду посмотреть на тебя сегодня. Буду ждать на своих прокатах. — Я посмотрю, — пообещала она. — И буду болеть. Они говорили ещё несколько минут — о погоде, о тренировках, о том, как странно снова оказаться в Челябинске, где всё начиналось. Ни слова о прошлом. Ни слова о том, что было между ними. Только здесь и сейчас. Только этот коридор. Только этот разговор. А потом они обнялись. Коротко, почти по-дружески. Но в этом объятии было столько всего, что не вместили бы никакие слова. Прощание? Примирение? Благодарность? Всё вместе. — Удачи, Еська, — сказал он, отстраняясь. — И тебе удачи, — ответила она. Они разошлись в разные стороны коридора — он к лифту, она к лестнице. Есения шла и чувствовала, как внутри разливается странное, щемящее спокойствие. Не боль, не тоска — просто принятие. Что всё было не зря. Что всё было правильно. И что они оба теперь другие. Ледовая арена «Трактор» встретила её привычным холодом и запахом льда. Утренний свет пробивался сквозь верхние окна, падая на ледяную гладь длинными золотистыми полосами, и эти полосы казались дорожками, ведущими к чему-то важному, почти сакральному. В раздевалке было тихо — только она и её мысли. Она переоделась медленно, почти ритуально: синяя облегающая кофта с надписью team tutberidze, чёрные лосины, поверх них чёрные шорты. Коньки зашнуровала тщательно, проверяя каждое движение.  Она вышла на лёд. Сергей Викторович Дудаков уже стоял у борта. Сегодня он был другим. Сегодня он улыбался. Не той дежурной улыбкой, которую иногда позволял себе на тренировках, а настоящей — тёплой, почти озорной. Даниил Маркович подошёл с другой стороны, потирая руки. — Ну что, Еська? — спросил он, и в голосе его слышались нотки предвкушения. — Готова лёд плавить? — Посмотрим, — усмехнулась она. — Не посмотрим, а сделаем, — поправил Сергей Викторович. — Ты же у нас чемпионка. Она рассмеялась. Этот смех вырвался неожиданно, легко, будто не было ни вчерашней усталости, ни бессонных ночей, ни тяжелого разговора с Викой. Будто она снова была той девчонкой, которая только начинала свой путь и для которой каждый выход на лёд был праздником. — А знаешь, — сказал Даниил Маркович, когда она начала разминку, — я вчера смотрел твой старый прокат. Ещё юниорский. Ты там такая смешная — худая, длинная, коленки торчат. — Это было сто лет назад, — отмахнулась Есения. — А мне показалось, вчера, — он вздохнул. — Время летит. Она не ответила, оттолкнулась и поехала. Лёд был идеальным. Гладким, холодным, принимающим. Она делала дуги, скобки, перетяжки, чувствуя, как тело просыпается, как мышцы наливаются теплом, как страх и сомнения остаются где-то там, за бортом. Здесь был только лёд. Только движение. Только она. — Аксель! — крикнул Сергей Викторович. Она пошла на заход. Разбег, дуга, прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Чисто. Мягко, как кошка. Она выдохнула, проезжая мимо борта. — Хорошо! — закричал Даниил Маркович. — А теперь с музыкой! Давай, отжигай! — Вы сегодня странные, — заметила Есения, подъезжая к борту. — Настроение хорошее, — пожал плечами Сергей Викторович. — А у тебя? — Тоже, — улыбнулась она. Она отъехала в центр, встала в стартовую позу. На арене заиграла музыка — Buttons, Showmusik TikTok Remix. Ритмичная, зажигательная. Она поехала, и с первых движений поняла — сегодня будет хорошо. Тройной аксель — чисто. Тройной флип — чисто. Каскад тройной лутц — тройной тулуп — чисто, даже тулуп, который вчера не докручивала, сегодня сел идеально. Она чувствовала, как лёд слушается, как тело работает на пределе, но без надрыва — легко, свободно, почти невесомо. — О! — закричал Даниил Маркович, когда она проезжала мимо. — Смотри, Сергей Викторович, она летает! — Вижу, — усмехнулся тот. CCoSp4 — комбинированное вращение. Она кружилась, меняя позиции, чувствуя, как центровка держится идеально, как лёд летит из-под коньков, как голова идёт кругом, но это было приятное головокружение — то самое, ради которого она влюбилась в фигурное катание. FCSp4 — вращение со сменой ноги. Четвёртый уровень, идеальная центровка. Даниил Маркович что-то кричал с борта, но она не слышала — только музыку, только ритм, только лёд под ногами. StSq4 — дорожка шагов. Сегодня она не провисала, не теряла скорость, не слетала до третьего уровня. Сегодня она была идеальной. Каждый шаг, каждое ребро, каждый поворот — с максимальной отдачей, с той особенной экспрессией, которая заставляла зал замирать. Даже при пустых трибунах. LSp4 — вращение в либеле. Она подняла ногу высоко, чувствуя, как мышцы тянутся, как центровка держится идеально. Четвёртый уровень — с запасом, с той особенной лёгкостью, которая бывает, когда всё получается. Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе, тяжело дыша. И вдруг — аплодисменты. Не зала — его не было. Даниил Маркович и Сергей Викторович стояли у борта и хлопали. Громко, искренне, счастливо. — Браво! — закричал Даниил Маркович. — Браво, Еська! — Неплохо, — сказал Сергей Викторович, но в голосе его слышалась та редкая похвала, которую он отпускал только по-настоящему важным. Она подъехала к борту, опираясь на него руками. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но внутри было спокойствие. То самое, которое бывает только тогда, когда ты сделала всё, что могла, и даже больше. — Ну что? — спросил Даниил Маркович, когда она перевела дыхание. — Готова к сегодняшнему дню? — Готова, — ответила она. — Тогда иди отдыхай, — сказал Сергей Викторович. — Сегодня только короткая. Послезавтра — произвольная. Будет тяжело. — Я справлюсь. — Знаю, — он кивнул. — Ты всегда справлялась. Она улыбнулась, сошла со льда и направилась в раздевалку. Телефон в кармане завибрировал — Эмбер. Но она не стала смотреть. Не сейчас. Сначала нужно было закончить здесь. Дойти до номера. Выдохнуть. А потом — ответить. Потому что Эмбер ждала. Потому что она всегда ждала. Эмбер сидела на диване в своей бостонской квартире, поджав под себя ноги, и вглядывалась в экран ноутбука с таким напряжением, будто от этого зависела её собственная жизнь. На коленях лежала кружка с давно остывшим кофе, телефон валялся где-то рядом, забытый и ненужный. Она специально включила российский впн, чтобы смотреть трансляцию «Финала Гран-при России» — чтобы увидеть её. Чтобы быть там, хотя бы через экран. Картинка была неидеальной — иногда подвисала, иногда распадалась на пиксели, но Эмбер не отрывала взгляда. Трансляция шла с арены «Трактор», той самой, где Есения когда-то делала первые шаги в большом спорте. Где теперь она выходила на лёд не только как спортсменка, но и как тренер. Как та, кто прошла через