1 глава падение
23 февраля 2026 г., 21:10
Всегда мрачная и неприступная цитадель Багрового Рассвета, которую в народе издавна называли Кровавым Пиком за то, что на закате её стены из красноватого базальта начинали светиться алым, словно гора истекает кровью, теперь действительно истекала ею, и это не имело ничего общего с игрой света. Вершина потухшего вулкана в Огненных Хребтах, где было высечено родовое гнездо клана Кармин, окуталась не вечерней дымкой, а чёрным смрадом пожаров, а вместо привычного, ровного магического сияния, что всегда исходило от Императорского Шпиля, в сгущающихся сумерках теперь занималось зловещее, неровное зарево — то горели нижние ярусы крепости, те самые, где веками хранились припасы и жила прислуга. Языки пламени лизали небо, вырывая из темноты острые зубцы стен и делая цитадель похожей на огромный, догорающий факел.
Дорога к крепости, знаменитый Красный Серпантин, узкая лента, вырубленная в отвесной скале и всегда бывшая испытанием для нервов возниц и их упряжек, сейчас превратилась в кошмарный барельеф смерти. Она была усеяна обломками разбитых повозок — щепки, колёса, сорванные с петель дверцы — всё это было перемешано с трупами вьючных лошадей и унамов. Животные, не успевшие довезти свой груз до Города Багрового Рынка, лежали с неестественно вывернутыми шеями и раздувшимися животами, их остекленевшие глаза отражали далёкое пламя. Там и тут валялись брошенные тюки с товаром: рассыпавшееся зерно уже смешалось с пылью и кровью, превратившись в липкую кашу; распоротые мешки с углём чернили склон, словно раны самой горы; из разбитых бочек вытекало, впитываясь в сухую землю, дешёвое вино, предназначенное для гарнизона, оставляя на камнях тёмные, кисловатые на ощупь пятна.
Сам Город Багрового Рынка, раскинувшийся у подножия вулкана и обычно живущий своей шумной, суетливой жизнью, перестал существовать. Это было не просто пепелище — это был скелет города. Крытые базары, где всего сутки назад меняли деньги, торговались за вальдорскую сталь и хвалили ксантинийский шёлк, теперь зияли пустыми глазницами прогоревших крыш. Обугленные деревянные балки, похожие на рёбра гигантских рыб, торчали в небо, усеянное звёздами. Палатки торговцев были растоптаны в грязь, перемешанную с тысячами мелких предметов, что составляли товар: битое стекло и осколки фарфора хрустели под ногами, рассыпанные по мостовой пряности — перец, шафран, корица — больше не благоухали, а издавали лишь приторно-сладкий, тошнотворный запах гари. На брусчатке, тёплой от недавнего жара, тёмными, маслянистыми пятнами расплывалась кровь, впитавшаяся в стыки между камнями, и там, где её было особенно много, она ещё не успела засохнуть до конца и поблёскивала в свете луны недобрым глянцем.
Главная дорога, которая вела от города к Багровым Вратам — единственному входу в цитадель — была разворочена так, словно по ней поработали не люди, а разгневанные великаны. Огромные куски того самого «кровавого камня», красноватого базальта, что веками считался символом нерушимости клана, валялись в стороне, отколотые и отброшенные чудовищной силой прямых попаданий магии. Земля вокруг была взрыта глубокими бороздами, обнажившими чёрную, спекшуюся от жара плоть недр, которая дымилась тонкими струйками пара, смешанного с сернистым запахом. Местами из-под камней сочилась вода из пробитых подземных источников, тут же закипая и превращаясь в клубы белого тумана, который стлался по земле, делая и без того жуткую картину ещё более призрачной и нереальной.
Сами Багровые Врата, створки из цельного вальдорского железа, добытого в недрах вулкана и закалённого, по легенде, в крови первого дракона, убитого основателем клана, чудом устояли. Но их поверхность больше не была гладкой и грозной. Она была исполосована глубокими, ещё дымящимися бороздами от заклинаний, что оставили на металле рваные шрамы, похожие на следы когтей неведомого зверя. У подножия врат, раскинув руки в стороны, лежал труп мага крови клана Кармин. Его обязанностью было окропить створки своей кровью для их открытия — особый ритуал, что требовал полной отдачи. Теперь его собственная кровь, уже тёмная и густая, бесполезно впитывалась в выжженную, спекшуюся землю, смешиваясь с сажей и угольями, что нанесло сюда ветром. Его лицо, застывшее в предсмертной гримасе, было обращено к небу, а раскрытые глаза, уже подёрнутые мутной плёнкой, казалось, всё ещё ждали приказа, который так и не поступит.
За стенами, во внутреннем дворе цитадели, картина открывалась ещё более чудовищная, если такое вообще было возможно. Гравий, которым были посыпаны дорожки, проложенные между пандусами и ведущие к разным уровням крепости, превратился в месиво из земли, острых осколков обсидиана, выбитых из облицовки стен, и человеческих останков. Нога ступала по чему-то мягкому и вязкому, что противно чавкало, и невозможно было определить, была ли это лужа крови, или просто грязь, замешанная на внутренностях. Везде, куда ни падал взгляд, лежали мёртвые тела. Лучники в тёмно-бордовых плащах, расшитых золотым гербом Кармин — каплей крови, пронзённой мечом — так и застыли у бойниц, в которых ещё торчали их собственные стрелы. Одни были пронзены ответными стрелами, другие сожжены магией заживо — их кожа, почерневшая и потрескавшаяся, облегала кости, превратив людей в уродливые статуи из угля и плоти. Тяжёлая стража в парадных, но надёжных доспехах была разбросана по всему двору, словно сломанные куклы. Их латы, гордость кузнецов Кармин, были смяты, пробиты, разорваны, словно каждый из этих воинов побывал в лапах чудовища. Лица под поднятыми забралами застыли в гримасах ужаса и боли — застывший крик, застывшая мольба, застывшее отчаяние. Руки, ещё сжимавшие мечи и топоры, побелели, вцепившись в оружие мёртвой хваткой.
