Хроника восстания из пепла двух королей: Граната и Лазурита

Унам летел сквозь ночь, и ночь эта была бесконечной. Киран больше не чувствовал ни ветра, хлеставшего по лицу ледяными плетьми, ни холода, пробиравшегося под изодранную, превратившуюся в лохмотья одежду и впивавшегося в кожу тысячами мелких игл, ни даже слёз, которые давно высохли на щеках, оставив лишь солёную, стягивающую кожу корку. В нём не осталось ничего, кроме этого бешеного, гипнотического ритма — стука копыт о каменистую, не знающую пощады почву, тяжёлого, надсадного дыхания зверя и собственного сердца, колотившегося где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сжимающих поводья мёртвой хваткой. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, вечность. Луна, равнодушная и холодная, уже не раз всходила и заходила за горизонт, отсчитывая ночи, но для Кирана они слились в одну бесконечную полосу бегства. Унам, его верный пепельно-серый великан с бельмом на левом глазу, начал спотыкаться. Сперва редко, потом всё чаще, и каждый раз, когда его нога подкашивалась, Кирана бросало вперёд, заставляя вцепляться в жёсткую, колючую гриву, чтобы не вылететь из седла и не разбиться об острые камни, усеивавшие эту проклятую пустошь. Он понимал, что животное на пределе. Два месяца бешеной гонки, две тысячи миль через тундру, болота и перевалы — это было непосильным испытанием даже для полумагического создания, подпитываемого его кровью. Нужно было остановиться. Киран наконец позволил себе это, когда унам, споткнувшись особенно сильно, едва не рухнул на колени. Он сполз с него на землю и тут же почувствовал, как подкашиваются собственные ноги. Ноги, казалось, забыли, что значит стоять без поддержки седла. Он упал на колени посреди бескрайней каменистой пустоши, и только сейчас, в этой вынужденной, мучительной остановке, до него начал доходить весь чудовищный, невыносимый ужас произошедшего. Отец. Мать. Дамиан. Лилиана. Корбин. Имена бились в голове, как пойманные птицы, и каждое оставляло кровавый след. Все они остались там. Все мертвы. А он жив. Он, Киран Кармин, тот самый странный, молчаливый, вечно погружённый в себя принц, которого в семье считали чудаком, а при дворе — почти безумцем за его странные коллекции, за его молчаливость, за его неумение вписываться в блестящую, парадную жизнь дворца. Почему именно он? Почему Дамиан, который всегда был лучшим во всём — лучшим фехтовальщиком, лучшим стратегом, лучшим сыном, — отдал свою жизнь, чтобы спасти его, Кирана? Эта мысль жгла сильнее любой раны, сильнее холода, сильнее голода. Он сидел на холодной, промёрзшей земле, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад, как делал в далёком детстве, когда мир становился слишком громким, слишком ярким, слишком непонятным, и только это монотонное движение помогало заглушить хаос в голове. Из горла вырывались звуки, похожие то ли на всхлипы, то ли на рычание загнанного зверя. Он не имел права плакать. Он поклялся Дамиану, глядя в его умирающие глаза, поклялся своей кровью, своей честью, своим проклятым именем. Но слёзы всё равно текли, обжигающе-солёные, смешиваясь с грязью, запёкшейся кровью и угольной сажей на лице, оставляя на нём светлые, чистые дорожки. Унам, почуявший его состояние, ткнулся влажной, тёплой мордой в плечо, фыркнул, словно пытаясь утешить. Киран поднял голову и посмотрел в его мутный, подёрнутый бельмом глаз. В этом взгляде не было укора, не было жалости — только животное, простое, древнее понимание боли, знакомое каждому живому существу на этой земле. Киран протянул дрожащую руку и провёл по жёсткой, колючей, свалявшейся от пота и грязи шерсти, вкладывая в это прикосновение остатки магии крови — самую малость, чтобы подпитать измученное животное, дать ему сил идти дальше. Он чувствовал, как сила уходит из него, тонкой, едва заметной струйкой, и как она входит в унама, заставляя его мышцы перестать дрожать, а дыхание становиться ровнее. — Мы пойдём, — прошептал он, и голос его прозвучал хрипло и чужо, словно принадлежал не ему, а какому-то другому, сломленному