всё и вернулась. — Давай, — прошептала Эмбер, когда знакомая фигура в красивом черно-желтом платье выехала на лёд и встала в центр. — Ты сможешь. Есения замерла. Секунда тишины — и музыка заиграла. Тройной аксель. Разбег, дуга, прыжок. Три с половиной оборота в воздухе — и приземление. Чисто. Уверенно. Эмбер выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Хороша, — выкрикнула она в пустоту комнаты, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала. Тройной флип — чисто. Легко, будто играючи. CCoSp4 — комбинированное вращение, идеальная центровка, четвёртый уровень. Эмбер смотрела, как Есения кружится на льду, и чувствовала, как внутри разливается гордость. Она видела эту программу впервые, но ощущение как будто знает ее — каждый поворот головы, каждое движение рук, каждое вращение. Но сейчас, в этом зале, в этой трансляции, она видела не просто программу. Она видела Есению. Ту, которая смеялась у фонтана в Милане. Ту, которая плакала в её объятиях после ссоры. Ту, которая прыгнула шесть четверных и сказала: «Бывало и лучше». Каскад тройной лутц — тройной тулуп. Эмбер подалась вперёд, впиваясь взглядом в экран. Первый прыжок — чисто. Второй — тулуп — с кьюшкой. Едва заметное касание льда, которое могли снять, а могли и не заметить. Эмбер поморщилась. — Блин... держись, — прошептала она. Но Есения не сбавила скорость. Она поехала дальше, и в каждом её движении чувствовалась та самая лёгкость, которая всегда отличала её от других. FCSp4 — вращение со сменой ноги, четвёртый уровень. Дорожка шагов — StSq3. Эмбер вздохнула. — Всё-таки слетела дорожка, — сказала она в пустоту. — Ну ёмае. Но даже с этой помаркой прокат был прекрасным. LSp4 — вращение в либеле, последний элемент. Есения замерла в финальной позе, и на её лице появилась улыбка. Не та дежурная, которую надевают перед камерами, а настоящая — усталая, счастливая, довольная. Эмбер улыбнулась в ответ, хотя знала, что Есения её не видит. — Молодец, — прошептала она. — Моя чемпионка. Есения выдохнула, чувствуя, как напряжение уходит из мышц вместе с последними нотами музыки. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но внутри было спокойствие. То самое, которое бывает только тогда, когда ты сделала всё, что могла, и даже больше. Публика аплодировала — еще громче, как чем Олимпиаде, искренне, тепло. Кто-то крикнул «Молодец!», кто-то хлопал стоя. Есения улыбнулась, помахала рукой и поехала к борту, где её ждали Даниил Маркович и Сергей Викторович. — Тулуп будь он неладен, — сказала она, подъезжая, и в голосе её слышалась усмешка. — Кьюшка. Я чувствовала. — Зато всё остальное — огонь, — Даниил Маркович обнял её за плечи. — Аксель — сказка. Флип — чистый. Вращения — четвёртые. — Дорожка слетела до третьего, как мне кажется — заметила Есения. — И что? — Сергей Викторович пожал плечами. — Ты её на тренировке катала лучше. Значит, в произвольной сделаешь. Она кивнула, и они вместе пошли в зону Kiss and Cry. Есения села на скамейку, поправила волосы, помахала в камеру. Настроение было лёгким, почти игривым — странное чувство после такого напряжения. Она дурачилась, строила рожицы, пока Даниил Маркович что-то рассказывал, а Сергей Викторович делал вид, что его это не касается. — Ты как ребёнок, — усмехнулся Даниил Маркович. — А я и есть ребёнок, — парировала Есения. — Мне всего двадцать два. — Олимпийская чемпионка в двадцать два, — добавил Сергей Викторович. — И ведёт себя как первоклассница. Она рассмеялась, и в этот момент на табло загорелись оценки. Техника: 42,10. Компоненты: 38,80. Общая сумма: 80,90. Первое место. Есения уставилась на цифры, не веря своим глазам. 80,90 — это был её личный рекорд? Нет, но в условиях российского финала сейчас, определенно да! — Ого, — выдохнула она. — Не ого, а ура, — поправил Даниил Маркович. — Ты первая. Отдыхай и готовься к произвольной. Она встала, поклонилась зрителям, помахала рукой и пошла в микст-зону, где её уже ждали Женя Медведева и Максим Траньков с микрофонами. — Еся! — Женя улыбнулась, обнимая её. — Шикарный прокат! Как ощущения? — Ощущения... странные, — призналась Есения, поправляя волосы. — Немного не хватило на дорожке, и тулуп с кьюшкой. Но в целом — довольна. — Ты всегда довольна, когда всё хорошо, — усмехнулся Максим. — А если не хорошо? — Тогда я злая, — серьёзно ответила Есения, и все засмеялись. Они говорили о прокате, о подготовке, о том, как она настраивалась перед выходом на лёд. Женя спросила про Олимпиаду, про Милан, про то, как она решилась на шесть четверных. Есения отвечала коротко, но тепло — не вдаваясь в детали, но и не уходя от вопросов. — А какие планы на произвольную? — спросил Максим. — Планы простые — выйти и сделать своё дело, — ответила Есения. — Без лишних рисков. Без экспериментов. Просто кататься в удовольствие. — Это самый правильный план, — кивнула Женя. — Мы за тебя болеем. Они ещё немного поговорили, а потом Есения попрощалась и пошла в сторону выхода. И увидела Марка. Он стоял у стены, в своей толстовке сборной, с чашкой кофе в руке, и улыбался. Той самой улыбкой, которую она помнила с первых дней их знакомства — тёплой, немного смущённой, но искренней. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответила она, подходя ближе. Они обнялись — коротко, по-дружески, но в этом объятии было столько всего, что не вместили бы никакие слова. Спасибо. Прощание. Начало чего-то нового. — Хорошо прокатала, — сказал Марк, отстраняясь. — Я смотрел. Аксель — огонь. — Спасибо, — улыбнулась Есения. — А у тебя скоро выход? — Да, через два часа где-то. Волнуюсь. — Не волнуйся, — она положила руку ему на плечо. — Ты готов. Я видела твои тренировки. Соберёшься — и всё получится. — Ты правда так думаешь? — Уверена. Он выдохнул, и напряжение чуть отпустило его плечи. — Ладно, — сказал он. — Пойду готовиться. Увидимся после? — Обязательно. Они разошлись — он к выходу на лёд, она к журналистам. Есения шла по коридору, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее спокойствие. Марк был частью её прошлого. Но прошлое не значит плохое. Оно просто было. И она была благодарна ему за это. Микст-зона гудела. Журналисты толпились у ограждений, выкрикивая вопросы, операторы ловили каждый кадр. Есения подошла к стойке, улыбнулась, поправила волосы. — Есения, как вам прокат? — Хорошо, — ответила она. — Не идеально, но я довольна. — Какие планы на произвольную? — Без экспериментов. Просто кататься в удовольствие. — Как будете проводить Восьмое марта? У вас же выходной? — Да, — Есения улыбнулась. — Наверное, погуляю по Челябинску. Отдохну перед произвольной. — Вопрос про