Но самым страшным зрелищем были не простые воины, а знать — вассалы семьи Кармин, лорды и леди, что пришли в цитадель на совет или просто оказались здесь в час испытаний. Они лежали на ступенях, ведущих к Залу Багрового Трона, широкой лестнице из полированного обсидиана, по которой когда-то поднимались только избранные. Теперь она была завалена телами. Богатые, но изодранные одежды из парчи и шёлка, расшитые золотом и серебром, пропитались кровью и грязью. Гербы на их плащах, вышитые драгоценными нитями — леопарды, орлы, драконы, башни и мечи — были залиты их же собственной кровью, стёрты, обесчещены. Они лежали вниз лицами и навзничь, их лица, искажённые предсмертной мукой, были обращены к небу или уткнуты в холодный камень. Седые волосы старейшин, разметавшиеся по ступеням, смешались с молодыми локонами их сыновей и дочерей. Руки, ещё сжимающие бесполезные теперь парадные мечи — выкованные в Глубинных Кузницах, украшенные драгоценными камнями — валялись тут же, сломанные и бесполезные, их лезвия были в крови, но в какой — своей или чужой — уже невозможно было различить. Тела громоздились друг на друге, образуя настоящие баррикады из плоти, словно эти люди пытались прорваться к своему сюзерену, прикрыть его собой, но были скошены у самого порога, сметены неудержимой волной вражеской атаки. Воздух здесь был таким тяжёлым от запаха гари, крови и сладковатого запаха смерти, что им, казалось, можно было давиться, как густым сиропом.
Внутри крепости, за этими вратами, которые уже никто не охранял, хаос достиг своего апогея. В Галерее Предков, длинном зале, где вдоль стен строгими рядами стояли мраморные бюсты всех без исключения правителей Кармин, начиная с самого первого, легендарного Валариана, картина была особенно символичной и оттого ещё более страшной. Глаза статуй, инкрустированные крупными рубинами, которые веками считались хранителями мудрости и духа предков, в темноте поблёскивали кровавыми искрами. Несколько бюстов были разбиты — сброшены с пьедесталов ударной волной или намеренно разрушены врагами. Осколки рубинов усеяли каменный пол, и в свете пожара, пробивавшегося сквозь разбитые окна, они вспыхивали алым, словно капли свежей крови, выступившие из мраморных жил. Уцелевшие бюсты, казалось, с укором и скорбью смотрели на то, во что превратили их наследие. Их холодные каменные глаза, лишённые рубинов, теперь казались пустыми и слепыми, но в их безмолвии чувствовался тяжёлый, осуждающий приговор.
Из разбитых окон верхних ярусов, из тех самых личных покоев, где ещё этим утром царил идеальный, выверенный годами порядок, теперь вырывались густые клубы дыма, чёрные и маслянистые. Ветер, гуляющий по разорённым коридорам, подхватывал и нёс вниз, во двор, обрывки обгоревших гобеленов. На этих клочках ткани, ещё можно было различить фрагменты великих битв клана — алые фигурки воинов Кармин, разящих врагов, драконов, извергающих пламя, сцены триумфа и славы. Теперь всё это, обугленное и дымящееся, кружилось в воздухе, словно горстка пепла, которой суждено было развеяться по ветру. Даже тёплые полы, это чудо инженерной мысли клана Терракотовых, питаемые жаром магмы из недр вулкана и веками дарившие обитателям крепости комфорт в суровые зимние ночи, остыли. По каменным плитам теперь гулял ледяной сквозняк, несущий с собой лишь запах смерти и сырости, напоминая, что жизнь покинула это место. А знаменитые Поющие камни стен, которые при сильном ветре начинали издавать низкий, вибрирующий гул, похожий на древнее песнопение, теперь выли по-настоящему. Их завывание, тоскливое и пронзительное, смешивалось с воем ветра, оплакивая павших, разнося скорбную весть по всем окрестным горам и ущельям.
Сквозь этот хаос, мимо тел, мимо дыма и разрушений, к Багровому Тронному Залу пробивались последние защитники. Их было немного — горстка воинов, верных до конца, и семья Императора.
Багровый Тронный Зал, некогда бывший средоточием мощи и величия клана Кармин, средоточием политической и магической силы всего известного мира, теперь представлял собой зияющую, кровоточащую рану в самом сердце цитадели. Массивные двери из чернёного, веками выдерживавшего удары таранов дуба, окованные железными полосами с золотой инкрустацией, были вырваны с петлями и лежали на полу. Они были превращены в щепки — огромные, в человеческий рост обломки, расколотые и разбросанные по всему проходу, словно по ним прошёлся великан в припадке ярости. Сквозняк, гуляющий теперь беспрепятственно по всем коридорам и галереям, врывался внутрь, заставляя языки пламени в уцелевших, покосившихся канделябрах бешено плясать, отбрасывая на стены и потолок жуткие, искажённые, мечущиеся тени, которые, казалось, жили своей собственной, демонической жизнью.
Пол, выложенный идеально подогнанными плитами чёрного полированного обсидиана, в котором раньше, как в безупречном тёмном зеркале, отражались огни семи огромных каминов, был неузнаваем. Его поверхность, расколотая чудовищной ударной волной, превратилась в хаотичное нагромождение острых, как бритва, осколков, похожих на застывший лёд, по которому прошёлся каток. В глубоких выбоинах, оставленных тяжёлыми сапогами воинов и упавшими телами, стояла вода, натекшая неизвестно откуда — то ли из пробитых водопроводных труб, то ли просто дождевая, занесённая ветром. Но вода эта была не прозрачной, а багровой — она смешалась с кровью, создавая зловещие, тёмно-красные лужи, в которых, как в страшных зеркалах, отражались багровые всполохи пожара за высокими, стрельчатыми окнами.
В центре зала, там, где некогда возвышался трон, — это зрелище было самым страшным и символичным. Трон из цельного рубина, огромный кристалл кварца, который веками, от правителя к правителю, магией крови пропитывали до самого основания, заставляя его наливаться густым, кроваво-красным светом, теперь был безнадёжно испорчен. Огромный кристалл раскололся надвое — глубокая, неровная трещина, похожая на зияющую рану, прошла от самой верхушки высокой спинки, изрезанной затейливой резьбой, до самого массивного основания, разорвав рубиновую гладь уродливым, чёрным шрамом. Осколки драгоценного камня, мелкие и покрупнее, усеяли чёрный пол вокруг, смешавшись с угольями, залетевшими из разбитых окон, и с запёкшейся кровью, которая натекла сюда со ступеней широкими, тёмными потоками. Левый подлокотник, искусно вырезанный в форме головы дракона с раскрытой пастью, где в глазницах когда-то сверкали изумруды, был полностью снесён ударом. Он валялся в нескольких метрах от трона, обращённый пустыми, тёмными глазницами к высокому сводчатому потолку, с которого всё ещё сыпалась мелкая каменная крошка и пыль, заставляя защитников щуриться и кашлять. Обивка спинки — толстый слой войлока, обтянутый бархатом цвета запёкшейся крови и расшитый золотыми нитями с гербами семи великих кланов, признавших власть Кармин — была вспорота чьим-то клинком, безжалостно и глубоко. Из неё клочьями, словно внутренности, торчал конский волос и пакля, которыми она была набита. У подножия трона, на самой верхней ступени, застыло тело одного из вассалов Кармин — пожилого лорда с длинными седыми волосами, чьё лицо было искажено предсмертной мукой. Его правая рука, всё ещё сжимающая обломок меча — лезвие было сломано у самой гарды — тянулась вверх, к разрушенному символу власти, словно в последнем, отчаянном жесте верности или мольбы о защите, которую осквернённый трон уже не мог дать никому.
Семь огромных каминов, украшавших стены Тронного Зала — каждый из них был посвящён одному из великих кланов и облицован особым камнем, символизирующим их стихию — больше не грели. Они превратились в мрачные, чёрные провалы. В некоторых из них, куда сбросили обломки мебели и гобелены, ещё догорали остатки былой роскоши — неровный, больной свет метался по стенам, выхватывая из темноты то обгоревшую ножку кресла, то кусок ткани с вышитым золотом гербом. Другие камины были завалены обломками камней, рухнувших сверху при обрушении свода, и оттуда тянуло только сырым холодом и едкой гарью, смешанной с запахом известковой пыли. Стены зала, некогда главная гордость клана, были изуродованы до неузнаваемости. Гобелены, на которых искуснейшей вышивкой, выполнявшейся десятилетиями, были запечатлены сцены величайших побед Кармин — при Кровавом Ущелье, у стен Вальдоры, в битве с кочевниками — превратились в обгоревшие, дымящиеся лохмотья. Те немногие, что чудом уцелели, были забрызганы кровью так густо, что рисунок под ней угадывался с огромным трудом — словно сама история рода Кармин была стерта и переписана чужой, враждебной рукой, залита чужой, враждебной кровью.
Повсюду, на каждом шагу, на каждом свободном клочке пространства, лежали тела. Тяжеловооружённая стража в тёмных, изрубленных доспехах, лучники в бордовых плащах с размётанными стрелами — они пали, защищая вход, сдерживая первый, самый страшный натиск. Их тела, изрубленные, обожжённые магией и просто истоптанные сапогами напиравших врагов, грудами покоились у разбитых, вырванных дверей и вдоль стен, где они пытались занять последнюю, безнадёжную оборону. Но самым страшным зрелищем, от которого у любого, даже самого закалённого воина, сжалось бы сердце, были вассалы Кармин. Люди, чьи лица были знакомы каждому жителю Империи, чьи имена произносили с почтением и трепетом, лежали теперь вповалку, бездыханные, на ступенях, ведущих к трону. Они пали, прикрывая собой своего сюзерена, и их тела, залитые кровью, с застывшими в агонии лицами, были разбросаны по всему залу, словно сломанные, никому не нужные куклы, которые выбросили за ненадобностью. Руки, ещё сжимавшие бесполезные теперь мечи, дорогие перстни на побелевших, скрюченных пальцах, разметавшиеся по каменным плитам седые волосы старейшин и молодые локоны их наследников — всё это создавало картину абсолютного, безысходного, тотального поражения. Поражения, после которого не могло быть ни пощады, ни прощения, ни забвения.
Высокий сводчатый потолок, расписанный фресками с изображением древних богов и героев клана, возносящихся на небеса на крыльях драконов, был пробит в нескольких местах. Сквозь эти неровные, чёрные дыры, в которые, казалось, заглядывала сама бездна, виднелось чёрное, равнодушное небо, усыпанное холодными, насмешливыми звёздами. В зал, медленно кружась в потоках спёртого воздуха, падали хлопья сажи, крупные и жирные, оседая на лицах убитых, на оружии, на лужах крови, делая эту картину ещё более мрачной и безысходной. Где-то наверху, в разбитых, лишённых стёкол окнах, выл ветер, вторя тяжелой, гнетущей тишине, которая, казалось, навсегда воцарилась в этом зале смерти. И только капли — то ли вода, просочившаяся сквозь трещины в сводах, то ли всё ещё кровь, стекающая с верхних ярусов — мерно, с монотонным, гипнотическим звуком, падали откуда-то с высоты, разбиваясь о камни, отсчитывая секунды той самой вечности, что наступила для павших.
Император Крови Кассиан Кармин застыл напротив своего расколотого, осквернённого трона, словно несокрушимая скала, о которую тщетно разбивались волны дыма, смрада и смерти. Его алые глаза, в которых тонким золотым ободком горел неукротимый, непокорённый дух, медленно, цепко обводили зал, фиксируя каждую, даже самую мелкую деталь этого тотального разгрома. Он видел изуродованные стены, догорающие в каминах обломки мебели, кровавую жижу на полу, искалеченные тела своих людей. Рядом с ним, прижавшись к плечу так тесно, что он чувствовал тепло её тела даже сквозь собственные доспехи, стояла Серафина. Её прекрасные огненно-рыжие волосы, всегда безупречно уложенные и убранные под золотой обруч, теперь выбились из-под него спутанными, грязными прядями и тяжёлыми, безжизненными волнами падали на бледное, покрытое сажей и копотью лицо. Но в её алых глазах, таких же, как у мужа, не было и тени страха. В них застыла только ледяная, непреклонная решимость — решимость женщины, которая сделала свой выбор много лет назад и теперь была готова принять его последствия. За их спинами, сжавшись в тесную, отчаянную группу, замерли их дети. Дамиан, старший, стиснув челюсти с такой силой, что желваки ходили под кожей, а зубы, казалось, могли раскрошиться в пыль, сжимал эфес своей парадной шпаги так, что костяшки пальцев побелели до синевы, и тонкая струйка крови из пореза на ладони, о который он поранился об обломок клинка, текла по металлу, не чувствуя боли. Лилиана, несмотря на свои четырнадцать лет, стояла с коротким, но острым кинжалом в руке, её буйные рыжие кудри, вечно торчащие в разные стороны, были испачканы сажей и чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь. Глаза её горели диким, звериным огнём. Корбин, самый младший, бледный до синевы, с огромными, тёмными, полными ужаса глазами на мертвенно-бледном лице, вцепился обеими руками в рукав матери, вжимаясь в её бок, словно ища защиты от надвигающегося кошмара. Его тонкие пальцы дрожали. И Киран... Киран стоял чуть поодаль от остальных, словно уже не совсем с ними. Его пламенные, ярко-рыжие волосы, всегда казавшиеся живым, подвижным пламенем, сейчас выглядели тусклыми, припорошёнными серым пеплом, прилипшим к прядям. Он не смотрел на врагов, окруживших их плотным кольцом. Его взгляд, отсутствующий и страшный, был прикован к широкой, тёмной луже крови, медленно, но верно растекающейся у самого подножия разрушенного трона, вбирая в себя новые струйки, стекающие по ступеням.