Олимпиаду. Как вы настраивались перед тем прокатом? — Я вспоминала, зачем я выхожу на лёд. Не ради медалей, не ради баллов. А потому что люблю это. — Почему решили поменять программу? — Старая поднадоела, — усмехнулась она. — А эта — для души. А потом прозвучал вопрос, которого она ждала и боялась одновременно. — Есения, вопрос про Эмбер Гленн. Вы до сих пор общаетесь? Как она? Будете ли смотреть чемпионат мира в Праге? Есения замерла на секунду, но лицо осталось невозмутимым. — Мы общаемся, — ответила она ровно. — Она хороший человек и отличная фигуристка. Я желаю ей удачи на чемпионате мира. И да, я планирую смотреть трансляции. — То есть вы не поедете в Прагу? — Мои планы пока не определены, — уклончиво ответила Есения. — Сейчас я сосредоточена на финале Гран-при, а затем на Кубке Первого канала. Журналисты записывали, переглядывались, но она больше ничего не сказала. Только улыбнулась и поблагодарила за вопросы. В раздевалке было тихо. Есения переодевалась медленно, не торопясь, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной. Тело гудело, но это был хороший гул — рабочий, правильный. К ней подошли Даша Садкова и Алиса Двоеглазова — девчонки из «ТШТ», такие же уставшие, но счастливые. — Есь, мы идём смотреть парней. Ты с нами? — Конечно, — улыбнулась она. Они вышли на трибуну, нашли место и устроились поудобнее. Трансляция шла на больших экранах, и Есения смотрела, как на лёд выходят её коллеги, друзья, соперники. Объявили Андрея Мозалева. Парень из их тренерского штаба, талантливый, амбициозный, но сегодня что-то пошло не так. 4S+3T — чисто, 4T — чисто, 3A — падение. Жёсткое, глухое, обидное. Есения поморщилась, чувствуя чужую боль почти физически. — Держись, — прошептала она. 87,26. Неплохо, но могло быть лучше. А потом через время объявили Марка. Есения выпрямилась, вглядываясь в лед. Он вышел на лёд сосредоточенный, собранный — совсем не тот растерянный мальчишка, которого она знала когда-то. Сегодня он был бойцом. 3A — чисто. 4Lz — чисто. 4S+3T — с помаркой, но выстоял. 95,92. Есения захлопала. Даша и Алиса присоединились, и они стояли хлопали, пока Марк не вышел из зоны Kiss and Cry. А потом он подошёл к трибуне, и Есения наклонилась, обнимая его. — Молодец! — закричала она. — Ты сделал это! Он улыбался, счастливый, уставший, и в этой улыбке было что-то от того прежнего Марка, которого она помнила. — Спасибо, Еська, — сказал он. — Твои напутствия помогли. Она хотела ответить, но в этот момент кто-то щёлкнул камерой. И ещё раз. И ещё. Они отстранились, но было поздно — фотография уже разлеталась по интернету. «Есения Ильинская и Марк Кондратюк обнимаются после проката. Неужели помирились?», «Старые чувства вернулись?», «Марк и Еся — новая старая история». Есения вздохнула, но ничего не сказала. Пусть пишут. Она знала правду. И Эмбер знала правду. В Бостоне Эмбер сидела на диване, уставившись в телефон. Только что пришло уведомление — новая статья, новое фото. Она открыла, и сердце пропустило удар. Есения и Марк. Обнимаются. Улыбаются. Она смотрела на это фото несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, но не ревность. Спокойствие. Потому что она знала — это просто друзья. Это просто прошлое. И ничего больше. Она отложила телефон, улыбнулась и снова посмотрела на ноутбук, где уже заканчивалась трансляция. Есения была счастлива. И этого было достаточно. — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Даже когда ты обнимаешься с бывшими. Особенно когда ты счастлива. И пошла наливать себе новый кофе. Потому что завтра был новый день. И Прага была всё ближе. Они вышли из арены, когда Челябинск уже давно спал. Ночной город встретил их морозным ветром и редкими фонарями, которые выхватывали из темноты кусочки заснеженных улиц, старые дома, пустые скамейки у подъездов. Есения накинула капюшон, сунула руки в карманы куртки и почувствовала, как напряжение последних часов начинает отпускать, таять, уступать место чему-то другому — лёгкому, почти забытому чувству свободы. — Холодно, — сказал Марк, идя рядом. Его голос звучал непривычно громко в этой тишине. — Зато бодрит, — ответила Есения и улыбнулась. Она не знала, почему улыбается. Просто улыбалось. Они шли по проспекту Победы, мимо витрин, в которых уже погасли огни, мимо запертых магазинов и кафе, где днём было людно, а сейчас только тени от фонарей танцевали на стёклах. Марк рассказывал о своих тренировках, о том, как готовился к этому финалу, как переживал, что после Олимпиады долго не мог найти себя. Есения слушала, иногда вставляла короткие замечания, и с удивлением ловила себя на мысли, что ей легко с ним. Так же легко, как в те годы, когда они только начинали. — А ты? — спросил он, когда они свернули на Кировку, пешеходную улицу, которая даже ночью казалась живой. — Как ты после Олимпиады? Я смотрел твои интервью. Ты светилась. — Я и сейчас светлюсь, — усмехнулась Есения. — Просто иногда забываю об этом. — А помнишь, как мы в первый раз сюда приехали? — Марк остановился у старого фонтана, который зимой не работал, но всё равно был красивым — засыпанный снегом, с каменными фигурами по краям. — Ты тогда упала с тройного акселя и разревелась. А я не знал, что делать, и просто стоял рядом. — Ты купил мне мороженое, — вспомнила Есения. — В феврале. Я чуть не заболела. — Зато ты улыбнулась, — он повернулся к ней, и в свете фонаря его глаза казались почти чёрными. — Это было главное. Они зашли в круглосуточный магазин на углу — такой же, как тысячи других в этом городе, с ярким светом, пластиковыми полками и усталым продавцом за кассой. Купили бутылку красного полусладкого, хотя Есения знала, что пить не стоит. Но сегодня был особенный вечер. После прокатов. Перед выходным. Перед праздником. — За то, чтобы всё получилось, — сказал Марк, когда они вышли, и протянул ей бутылку. Она сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, смешиваясь с этой странной, почти запретной свободой. Время тянулось медленно и быстро одновременно. Они говорили обо всём и ни о чём — о смешных случаях на сборах, о том, как изменились те, кого знали раньше, о музыке, о фильмах, о том, что в Москве открылась новая кофейня, куда обязательно нужно сходить. И в этих разговорах не было ни слова о прошлом. Будто его не было. Будто они просто старые друзья, которые не виделись год и теперь наверстывают. Есения иногда доставала телефон, смотрела на экран. Сообщения от Эмбер — несколько штук, непрочитанных. Она открывала их, читала, но отвечать не спешила. Потом убрала телефон в карман и поставила на беззвучный. Потом. Сейчас она хотела быть здесь. В