Шестеро телохранителей, последние, кто остался от элитной императорской гвардии — рослые, могучие воины в тяжёлых, покрытых вмятинами и царапинами доспехах — образовали живой, неровный щит вокруг своей семьи. Их доспехи были пробиты во многих местах, помяты, залиты кровью — своей и чужой, запёкшейся коркой на металле. Но в глазах этих людей, обведённых красными от недосыпания и напряжения кругами, горела та самая холодная, бешеная ярость, что делает даже самого обычного смертного страшнее любого демона, выпущенного из бездны. Они знали, что умрут. Каждый из них понимал это абсолютно точно. И были готовы продать свои жизни по самой высокой цене, забрав с собой как можно больше врагов.
Напротив них, на широких ступенях, ведущих к трону, залитых кровью и усеянных телами, стояли трое. Те, кто возглавил этот немыслимый, святотатственный мятеж. Глава клана Хаки, Торвин Каменное Сердце, в своём неизменном пыльном, заштопанном в нескольких местах плаще пустынника, сжимал в руке тяжёлый двуручный топор на длинном древке. Лезвие топора, широкое и массивное, было покрыто свежими зазубринами от недавних ударов о вражеские доспехи. Его обветренное, обожжённое солнцем пустыни лицо с глубоким шрамом, идущим через всю левую щёку, не выражало ничего, кроме мрачной, усталой решимости человека, который зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Рядом с ним, тяжёлой, незыблемой глыбой возвышался Мастер-Градодел Бренн Терракотовичь — кряжистый, невероятно широкоплечий, с руками, похожими на две небольшие наковальни, покрытыми сетью мелких шрамов от ожогов и старых мозолей. Он не смотрел на Кассиана. Его маленькие, глубоко посаженные глаза были прикованы к разрушенным стенам зала, к глубоким трещинам, ползущим по колоннам, к обвалившимся кускам штукатурки — его ремесло, его натура требовала оценить масштаб разрушений и урона даже сейчас, в самый разгар смертельной схватки. И чуть поодаль, в густой, непроглядной тени, отбрасываемой обрушенной каменной аркой, практически сливаясь с ней, стояла Хранительница Костей Морвен Умбра. Её чёрные, абсолютно чёрные глаза без зрачков, казалось, не отражали свет, а наоборот, впитывали его в себя, делая её фигуру ещё более плоской, призрачной и нереальной, словно она сама была лишь тенью, порождением мрака. Она не шевелилась, ни единый мускул не дрогнул на её бледном, застывшем лице, и только тонкие, бескровные губы чуть заметно шевелились, беззвучно проговаривая слова древней, как мир, погребальной молитвы, — она уже вела счёт павшим, и её список пополнялся с каждой минутой.
Вокруг этих троих, полукругом, с обнажёнными мечами, топорами и копьями, застыли десятки их воинов. Воины Хаки в пятнистых, маскировочных плащах, сливающиеся с фактурой камня, стояли неподвижно, словно изваяния. Тяжеловооружённые бойцы клана Терракотовых в массивных, грубых доспехах из вулканического туфа и базальта, вооружённые огромными двуручными молотами и секирами, тяжело дышали, сверкая глазами из-под опущенных забрал. И мрачные, молчаливые фигуры воинов клана Умбра, закутанные в тёмные, бесформенные балахоны, от которых, казалось, веяло могильным холодом и тленом; они не издавали ни звука, только их глаза — тусклые, безжизненные — горели в полумраке каким-то нездоровым, фосфоресцирующим светом.
Тишину, звенящую в зале с такой силой, что, казалось, она вот-вот лопнет, как перетянутая струна, разорвал грубый, прокуренный голос Торвина. Он не кричал, говорил даже негромко, но его голос, привыкший перекрикивать завывания пыльных бурь в пустыне, разнёсся под высокими сводами, отражаясь от разбитых фресок, усиливаясь и множась эхом:
— Кассиан. Кончай ломать комедию. — Торвин сплюнул на пол, прямо на обломок рубина, густую, тёмную слюну, смешанную с кровью из разбитой губы. — Ты время тянешь? Ждёшь, что твои тени из Индиго придут на подмогу? Так забудь об этом, Император. У них там свои дела, покруче твоих будут. Не придут они. Никто не придёт.
Кассиан медленно, с невыразимой, ледяной грацией хищника, перевёл на него свой тяжёлый, пронзительный взгляд. В алом пламени его глаз не дрогнуло ни единой искры. Ни гнева, ни страха, ни отчаяния. Только спокойная, холодная уверенность, которая, казалось, была сильнее смерти.
— Ты всегда был плохим актёром, Торвин, — голос Императора звучал низко, ровно и даже слегка лениво, словно он обсуждал погоду или качество вина за обеденным столом. — Если бы ты действительно был так уверен в своей победе, в своей правоте и в своей силе, то уже давно ударил бы, не тратя время на пустые разговоры. А ты треплешь языком. Значит, боишься. Или сомневаешься. Что хуже.
Бренн Терракотовичь глухо, по-звериному рыкнул, делая тяжёлый, давящий шаг вперёд. Его кулаки, каждый размером с небольшую кувалду, сжались с такой силой, что, казалось, кожа на них вот-вот лопнет.
— Уверены? — пробасил он, и в его низком, рокочущем голосе зазвенела сталь многолетней, выстраданной обиды. — Мы более чем уверены, Кассиан. Сто лет терпели. Сто проклятых лет мы, кланы, — он обвёл рукой себя, Торвина и Морвен, — вы, Кармин, сидели у нас на шее, как жирный, напившийся крови клещ. Ваш чёртов «Зов Крови»... — он сплюнул это слово, словно самое страшное ругательство, способное осквернить уста. — Вы думали, мы забыли? Думали, память у кланов короткая? Мы помним всё. Как вы подчиняли наших отцов и дедов, вливая свою отраву им в кровь. Как забирали наших лучших мастеров в свои Глубинные Кузни, и они работали на вас, день и ночь, пока не падали замертво у горнов, потому что их собственная кровь пела вашу чёртову песню и не давала им покоя ни днём, ни ночью. Я свои стены строил. — Он ударил себя кулаком в грудь, и звук был глухим, как удар о камень. — Я каждый камень своими руками перещупал. Я знаю цену камню и поту. А вы знали только цену нашей крови. И больше мы платить не намерены.
— Ваши мастера получали плату, — голос Серафины прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая гул голосов. Её взгляд, холодный и спокойный, встретился с горящим взглядом Бренна. — Золотом. Землями. Защитой. Ваши кланы получали место под солнцем в этом мире, защиту от внешних врагов и право жить по своим законам. Или ты уже забыл, Бренн, чьи стены сдержали нашествие кочевников с востока тридцать лет назад? Забыл, чья кровь лилась на этих стенах, защищая ваши же дома?
— Защиту? — Торвин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой и горькой. — Вы защищали свою власть, Серафина, а не нас. Вы втянули нас в свои бесконечные игры, в свою большую политику. — Он ткнул топором в сторону Кассиана, и лезвие описало в воздухе короткую, опасную дугу. — Твой отец, Кассиан, — он говорил, не повышая голоса, но каждое слово падало, как тяжёлый камень, — он был... жёстким, даже жестоким, спору нет. Но он хотя бы был честен. Он не прятался за «божественным правом» и не строил из себя небожителя. А ты? — Торвин покачал головой. — Ты окружил себя лизоблюдами и льстецами, уверовал в то, что ваша драгоценная кровь Кармин — это единственное, что нужно этому миру. А мир, видишь ли, с этим не согласен. Мир устал платить вашу цену.
Морвен Умбра наконец шевельнулась. Её движение было едва заметным — лёгкий наклон головы, чуть заметное изменение позы, — но от этого по залу словно прокатился холодный ветерок. Её медленный, скрежещущий голос, похожий на шорох сухих костей в склепе или скрип старой, рассыхающейся двери, заполнил всё пространство, заставив даже видавшего виды Торвина внутренне поёжиться.
— Тысяча лет, — произнесла она, и казалось, что звук рождается не в её горле, а прямо в воздухе, сотканный из мрака и тишины. — Тысяча долгих лет мы, клан Умбра, храним память о мёртвых. Мы знаем каждый их вздох, каждую пролитую каплю крови, каждое имя, произнесённое шёпотом на краю могилы. Мы помним всех, кто был принесён в жертву величию Кармин. Вы возомнили себя богами, но боги не умирают. А вы — умрёте. Сегодня. — Её чёрные, бездонные глаза, лишённые зрачков, остановились на лице Кассиана, и этот взгляд был тяжелее любого удара. — Ваш род слишком долго попирал землю своей тяжёлой поступью. Вы пили её кровь, вы жгли её плоть. Пора вернуть кости земле. Все до одной.
— Вы — правители? — Бренн снова вмешался, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Вы узурпировали власть семьсот лет назад, когда ваш пращур, Валариан Кармин, своей проклятой магией подчинил себе остальных глав кланов. Спектр был равновесием, гармонией семи сил, а вы сделали его своей личной собственностью, своим стойлом. Ваши законы? — Он загибал пальцы, покрытые мозолями. — Ваши непомерные налоги? Ваши бесконечные войны, которые вы вели только ради собственной славы? Это всё было ради одного — чтобы кормить вашу ненасытную, проклятую магию крови. Чтобы ваши жилы никогда не пустели.
— Моя магия крови, Бренн, — Кассиан сделал шаг вперёд, и его голос впервые за весь этот разговор зазвенел металлом, холодной, закалённой сталью, — кормила ваши кузницы. Моя магия крови останавливала эпидемии в ваших городах, когда ваши знахари и алхимики только разводили руками. Моя магия крови... — он перевёл свой ледяной, горящий взгляд на Морвен, — ...давала вашим мёртвым покой, а не превращала их в безмозглых рабов, марионеток из плоти и костей, как это делали вы, Умбра, до того, как мы, Кармин, вас остановили и загнали в ваши серые пустоши.
Морвен дрогнула. Это было едва заметно — тень пробежала по её бледному лицу, плечи чуть напряглись. Её белое лицо, казалось, стало ещё бледнее, если такое вообще было возможно. Это был точный, выверенный удар в самое сердце, в самое больное место.
— Ты смеешь... — прошептала она, и в этом шёпоте послышалась такая глубокая, древняя ненависть, что воздух вокруг неё, казалось, заискрился.
— Смею, — отрезал Кассиан, не дав ей закончить. — Вы пришли сюда не за справедливостью. Не стройте из себя благородных мстителей. Вы пришли за властью. Голой, неприкрытой властью. Торвин хочет, чтобы его песчаные черви жрали наши поля, а наши шахты принадлежали ему. Бренн хочет наши недра, наши запасы руды и камня. А ты, Морвен... — он прищурился, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на презрение, — ...ты хочешь наши души. Ты хочешь добавить имена Кармин, все до единого, в свой пыльный, вонючий каталог мёртвых, чтобы вечно ими любоваться в своём Некрополе.
— Лучше уж мы, чем вы, — Торвин шагнул вперёд, решительно поднимая свой тяжёлый топор. Его движение было резким, без лишних колебаний. — Твоё время кончилось, Кассиан. Кончилось навсегда. Сдавайся. Прямо сейчас. Положи оружие на пол. И я, может быть, дам твоей бабе и твоим щенкам умереть быстро, без мучений. Это последнее, что я могу тебе предложить.