этом городе. С этим человеком. В этом странном, забытом чувстве, что ничего не изменилось. — Ты какая-то другая, — сказал Марк, когда они сели на скамейку в сквере, где когда-то давно кормили голубей. — Спокойнее, что ли. — Просто устала, — ответила Есения. — Врёшь. — Немного. Он рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним. Снег хрустел под ногами редких прохожих, где-то вдалеке лаяла собака, а над городом висело низкое, почти чёрное небо, на котором едва угадывались звёзды. В полночь Марк куда-то сбежал и пришел с букетом. Белые розы, огромные, роскошные, с тяжёлыми головками, которые пахли так сильно, что этот запах перебивал даже ночной холод. — С праздником, Еська, — сказал он, протягивая цветы. Она смотрела на него и не знала, что сказать. Розы были прекрасны. Белые, как снег, как та память, которая осталась между ними. Она взяла букет, вдохнула запах и улыбнулась. — Спасибо, — тихо сказала она. — Ты помнишь? — спросил он. — В тот год я тоже дарил на 8 марта тебе белые розы. Ты сказала, что это самые красивые цветы в твоей жизни. — Я помню, — ответила она. Они сидели на скамейке, говорили, смеялись, а время шло. Час, два, три. Есения знала, что завтра нужно будет вставать рано, так как организм сам проснется, что произвольная через день, что нужно беречь силы. Но остановиться не могла. Будто что-то держало её здесь, в этом снегу, в этом городе, рядом с ним. — Странно, — сказал Марк, когда они вышли к набережной, где река, которая почти оттаяла, блестела в свете фонарей. — Мы расстались, а мне кажется, что мы никогда и не расставались. — Не надо, — тихо сказала Есения. — Я просто говорю. Они замолчали. Вода была чёрной, и в этой черноте отражались огни. — Знаешь, — сказал Марк, глядя на реку. — Я иногда думаю, что если бы мы встретились сейчас, всё было бы по-другому. — Не надо, — повторила она, но голос её дрогнул. Он повернулся к ней. В его глазах было что-то такое, что она видела много раз, но не узнавала. Или не хотела узнавать. Он шагнул ближе, и Есения не отступила. Ещё шаг. Его рука коснулась её щеки — холодная, но нежная. — Еська, — прошептал он. А потом поцеловал. Секунду, две, три она не сопротивлялась. Губы его были тёплыми, знакомыми, и на мгновение ей показалось, что ничего не было — ни Милана, ни Эмбер, ни этой новой жизни. Будто она снова та девчонка, которая верила, что любовь — это когда тебя не отпускают. А потом она отстранилась. — Нет, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Марк, нет. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на боль. Или на понимание. — Прости, — сказал он тихо. — Я не должна была... — она не договорила. — Мне пора. Она развернулась и пошла, не оборачиваясь. Снег хрустел под ногами, розы она держала в руке, но уже не чувствовала их запаха. Только холод. Только пустоту. Только этот поцелуй, который горел на губах, как напоминание о том, что она на секунду забыла, кто она теперь. В номере было темно. Есения не включала свет — просто прошла к кровати, бросила розы на стул, села и уставилась в одну точку. Что произошло? Почему она не оттолкнула его сразу? Почему позволила себе эту секунду слабости? Она достала телефон, и экран ослепил её. Сообщения от Эмбер — несколько штук. «Поздравляю с прокатом, ты была прекрасна», «Как настроение?», «Есь, ты где?», «Ответь, пожалуйста». И от Этери: «Молодец, завтра разберём детали. Отдыхай». Она ответила Этери коротко: «Спасибо, всё хорошо. Завтра на связи». И замерла. Пальцы дрожали, когда она набирала номер Эмбер. Гудки. Один, два, три. — Алло? — Голос Эмбер был сонным, но в нём уже чувствовалось беспокойство. — Привет, — сказала Есения, и голос её прозвучал хрипло, чуждо. — Ты где? Я волновалась. Ты не отвечала. — Я гуляла. С Марком. Тишина. Короткая, но в этой тишине было столько всего, что Есения почувствовала, как внутри всё сжимается. — Как прокат? — спросила Эмбер, и голос её был ровным, будто она делала над собой усилие, чтобы говорить спокойно. — Я смотрела. Ты была прекрасна. Аксель — сказка. Жаль, дорожка слетела, но ты всё равно лучшая. — Спасибо, — тихо сказала Есения. — Я рада, что ты смотрела. — Я всегда смотрю, — ответила Эмбер. — Ты же знаешь. Она рассказывала о своём дне — как волновалась перед трансляцией, как вглядывалась в экран, как выдохнула, когда Есения приземлила аксель. Голос её был тёплым, но в этом тепле чувствовалась какая-то натянутость, будто она боялась спросить о главном. — А ты? — спросила она наконец. — Как погуляли? — Хорошо, — ответила Есения. — Мы просто гуляли. Говорили. Вспоминали. — Вспоминали? — Да. Просто... старое. Как мы начинали. Как первый раз приехали в Челябинск. Она замолчала. В трубке было слышно, как Эмбер дышит — ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение. — Эм, — сказала Есения, и голос её дрогнул. — Что? — Мы... — она сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле. — Мы поцеловались. Тишина. Эмбер не сказала ни слова. Не охнула, не вздохнула, не спросила «как?» или «зачем?». Она просто замолчала, и в этой тишине было столько боли, что Есения почувствовала, как мир вокруг рушится. — Эм, — позвала она. — Эмбер, ты здесь? — Здесь, — голос был тихим, почти неслышным. — Я здесь. — Это ничего не значит, — заговорила Есения, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Это была секунда. Я оттолкнула его. Я ушла. Это ничего не значит. — Но ты не оттолкнула сразу, — тихо сказала Эмбер. — Сначала ты поддалась. — Эм... — Ты поддалась, Есения. Ты позволила себе эту секунду. Что это было? Ностальгия? Привычка? Или ты всё ещё... — Нет, — перебила Есения, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Нет, Эм. Я люблю тебя. Только тебя. Это была... не знаю... слабость. Секундная слабость. — Слабость, — повторила Эмбер, и в этом слове было столько горечи, что Есения закрыла глаза. — Прости меня, — прошептала она. — Пожалуйста, прости. — Не надо, — голос Эмбер стал ровным, почти спокойным. — Не надо просить прощения. Я просто... мне нужно подумать. — Эм... — Спокойной ночи, Есения. И она положила трубку. Есения смотрела на погасший экран, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Просто сидела в темноте, глядя на букет белых роз, которые пахли так сладко, что хотелось выбросить их вон. Но она не двигалась. Не могла. Только этот поцелуй, который горел на губах, и голос Эмбер, который всё ещё звучал в ушах: «Спокойной ночи, Есения». В Бостоне Эмбер сидела на кровати, прижав телефон к груди, и смотрела в стену. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Внутри было пусто. Та пустота, которая бывает, когда рушится мир, а ты даже не знаешь, за что ухватиться. — Спокойной ночи, — прошептала она в пустоту. — Спокойной ночи. И закрыла глаза. Потому что если не видеть этот мир, может быть, он перестанет существовать. Вместе с этой болью. Вместе с этим поцелуем. Вместе с той, кто обещала, что никогда не отпустит. Восьмое марта в Челябинске выдалось солнечным. Настоящим, весенним — снег сверкал так, что глазам было больно, с крыш звенела капель, а воздух пах той особенной, хрупкой свежестью, которая бывает только в самом начале марта, когда зима уже сдалась, но весна ещё не решилась вступить в свои права. Есения выглянула в окно и на секунду зажмурилась — свет был таким ярким, что резал глаза. Хороший день. День, когда можно выдохнуть. День, когда не нужно думать о прыжках. Утренняя тренировка прошла легко, почти играючи. Тело слушалось, лёд принимал, и даже колено, которое последние дни напоминало о себе глухой, ноющей болью, сегодня молчало. Есения катала свою произвольную без надрыва — просто дуги, просто вращения, просто лёгкость. Сергей Викторович стоял у борта, изредка делал пометки в планшете, но почти не комментировал. Даниил Маркович, наоборот, был оживлён — шутил, подбадривал, иногда кричал что-то смешное, от чего Есения не могла сдержать улыбку. — Завтра соберёшься, — сказал он, когда она подъехала к борту. — Сегодня отдыхай. Завтра — работа. — Сегодня праздник, — напомнила Есения. — А завтра — произвольная, — парировал он. — Так что гуляй, но в меру. Она рассмеялась, кивнула и пошла в раздевалку. К обеду в холле отеля собралась компания — одиночники, те, у кого сегодня был выходной перед решающим днём. Аня Фролова, Ксения Гущина, Матвей Ветлугин, Артур Далалоян, Марк. И Есения, которая пришла последней, всё ещё в тренировочной толстовке, с мокрыми после душа волосами, рассыпавшимися по плечам. — Опаздываешь, чемпионка! — крикнул Матвей, поднимая бокал с соком. — Тренировка затянулась, — отмахнулась Есения, садясь на свободное место. — Надо было раньше приходить, — улыбнулась Аня. — Мы уже тосты придумываем. — Какие тосты? — Есения подняла бровь. — За женщин, за весну, за победы, — перечислил Артур. — За то, чтобы завтра всё получилось. — За это обязательно, — кивнула Есения. Они говорили о всякой ерунде — о смешных случаях на сборах, о том, как меняется лёд в зависимости от погоды, о том, что обязательно нужно сходить всем составом куда-нибудь после сезона. Кто-то шутил, кто-то спорил, кто-то просто слушал, улыбаясь. Есения тоже улыбалась, но краем сознания всё время возвращалась к телефону, который лежал в кармане и молчал. Эмбер не написала. Ни утром. Ни днём. Ни одной весточки. Она уже несколько раз порывалась написать сама, но пальцы замирали над экраном, не в силах набрать ни слова. Что сказать? «Прости» — уже сказано. «Я люблю тебя» — не хватит смелости. «Не молчи» — слишком эгоистично. Она чувствовала свою вину. Огромную, липкую, которая въелась под кожу и не отпускала. Если бы можно было вернуть тот вечер, оттолкнуть Марка сразу, не позволить этой секунде случиться... Но нельзя. И теперь Эмбер молчала, а Есения сидела среди смеющихся людей и чувствовала себя одинокой. — Есь, ты где? — Аня тронула её за руку. — Здесь, — улыбнулась Есения. — Просто задумалась. — О чём? — О завтрашнем дне. Аня посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом, но ничего не сказала. Только сжала руку и улыбнулась. Позже, когда компания распалась, Есения осталась с Марком. Они вышли на улицу, прошлись до набережной, где вчера стояли, говорили, целовались. Сегодня всё было по-другому. — Есь, — начал Марк, глядя на замёрзшую реку. — Нам нужно поговорить. — Да, — тихо ответила она. — Я дурак, — сказал он. — Вчера... я не должен был. Вино ударило в голову, но это не оправдание. Я просто... — он замолчал, подбирая слова. — Я увидел тебя, и всё вернулось. Понимаешь? Все эти годы. Вся наша жизнь. И я подумал: а вдруг? Вдруг ещё не поздно? Вдруг мы можем... — Марк, — перебила Есения. — Я знаю, — он повернулся к ней. — Я знаю, что не можем. Ты счастлива с ней. Я это вижу. Даже когда ты просто говоришь о ней, ты светишься. Я просто... хотел извиниться. За вчера. За то, что поставил тебя в неловкое положение. За то, что... — он усмехнулся горько. — За то, что был дураком. Есения смотрела на него и чувствовала, как внутри отпускает. Не полностью, но немного. Будто тяжёлый груз, который она тащила с прошлого вечера, стал чуть легче. — Ты не дурак, — сказала она. — Ты просто... хороший человек, который иногда делает ошибки. — Как и все, — добавил он. — Как и все, — согласилась она. Они помолчали. — Ты ей сказала? — спросил Марк. — Сказала. — И что она? — Молчит. Он вздохнул, и в этом вздохе было столько понимания, что Есения почувствовала благодарность. Странную, горькую благодарность за то, что он не спрашивает больше. — Она простит, — сказал Марк. — Если любит — простит. — Я надеюсь, — прошептала Есения. Вечером позвонила Этери. Есения сидела на кровати в номере, прижав телефон к уху, и слушала. Голос тренера был ровным, спокойным — тем самым, который она знала с детства. — Прокат хороший, — говорила Этери. — Аксель — лучший в сезоне, по-моему мнению. Лутц — с запасом. Вращения — четвёртые. Дорожку поправила. — Спасибо, — тихо сказала Есения. — Но есть над чем работать, — продолжала Этери. — Каскад с флипом — недокрут. Завтра сделаешь жёстче. И лутц с риттом — бабочка. Не надо экспериментов. Твоя программа и без этого сильная. — Хорошо. — И выспись, — добавила Этери, и в голосе её впервые за весь разговор проскользнуло что-то тёплое, почти материнское. — Завтра важный день. — Постараюсь, — пообещала Есения. Звонок оборвался, и Есения ещё несколько секунд сидела, глядя на погасший экран. В голове было пусто и светло. Она взяла телефон, открыла чат с Эмбер. Последнее сообщение висело непрочитанным: «Спокойной ночи, Есения». Она набрала: «Я люблю тебя. Спокойной ночи». Стерла. И выключила свет. Девятое марта. Бостон. Эмбер проснулась тяжело. Голова гудела, в горле першило, а тело было таким ватным, будто кто-то выжал из него все силы. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, и чувствовала, как температура поднимается, разливаясь по телу липким жаром. Второй день подряд. Второй день она пыталась убедить себя, что это просто простуда, что завтра всё пройдёт. Но завтра не проходило. Она села на кровать, и голова закружилась. Пришлось схватиться за край тумбочки, чтобы не упасть. Рядом лежали таблетки — она выпила их ещё вчера, но эффекта будто не было. Она нашла глазами упаковку, вытряхнула одну капсулу, запила водой из стакана, который стоял здесь же, с вечера. Вода была тёплой, почти противной, но она заставила себя выпить всё. Телефон. Она потянулась к нему, надеясь. На экране ничего не было. Ни одного сообщения. Ни от Есении. Ни от кого. Она открыла чат — последнее сообщение, отправленное два дня назад: «Спокойной ночи, Есения». Ответа не было. Пустота. Больно. Больнее, чем высокая температура. Больнее, чем головная боль, которая пульсировала где-то в висках. Она смотрела на этот пустой экран и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. Она открыла тикток — просто чтобы отвлечься, просто чтобы перестать думать. И первое же видео, которое выскочило в ленте, ударило под дых. Нарезка. Есения в микст-зоне после короткой, улыбается, говорит что-то журналистам. А следом — их с Эмбер совместные кадры. Из Милана. С прогулки. У фонтана. В кафе. Их смех, их объятия, их счастье. Подпись: «Лучшая пара в фигурном катании. С праздником, девчонки. Мы вас любим». Эмбер смотрела на эти кадры, и слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Просто смотрела, как они смеются там, в Милане, как будто ничего не случилось. Как будто этот поцелуй не разбил всё вдребезги. Трансляция началась, когда она уже почти не надеялась. Эмбер сидела на диване, укутавшись в плед, с кружкой горячего чая, который уже остыл, но она не замечала. На экране ноутбука — арена «Трактор», знакомая до боли. Есения выходит на лёд в разминочном костюме, сосредоточенная, собранная. Она не смотрит в камеры, не улыбается. Она там, где должна быть — на льду. — Давай, — прошептала Эмбер в пустоту. — Сначала лёд. Потом всё остальное. Шестиминутная разминка пролетела как одно мгновение. Есения прыгала чисто, уверенно, и Эмбер видела в её движениях ту самую лёгкость, которая всегда отличала её от других. Потом она сошла со льда, и начались прокаты других фигуристок. Эмбер смотрела, но не видела. Ждала. Только ждала. Когда объявили последний номер, сердце пропустило удар. Есения выехала на лёд, сделала разминочный круг, остановилась у борта. Скинула кофту — под ней было то самое платье, олимпийское, голубое, расшитое стразами. Она отстучала кулачок Даниилу Марковичу, кивнула Сергею Викторовичу и поехала в центр. Эмбер затаила дыхание. Музыка заиграла. «Озеро надежды». Та же программа, что в Милане. Но сегодня она была другой. 4 лутц — чисто. Мощно, высоко, с запасом. Эмбер выдохнула. 4 риттбергер + ойлер + 4 флип — недокрут, кьюшка, но выстояла. Эмбер закусила губу. 3 аксель — чисто. Идеально. Как в Милане. Эмбер почувствовала, как по щеке скатывается слеза. 4 тулуп — выстояла. С помаркой, но выстояла. Вращения. FCSp4, StSq4 — четвёртые уровни, идеальная центровка. Секвенция: 3 аксель + 2 аксель + 2 аксель — чисто. Все три докручены, все три с идеальным выездом. Эмбер зажала рот рукой, чтобы не закричать. 4 лутц + 3 риттбергер — бабочка, получился только двойной. Эмбер вздохнула, но не переставала верить. 4 сальхов — чисто. Последний прыжок. Самый чистый. Вращения. FCCoSp4, ChSq1, CCoSp4. Музыка стихла. Есения замерла в финальной позе — и упала на лёд. Не от боли. От счастья. Арена взорвалась. Эмбер смотрела, как Есения лежит на спине, глядя в потолок, как медленно поднимается, кланяется трибунам, отдельно кивает судьям. И когда она подъехала к тренерам и поклонилась им, Эмбер почувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти непереносимое. — Моя чемпионка, — прошептала она в пустоту. — Моя. На табло загорелись баллы. Техника: 117,18. Компоненты: 66,7. Сумма за произвольную: 183,88. Общая сумма: 264,78. Первое место. Эмбер выдохнула так, будто всё это время каталась она. Эм хотела посмотреть интервью, хотела увидеть Есению в зоне с Женей и Максимом , хотела смотреть, как она дурачится с игрушкой-авокадо, но голова разболелась так сильно, что пришлось закрыть глаза. Она свернулась калачиком на диване, прижав ноги к груди, и позволила себе просто быть. Без мыслей. Без боли. Без этого поцелуя, который стоял между ними. А потом в дверь позвонили. Эмбер не хотела вставать. Тело было тяжёлым, голова гудела, и единственное, чего ей хотелось — это лежать и смотреть в одну точку. Но звонок повторился, настойчивый, тревожный. Она заставила себя подняться, поплелась к двери, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тупой болью. Открыла. На пороге стоял Остин. В руках — пакет с фруктами, апельсинами, лимонами, яблоками, и коробка с таблетками, которую он, видимо, нашёл в круглосуточной аптеке. Он смотрел на неё встревоженно, и в его глазах было столько заботы, что Эмбер почувствовала, как к горлу подступает ком. — Специально для болеющей, — сказал он, протягивая пакет. Она смотрела на него, на этот пакет, на его взъерошенные волосы и дурацкую шапку, которую он надевал, когда хотел кого-то развеселить. И не выдержала. Слёзы хлынули сами, без спроса, и она уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя, как он обнимает её, как гладит по спине, как говорит что-то успокаивающее, чего она не слышит. — Тише, — шептал он. — Всё будет хорошо. Она же выиграла. Ты видела? Она выиграла. Эмбер кивнула, не поднимая головы. Она знала. Она всегда знала. Но победа Есении не могла затмить ту пропасть, которая появилась между ними. И сейчас, стоя в дверях, с фруктами в одной руке и плачущая в плечо друга, она чувствовала только одно — как же она по ней скучает. Как же она хочет, чтобы всё вернулось. Как же она её любит. — Она выиграла, — повторила Эмбер, отстраняясь. — Она первая. — Я знаю, — улыбнулся Остин. — Я смотрел. — Я тоже. Она взяла пакет, прижала к груди, чувствуя запах цитрусовых, такой яркий, такой живой. — Заходи, — сказала она. — Чай будешь? — Буду, — ответил он, переступая порог. Эмбер закрыла дверь. Где-то там, в Челябинске, Есения стояла на пьедестале и улыбалась в камеры. А здесь, в Бостоне, она пила чай с апельсином и ждала. Ждала, когда боль утихнет. Ждала, когда снова сможет дышать. Ждала. Потому что другого выхода не было. Потому что она любила. И потому что любовь, настоящая, не уходит. Она просто ждёт. Пьедестал был залит золотистым светом софитов, и Есения стояла на высшей ступени, чувствуя, как медаль — тяжёлая, настоящая, пахнущая металлом и победой — согревает ладонь. Она сжимала её так, будто боялась уронить. Слева улыбалась Алиса Двоеглазова — серебряный призёр, её подруга по штабу, с которой они делили и лёд, и раздевалки, и бессонные ночи перед стартами. Справа — Дарья Садкова, бронзовая, с счастливой улыбкой. — Мы это сделали, — прошептала Алиса, наклоняясь к ней. — Сделали, — кивнула Есения. Фотографы