В этот момент, когда напряжение достигло своего абсолютного, немыслимого пика, когда сам воздух в зале, казалось, загустел, превратившись в кисель, готовый вот-вот пролиться кровью, и любое неосторожное движение могло стать сигналом к последней, отчаянной резне, Дамиан, стоявший за спиной отца, сделал то, на что решился бы далеко не каждый воин, не то что восемнадцатилетний юноша. Он не взглянул на брата, стоявшего чуть поодаль, не подал ему никакого знака — ни взглядом, ни жестом. Его рука, всё ещё мёртвой хваткой сжимавшая эфес шпаги, метнулась в сторону молниеносным, точным движением и грубо, цепко, до боли вцепилась в запястье Кирана. Киран дёрнулся, не понимая, что происходит, его алые глаза расширились от удивления, но Дамиан, не обращая ни малейшего внимания на его сопротивление и на немой вопрос в его глазах, резко, с силой рванул его назад, за спины застывших телохранителей, в сторону дальней стены. Там, рядом с огромным, во всю стену, оборванным и наполовину сгоревшим гобеленом, на котором когда-то была искусно выткана сцена легендарной битвы при Кровавом Ущелье, зияла чернота.
Никто из врагов, застывших в напряжённом ожидании ответа Императора, не заметил этого быстрого, бесшумного движения. Все их взгляды были прикованы к Кассиану, к его лицу, к его губам, ожидая последнего слова. Только Серафина краем глаза, периферическим зрением, уловила стремительное движение своих сыновей. Она не обернулась, не подала виду, но её рука, лежавшая на плече дрожащего Корбина, чуть заметно дрогнула. Она всё поняла. Она поняла без слов.
За гобеленом, в стене, там, где от стены отошёл огромный, в рост человека, камень, зияла непроглядная чернота узкого, тесного лаза — старого, забытого всеми потайного хода, прорубленного в толще скалы ещё первыми строителями крепости, на самый крайний случай, на случай последней, безнадёжной осады. Дамиан, не давая Кирану опомниться, втолкнул его в этот чёрный провал, и каменная плита, тяжёлая, массивная, тут же, ведомая скрытым, хитроумным механизмом, задвинулась за ними, вставая на своё место с едва слышным, мягким шорохом, отрезая их от Тронного Зала, от семьи, от всего мира.
Они оказались в кромешной, абсолютной тьме. Тьме настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом и раскладывать по кускам. Пахло сыростью, древней, застоявшейся пылью, плесенью и чем-то ещё, кислым и затхлым — запахом веков, запахом забвения. Слышно было только их собственное прерывистое, хриплое дыхание, бешеный стук сердец, отдающийся в ушах, да глухой, далёкий, едва различимый гул — то ли ветер завывал в вентиляционных шахтах, пронизывающих всю гору, то ли это был далёкий отзвук битвы, оставшейся там, за каменной стеной, в залитом кровью Тронном Зале.
Киран, споткнувшись на первом же шаге о какой-то острый камень, вырвал свою руку из железной, судорожной хватки брата. Его глаза, медленно привыкающие к густой, непроглядной темноте, с трудом различали лишь смутный, расплывчатый силуэт Дамиана, стоявшего прямо перед ним.
— Куда ты меня тащишь?! — голос его сорвался, перешёл в крик, полный такой невыносимой боли, такой отчаянной, жгучей ярости, что, казалось, эти древние стены должны были содрогнуться. — Мы воины, Дамиан! Воины клана Кармин! Мы должны умереть вместе с ними! Там отец! Там мама! Там Лилиана, Корбин! Все! Почему мы бежим, как последние трусы?! Почему ты бросаешь их?!
Ответом ему была пощёчина. Звонкая, обжигающе-хлёсткая, она разнеслась под низкими, давящими сводами потайного хода, эхом заметалась в темноте, многократно отражаясь от стен. Киран отшатнулся, прижав ладонь к горящей, пылающей щеке, и впервые за этот страшный вечер ясно увидел лицо брата, освещённое слабым, призрачным светом — то ли отблеском далёкого пожара, пробивающимся сквозь невидимые щели, то ли светом его собственных, расширенных зрачков. Лицо Дамиана было искажено страшной гримасой, на которой смешались воедино гнев, отчаяние, боль и мольба.
— Ты хочешь героически сдохнуть там, вместе со всеми?! — прошипел Дамиан, вцепившись мёртвой хваткой в плечи брата, встряхивая его, словно пытаясь достучаться до его сознания. — Вместе со мной?! С ними?! Если мы все умрём сегодня, Киран, — всё! Конец! Конец всему, понимаешь ты или нет?! Нашему роду, нашему имени, нашей крови, нашей проклятой памяти! — Его голос дрожал, срывался, но в нём звенела такая сталь, такая непоколебимая решимость, которой в Дамиане не замечали никогда прежде. — Отец остался там не для того, чтобы мы, его сыновья, погибли вместе с ним в одной куче! Он остался, чтобы выиграть нам время! Хоть несколько лишних минут! Это его последний приказ, его последняя воля — жить! Бежать! Сохранить семя нашего рода, пока ещё есть хоть один шанс! Ты понимаешь это, или твой мозг затуманила жажда глупой, показной смерти?!
Киран молчал, тяжело дыша, только его пламенные волосы, лишённые света, казалось, потускнели ещё сильнее, превратившись в тусклое, безжизненное пятно на фоне каменной стены. Его глаза, огромные и тёмные, лихорадочно блестели.
— Мы сможем вернуть клан, — Дамиан почти выплюнул эти слова, сдавливая горло. — Мы сможем отомстить за каждого из них. За отца, за мать, за Лилиану, за маленького Корбина, за всех, кто лежит сейчас там, на этих проклятых ступенях. Мы сможем выжечь память о них калёным железом из сердец наших врагов. Но для этого мы должны быть живы! Слышишь?! Живы! А сейчас... — он снова, ещё сильнее, схватил брата за руку, — ...бежим. Быстрее. Пока эти твари наверху не поняли, что нас нет. Пока они не спохватились и не пустили погоню по нашим следам.
И они побежали. Вниз, по узкой, невероятно крутой и скользкой лестнице, вырубленной прямо в живой скале бесчисленное множество лет назад. Ступени, стёртые временем и сыростью, были неровными и опасными. Стены давили со всех сторон, узкий коридор нависал над головой, и только древний, звериный инстинкт самосохранения, смешанный с отчаянием, вёл их вперёд, заставлял ноги перебираться быстрее. Сзади, сквозь многометровую толщу камня, доносились приглушённые, страшные звуки. Лязг металла о металл, звон стали о камень, глухие, тяжёлые удары, от которых, казалось, вибрировала сама скала. И вдруг, прорезав этот хаос, донёсся пронзительный, высокий, полный нечеловеческой боли крик, от которого у Кирана кровь застыла в жилах, превратившись в лёд. Сердце на миг остановилось, а потом забилось где-то в горле.
Это был голос Лилианы. Её звонкий, живой голос, полный боли и ужаса, оборвался на полуслове, захлебнувшись, растворившись в общем грохоте битвы.
А затем, почти сразу же, раздался рёв. Низкий, утробный, яростный, звериный рык, в котором смешались воедино невыносимая боль, лютая ярость и отчаяние загнанного в угол хищника. Это кричал отец. Это кричал Кассиан Кармин, Император Крови, Повелитель Семи Кланов, и в этом крике была сконцентрирована такая чудовищная, нечеловеческая сила, которая, казалось, способна была сокрушать скалы и останавливать реки.
Киран споткнулся, едва не упав на острые камни, но Дамиан, даже не обернувшись, лишь сильнее рванул его за руку, потащил дальше, вниз, в чёрную бездну этого подземелья. А сзади всё смешалось в один сплошной, кровавый, невообразимый гул. Звуки битвы, предсмертные крики, хрипы, звон металла, тяжёлое дыхание — всё это превратилось в страшную, чудовищную симфонию смерти, которая преследовала их, дышала в затылок, толкала в спину, заставляла бежать всё быстрее и быстрее, пока ноги не начали подкашиваться от усталости, а лёгкие гореть огнём.
Выход из туннеля открылся внезапно. Каменная плита, ничем не отличающаяся от остальных, бесшумно сдвинулась в сторону, и они, спотыкаясь, вывалились наружу, в ночь, которая казалась им теперь пропитанной гарью, дымом и кровью. Они оказались на полпути вниз по склону, на одной из широких террас знаменитого Красного Серпантина. На тех самых площадках, где когда-то останавливались усталые путники, чтобы перевести дух, полюбоваться открывающимся видом на цитадель и передохнуть перед последним, самым тяжёлым рывком наверх. Теперь здесь было пусто и мёртво. Только холодный, пронизывающий ветер выл в глубоком ущелье, да где-то далеко внизу, у самого подножия горы, полыхало неровное, зловещее зарево — догорал разграбленный и сожжённый Город Багрового Рынка.
Они побежали вниз, не разбирая дороги, перепрыгивая через обломки скал, скользя по осыпающемуся гравию, срывая ногти в кровь, цепляясь за острые выступы. За спиной, где-то высоко наверху, уже слышались крики — погоня. Их отсутствие заметили. Тени, отделившись от основной массы врагов, уже скользили вниз по склону, быстрее ветра, быстрее, чем два обессиленных, загнанных юноши могли бежать.
Они влетели в разрушенный город, когда бледная, холодная луна, выглянув на миг из-за рваных, стремительно несущихся по небу туч, осветила страшную, апокалиптическую картину: развороченные взрывами улицы, перевёрнутые, сожжённые повозки, трупы людей и животных, лежащие прямо на брусчатке в неестественных, жутких позах. Они бежали, петляя, не разбирая дороги, ориентируясь только на древний, животный инстинкт самосохранения, который гнал их прочь от этого ада. Позади, уже совсем близко, слышался тяжёлый топот ног и гортанные, торжествующие крики преследователей — воины клана Хаки, лучшие следопыты и охотники за людьми во всём мире, настигали свою добычу.
И тут, за очередным крутым поворотом, они увидели её. Конюшню. Вернее, то, что от неё осталось после недавней битвы — одна из стен была полностью обрушена, почерневшая крыша прогорела в нескольких местах, зияя дырами, но внутри, в уцелевших стойлах, испуганно бились, храпели и били копытами несколько унамов. Огромных, мохнатых, похожих на помесь ящера и лошади созданий, которых клан Кармин испокон веков использовал для верховой езды в суровых условиях гор, тундры и болот. Они были выносливы, неприхотливы и могли пройти почти где угодно. А главное, они были полумагическими существами — всадник, обладающий магией крови, мог подпитывать их своей силой, делая их ещё более выносливыми, быстрыми и послушными. Один из них, самый крупный и сильный, пепельно-серый, почти сливающийся с камнем, с мутным бельмом на левом глазу, всё ещё был оседлан — узда, правда, болталась, но седло, добротное, военное, держалось крепко.
Дамиан метнулся к нему, словно обезумевшая кошка, на ходу вытаскивая из-за спины своё короткое копьё для метания — единственное оружие, которое у него ещё оставалось. Он ловко, одним отточенным движением, которым мог гордиться любой опытный конюх, подтянул ослабшую подпругу, наскоро, но крепко отвязал запутавшиеся поводья и резко повернулся к замершему Кирану.
— Садись, — голос его был хриплым, севшим от долгого бега и волнения, но спокойным. Пугающе, неестественно спокойным.
Киран замер, не в силах сдвинуться с места. Его глаза расширились.
— Нет. — Он резко мотнул головой, его алые глаза, в которых застыл ужас, лихорадочно блестели. — Мы убежим только вместе. Я не брошу тебя здесь. Ни за что.
Дамиан горько, криво усмехнулся одними уголками губ. Медленно, словно нехотя, словно это движение причиняло ему невыносимую боль, он отвёл левую руку от бока, который всё это время, как теперь понял Киран, он придерживал, и в холодном, беспощадном свете выглянувшей луны Киран увидел то, чего не замечал раньше, в темноте туннеля, в суматохе бегства. Глубокая, страшная, рваная рана. Из неё, толчками, в такт биению ещё не остывшего сердца, выплёскивалась густая, почти чёрная венозная кровь, обильно заливая штаны, сапоги и землю под ногами. Края раны, уже потемневшие, были рваными — её, судя по всему, нанесли обломком камня или тупым оружием.