щёлкали, операторы ловили каждый кадр, зрители аплодировали стоя. Кто-то кричал «Молодец!», кто-то просто плакал, кто-то махал флагами — российскими, кто-то плакатами. Есения улыбалась, но мысли её были далеко. В Бостоне. Там, где Эмбер, наверное, смотрела эту трансляцию. Или не смотрела. Или смотрела, но молчала. Круг почёта. Она бежала по льду, размахивая руками, дурачась с Алисой — они изображали, что летят, как самолёты, и зрители хохотали. Дарья подскочила сзади, обняла их обеих, и они чуть не упали, но удержались, смеясь до слёз. Этот момент был для них. Для трёх девчонок, которые вышли на лёд и сделали своё дело. — Есь, ты чего такая задумчивая? — спросила Алиса, когда они выезжали со льда. — Устала, — соврала Есения. —Ааа, надо отдыхать, — усмехнулась Дарья. Они разошлись по раздевалкам, и Есения наконец осталась одна. Села на скамейку, поставила коньки на пол, вытерла лицо полотенцем. Внутри было странное, щемящее чувство — не эйфория, не усталость, а что-то среднее. Она выиграла. Она первая. Но главный разговор был ещё впереди. Она достала телефон, открыла тикток. И первое видео, которое выскочило в ленте, ударило под дых. Эмбер. Она стояла в дверях своей бостонской квартиры, укутанная в плед, с красным носом и слипающимися глазами. В руках — пакет с фруктами. Рядом Остин — взъерошенный, в дурацкой шапке, с улыбкой от уха до уха. Они дурачились: Эмбер пыталась показать, как она рада апельсинам, а Остин изображал, что падает в обморок от её вида. Подпись: «Хороший друг не бросит даже в болезни». Есения смотрела на это видео, и внутри всё сжималось. Не от ревности — нет. От того, что Эмбер была там, болела, а она здесь, за тысячи километров, и ничего не могла сделать. От того, что этот «хороший друг» был рядом, а она — нет. Она нажала на вызов, не давая себе времени передумать. Гудки. Один, два, три, четыре. Эмбер не брала. Ещё раз. И ещё. Наконец — ответ. — Алло, — голос был тихим, хриплым, будто она только что проснулась. Или плакала. — Ты заболела? — спросила Есения, и голос её дрожал. — И тебе не хворать, — ответила Эмбер. В голосе не было злости, только усталость. — Как Марк? — Эм, прости меня. Правда. У меня скоро самолёт, по прилёте давай созвонимся? Только ответь. Ты заболела? Насколько серьёзно? Как могу помочь? Эмбер молчала долго. Так долго, что Есения испугалась — не бросила ли она трубку. — Не сильно, — сказала она наконец. — Температура, голова болит. Остин принёс лекарства. Всё будет хорошо. — Ты уверена? — Да. — Эм, я... — Есения не знала, что сказать. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу. — Лети, — перебила Эмбер. — Поговорим, когда прилетишь. — Хорошо. Я люблю тебя. Молчание. — Я знаю, — ответила Эмбер и положила трубку. Десятое марта. Москва. Самолёт приземлился в Шереметьево в час ночи. Есения прошла паспортный контроль, получила багаж, поймала такси. Всё на автомате, не глядя, не думая. Только одна мысль пульсировала в голове: скорее домой. Скорее позвонить. Квартира встретила её тишиной и запахом пыли. Она не была здесь несколько дней. Всё стояло на своих местах — диван, стол, где она разбирала записи тренировок, кровать. Она бросила чемодан в прихожей, скинула куртку, прошла на кухню, налила стакан воды. Выпила залпом, чувствуя, как холод обжигает горло. Потом достала телефон, открыла чат с Эмбер и нажала «видеозвонок». Гудки. Один, два, три. Экран загорелся. Эмбер сидела на кровати, укутанная в тот же плед, с растрёпанными пепельными волосами, рассыпанными по плечам. Лицо было бледным, под глазами — синяки, но глаза... глаза были теми самыми. Серо-голубыми, тёплыми, такими родными. — Привет, — сказала Есения, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Привет, чемпионка, — ответила Эмбер, и в голосе её впервые за долгое время появилась та самая нотка. Будто ничего не случилось. Будто они просто вчера разговаривали. — Как ты? — Лучше. Температура спала. Остин сказал, что если я не буду лечиться, он придёт и лично заставит меня пить чай с лимоном. — Хороший у тебя друг, — тихо сказала Есения. — Хороший, — согласилась Эмбер. — Но он не ты. Они замолчали. В тишине было слышно, как за окном Есении шумит московская ночь — редкие машины, где-то далеко лай собаки. В Бостоне, наверное, был день, и Эмбер сидела в этом дне, укутанная в плед, с телефоном в руках. — Эм, — сказала Есения. — Я хочу тебе кое-что рассказать. — О чём? — О том вечере. О Марке. О том поцелуе. — Не надо, — перебила Эмбер. — Я не хочу об этом. — Но я должна, — голос Есении дрогнул. — Я должна, чтобы ты поняла. Это была секунда. Одна секунда слабости. Я оттолкнула его. Я ушла. Я пришла в номер и сразу позвонила тебе. Это ничего не значит. — Но ты поддалась, — тихо сказала Эмбер. — Сначала ты поддалась. Что это было? — Эм. Я люблю тебя. Только тебя. Это была... не знаю... секунда, когда я забыла, кто я теперь. Но я вспомнила. Я сразу вспомнила. — А если бы я не спросила? Ты бы сказала? — Да. Обязательно. Потому что я не хочу врать тебе. Никогда. Эмбер молчала. Смотрела куда-то в сторону, на стену, где, наверное, висела их фотография из Милана. — Я боялась, — сказала она наконец. — Когда ты сказала, у меня мир рухнул. Я думала: всё, это конец. Она выбрала его. Она вернулась к нему. — Нет, — прошептала Есения. — Никогда. — Я знаю теперь, — Эмбер повернулась к камере, и в глазах её стояли слёзы. — Но мне было больно. Очень. — Прости меня. — Не надо просить прощения. Просто... не делай так больше. Никогда. — Обещаю. Они снова замолчали. Время шло, а они всё сидели, глядя друг на друга через экраны, через тысячи километров, через эту пропасть, которая, казалось, стала чуть меньше. — Расскажи о своём прокате, — попросила Эмбер. — Я смотрела, но хочу услышать от тебя. И Есения рассказала. О том, как выходила на лёд, как чувствовала поддержку зала, как прыгала четверные, как упала в конце от счастья. О том, как дурачилась с Алисой и Дарьей на пьедестале, как зрители кричали «Молодец!», как она держала медаль в руке и думала об Эмбер. — Ты была в моих мыслях, — сказала она. — Каждый прыжок. Каждое вращение. Я знала, что ты смотришь. Это помогало. — Я всегда смотрю, — ответила Эмбер. — Всегда. Они говорили о всякой ерунде — о том, что в Москве открылась новая кофейня, куда Есения обязательно сходит, когда выспится, о том, что в Бостоне наконец потеплело, о том, как Остин пытался приготовить суп и чуть не сжёг кухню. Смеялись, спорили, молчали. Время шло, а они не замечали. — Эм, — сказала Есения, когда часы показывали почти пять утра. — М? — Я прилечу в Прагу. На чемпионат мира. Я буду на трибуне. Я