— Я всё равно скоро умру, — голос Дамиана дрогнул, сорвался, но он нашёл в себе силы взять его под контроль, заставить звучать ровно. — Рана смертельная. Я это чувствую. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и я даже стоять не смогу, не то что идти или ехать с тобой. Я только задержу тебя. — Он шагнул к брату, вложил мокрые от крови поводья прямо ему в онемевшие, не слушающиеся пальцы. — Прости меня, Киран. Прости, что сваливаю всё это на твои плечи. — Он говорил быстро, торопливо, словно боялся не успеть сказать самое главное. — Отомсти за нас. За отца, за маму, за Лилиану, за маленького Корбина... За всех, кто остался там, наверху. За всех, кто погиб сегодня. Верни наш клан. Верни ему былую мощь, былую славу. Сделай так, чтобы наши имена, имена Кармин, не стёрли из истории, не превратили в пыль и грязь. Обещай мне это, Киран. Поклянись кровью, как клянутся наши предки.
Киран смотрел на него, и по его щекам, оставляя на покрытой сажей, копотью и пылью коже чистые, светлые дорожки, текли слёзы. Губы его дрожали.
— Дамиан... — прошептал он, и в этом шёпоте была такая мука, что, казалось, камни должны были заплакать.
— Обещай! — рявкнул Дамиан, и в этом коротком, хриплом рыке снова, в последний раз, послышался голос их отца, голос самого Императора Крови, Кассиана Кармина. Властный, не терпящий возражений.
— Обещаю... — выдохнул Киран, и это слово вырвалось из самой глубины его истерзанной души.
Дамиан улыбнулся. Коротко, одними уголками губ. Улыбка вышла бледной, измученной, но в ней не было сожаления. А затем, собрав последние, что у него оставались, силы, что было мочи ударил кулаком по крупу унама. Животное взревело от резкой боли и неожиданности, взвилось на дыбы, молотя воздух передними копытами, а затем рвануло с места в карьер, так, что ветер засвистел в ушах. Киран, не успевший даже вцепиться как следует, еле удержался в седле, вцепившись пальцами в жёсткую, колючую, пропахшую потом и дымом гриву. Ветер ударил в лицо, хлестнул по глазам, но он, извернувшись, обернулся.
То, что он увидел, врезалось в его память раскалённым железом, на всю оставшуюся жизнь, как бы долго она ни продлилась. Он увидел, как преследователи — около двух десятков рослых, злобных воинов с обнажёнными мечами и копьями — вылетели из-за поворота узкой улочки и с разбегу налетели на Дамиана. Увидел, как его брат, тяжело опираясь на древко копья, как на посох, шагнул им навстречу, загораживая дорогу. Как его высокая, стройная фигура, освещённая неровным, багровым пламенем догорающего города, вдруг вспыхнула ярким, алым ореолом — вся магия крови, которую он, не обладая большим даром, всю жизнь копил и сдерживал, вырвалась наружу в этот последний, решительный миг. Он никогда не был великим воином, он был наследным принцем, воспитанным для трона, но сейчас, в этой отчаянной, безнадёжной схватке, он бился, как демон, как воплощение самой ярости. Удар, ещё удар копьём — двое врагов, не ожидавших такого отпора от умирающего, рухнули на землю, сражённые.
Киран видел, как около десятка преследователей отделились от основной группы и рванули к уцелевшим конюшням, чтобы раздобыть лошадей и последовать за ним. Видел, как Дамиан пытается преградить им путь, размахивая копьём, но его уже теснят со всех сторон, окружают плотным кольцом, наносят удар за ударом.
А потом он услышал сдавленный, страшный хрип. Обернувшись в последний раз, сквозь пелену слёз, застилавшую глаза, он увидел, как тело брата содрогается под градом сыплющихся на него ударов. Копья, мечи, топоры — он не мог разобрать, что именно пронзило его, он видел только, как знакомая фигура в чёрном, с алыми вставками на одежде, фигура его брата, его защитника, его спасителя, медленно, словно нехотя, оседает на пыльную, залитую кровью землю, сражённая, раздавленная, уничтоженная.
Киран закричал. Это был не просто крик, это был вой раненого, затравленного зверя, полный такой нечеловеческой боли и такой лютой, всепоглощающей ярости, что унам под ним вздрогнул, прижал уши и шарахнулся в сторону, едва не сбросив седока. Вокруг Кирана воздух на миг сгустился, пошёл алыми, пульсирующими кругами, заискрил — чудовищный, неконтролируемый выброс магии, рождённый отчаянием и горем, едва не вырвался наружу, грозясь сжечь всё вокруг. Но Киран, закусив губу до крови, до солёного, металлического привкуса во рту, железным, нечеловеческим усилием воли подавил этот выброс, загнал всю эту бурлящую, рвущуюся наружу силу обратно, в самую глубину своего израненного существа. Не сейчас. Не здесь. Он должен выжить. Он поклялся.
Он изо всех сил ударил пятками по бокам унама, вкладывая в этот удар всю свою боль, всю свою ненависть, заставляя обезумевшее от страха животное мчаться ещё быстрее, ещё отчаяннее. Ветер не просто свистел в ушах — он выл, ревел, срывая слёзы с глаз, путал волосы, хлестал по лицу. Но Киран смотрел только вперёд, в чёрную, непроглядную темень ночи, в неизвестность, которая одна теперь могла дать ему убежище. А за спиной, там, в пылающем, догорающем городе, у подножия горы, истекающей кровью, осталась его семья. Вся. И он, Киран Кармин, последний из Багрового Рассвета, последний, кто уцелел в этой кровавой бане, поклялся себе, глядя в глаза смерти, что вернётся. Что он вернётся и каждый из тех, кто посмел причинить боль его роду, кто поднял руку на его отца, мать, брата, сестру, заплатит самую страшную цену, какую только можно себе представить. Что клан Кармин восстанет из пепла, и пепел этот будет окрашен не его слезами, а кровью его врагов.
Он скакал в ночь, припав к шее унама, и тьма поглощала его, стирала его силуэт, но в груди его, под рваной, грязной рубахой, горел негасимый алый огонь — огонь мести, огонь надежды, огонь самой жизни, которую он обязан был сохранить любой ценой.