буду болеть за тебя. — Правда? — Правда. Билеты уже куплены. Эмбер улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Есении внутри всё переворачивалось. — Тогда я должна выиграть, — сказала она. — Ты уже выиграла, — ответила Есения. — В моём сердце. — Дура, — прошептала Эмбер. — Твоя дура, — ответила Есения. Они попрощались, когда за окном уже светало. Есения легла на кровать, прижав телефон к груди, и закрыла глаза. Внутри было тепло. Не то, которое бывает после победы, а то, которое бывает, когда знаешь, что тебя любят. Даже после ошибок. Даже после боли. Даже за тысячи километров. — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. И уснула. Без сновидений, без тревог. Просто спала, чувствуя, как постепенно отпускает. Дни тянулись медленно, но не пусто. Они наполнились тем особенным ритмом, который бывает только у людей, живущих на два города, два часовых пояса, две жизни, но с одним сердцем на двоих. Каждое утро Есения просыпалась и первым делом тянулась к телефону. Не потому что ждала будильника — потому что знала: там, в Бостоне, Эмбер уже час как на тренировке, и скоро придёт её сообщение. «Доброе утро, чемпионка. Сегодня буду гонять риттбергер до седьмого пота. А ты?» И Есения улыбалась, отвечала, пила кофе и собиралась в «ЦФК» — тренировать своих юниоров, кататься сама, жить. Иногда они созванивались по видео — Эмбер после вечерней тренировки, уставшая, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам, и Есения видела, как она устала, но счастлива. «Риттбергер сегодня прыгнулся чисто пять раз подряд. Я чуть не расплакалась от счастья», — говорила Эмбер, и Есения смеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Иногда они просто переписывались — коротко, ёмко, как код, понятный только им двоим. «Как колено?», «Нормально», «Не ври», «Немного». И этих слов было достаточно. А иногда — особенно поздно ночью, когда за окнами Есении московский ветер гулял по пустым улицам, а в Бостоне только начинался вечер — их разговоры становились другими. Тихими, тягучими, полными того напряжения, которое не выдерживает расстояний. Голос Эмбер в динамике звучал низко, почти шёпотом, и Есения закрывала глаза, представляя её рядом. «Я скучаю», — говорила Эмбер, и в этом слове было столько всего, что у Есении перехватывало дыхание. «Я тоже», — отвечала она, чувствуя, как внутри разгорается огонь, который нельзя потушить никакими океанами. Они говорили о всякой ерунде — о том, как прошёл день, о том, что ели на ужин, о том, какая погода за окном. Но между этими словами было что-то ещё. То, что не произносилось вслух. То, что жило в паузах, в сбившемся дыхании, в том, как Эмбер замолкала на полуслове, а Есения чувствовала, что она сейчас закрыла глаза и прижала телефон к груди. Несколько раз они устраивали секс по телефону. Это было странно сначала — говорить такие вещи в трубку, когда не видишь лица, не чувствуешь прикосновений. Но потом стало естественным, почти необходимым. Голос Эмбер, её шёпот, её тихие стоны — всё это было таким живым, таким настоящим, что расстояние исчезало. Есения лежала в темноте своей московской квартиры, закрыв глаза, и чувствовала, как Эмбер рядом. Как её руки скользят по телу. Как её губы шепчут имя. А после они молчали, тяжело дыша, и это молчание было громче любых слов. — Я люблю тебя, — говорила Эмбер. — И я тебя, — отвечала Есения. И это было всё, что нужно. Двадцать первое марта. Начало Кубка Первого Канала. Есения стояла у борта в красной кофте, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Арена гудела — трибуны были заполнены до отказа, флаги, плакаты, крики. Команда Москвы против команды Санкт-Петербурга. Не просто соревнование — битва. И она была в самой гуще. В первый день их команда вырвалась вперёд. Есения участвовала в конкурсе «Мастер каскадов» — прыгала чисто, уверенно, с тем особым азартом, который появлялся только когда она чувствовала поддержку зала. 1001,93 балла у Москвы против 978,67 у Питера. Победа. Но это было только начало. Двадцать второе марта. До её произвольной оставалось несколько часов, а Есения уже была в тимбоксе, поддерживая команду. Она кричала кричалки, хлопала, смеялась, дурачилась с девчонками — и в этих моментах не было ничего от той серьёзной спортсменки, которую знали судьи. Была просто Еся. Девчонка, которая любила своё дело и тех, кто был рядом. Когда объявили её выход, она вышла, скинула кофту, отстукала кулачок Даниилу Марковичу и выехала на лёд. За команду выступать сложнее. Не потому что выше ответственность — потому что ты не одна. Ты часть чего-то большего. И если упадёшь, подведешь не только себя. Но Есения не упала. Программа была откатана чисто. Она летела по льду, и в каждом движении была та самая лёгкость, которая отличала её от других. Вращения, дорожки, каскады. Всё чисто. Всё мощно. Зрители ревели, команда хлопала, а она просто делала своё дело. Когда музыка стихла, она подняла руки к небу и улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которую надевают перед камерами, а настоящей — усталой, счастливой, победной. Потом катали парни. И когда итоговые баллы загорелись на табло — Москва: 2635,26, Питер: 2585,72 — команда взорвалась. Объятия, крики, слёзы. Есения стояла в центре этого счастья, чувствуя, как её обнимают, как кто-то гладит по голове, как кто-то кричит «Молодец!» прямо в ухо. Она вырвалась из толпы, отошла в сторону, достала телефон. «Мы победили!» — написала она Эмбер. Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю. Я смотрела. Ты была прекрасна. Я тобой горжусь. И вами всеми». Есения прижала телефон к груди и улыбнулась сквозь слёзы. Двадцать четвёртое марта. Москва — Прага. Рейс SU 2016. Есения стояла у выхода на посадку, прислонившись к стеклянной стене, и смотрела на взлетающие самолёты. За её спиной шумел аэропорт Шереметьево — привычная суета, привычные голоса, привычный запах кофе из автоматов. В руке она сжимала телефон, на экране которого было последнее сообщение от Эмбер: «Когда прилетаешь? Я уже считаю минуты». Она улыбнулась, сделала фото — себя на фоне табло с рейсом до Праги — и отправила. Подпись короткая, как выстрел: «Жди». Ответ пришёл через секунду. Всего два слова, но в них было столько всего, что Есения почувствовала, как сердце пропустило удар. «Уже жду». Она убрала телефон, взяла ручную кладь — ту самую, где лежала футболка Эмбер, аккуратно свёрнутая и спрятанная между зарядками и документами — и шагнула в стеклянный рукав, ведущий к самолёту. Впереди была Прага. Чемпионат мира. Эмбер на льду. И она на трибуне. Впереди была их встреча, которую так ждали обе.