человеку. — Мы должны идти. Он знал, куда направляется. Вальдора. Индустриальное сердце мира, огромный, шумный, многолюдный город-государство, раскинувшийся в котловине среди Железного Хребта, где можно затеряться среди миллионов таких же серых, безликих теней, где его алые глаза и рыжие, пламенные волосы не будут бросаться в глаза сильнее, чем любая другая диковина, которых там было предостаточно. Путь, на который у нормального каравана с проводниками, сменными лошадьми и охраной уходило полгода, он должен был преодолеть за два месяца. Иного выхода не было. Преследователи не отстанут. Торвин Каменное Сердце слишком хорошо знает своё дело, чтобы позволить добыче уйти. Воины Хаки, лучшие следопыты мира, уже идут по его следу, читая историю его бегства по каждой сломанной ветке, по каждому примявшемуся мху, по каждой капле крови, которую он, как ни старался, не мог не оставлять. И если он не хочет, чтобы жертва его семьи оказалась напрасной, чтобы их смерть стала просто ещё одной кровавой страницей в летописях кланов, он должен бежать быстрее, чем они, прятаться лучше, чем они, выживать там, где они сдохнут. Он встал, пошатываясь, чувствуя, как каждый мускул, каждая кость, каждая клетка его тела кричат от боли и усталости. Пальцы, сжимавшие поводья, казались чужими, деревянными. Он полез в седельные сумки, которые чудом уцелели во время бегства. Там нашлось немного сушёного мяса — жёсткого, как подошва, и почти безвкусного, фляга с водой, наполовину пустая, и тёплый, пропахший потом, шерстью и дымом плащ, который когда-то был роскошным, а теперь превратился в грязное, драное тряпьё. Киран накинул плащ на плечи, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, сменяясь тупым, ноющим холодом. Затем, пересилив боль в затёкших мышцах, снова взобрался на унама. Животное всхрапнуло, переступило с ноги на ногу, но послушно двинулось вперёд. — Вперёд, — тихо сказал он, прижимаясь лицом к тёплой, пахнущей потом шее. — Пока можем. Они двинулись дальше, в темноту, навстречу ветру и холоду, и ночь сомкнулась за ними, как вода. Первые дни были самыми страшными. Не потому, что было трудно физически — хотя трудности начались сразу, с первой же минуты, — а потому, что мысли о семье, о том, что он видел в Тронном Зале, о крике Лилианы, оборвавшемся на полуслове, о последнем взгляде Дамиана, полном любви и отчаяния, возвращались снова и снова, стоило только на миг отвлечься, стоило только перестать контролировать каждый вдох и выдох. Они приходили во сне, превращая короткие минуты отдыха в бесконечную пытку, они накатывали днём, заставляя сердце сжиматься в болезненном спазме, а перед глазами плыть кровавую пелену. Особенно часто, мучительно часто, всплывали случайные, мирные моменты, которые он, как оказалось, запомнил до мельчайших подробностей, хотя тогда не придавал им никакого значения. Вот отец, Кассиан Кармин, Император Крови, величественный и грозный, в учебном зале. Ему было тогда лет девять, и он никак не мог освоить сложный выпад, требующий нестандартного разворота корпуса. Дамиан, которому этот приём дался легко, посмеивался в стороне, а отец, нахмурившись, заставил его повторять снова и снова. Киран помнил своё отчаяние, помнил, как дрожали уставшие руки, как ныли мышцы. И вдруг, в какой-то момент, он сделал это не так, как учили, а как-то по-своему — извернулся, подставился под удар, но при этом его клинок сам собой оказался у горла отца. Кассиан замер, потом отстранился и посмотрел на него с удивлением. А потом, впервые за долгое время, улыбнулся — не снисходительно, а по-настоящему. «Иногда, — сказал он, — побеждает не тот, кто бьёт правильно, а тот, кто бьёт неожиданно. Запомни это, Киран». Это была самая дорогая похвала в его жизни. Вот мать, Серафина, поправляет ему воротник перед скучнейшим приёмом в честь послов из Ксантинии. Её пальцы, ловкие и нежные, разглаживают невидимую складку на его парадном мундире, а сама она тихо, чтобы никто не слышал, нашёптывает: «Потерпи, милый. Через два часа это кончится, и я велю повару испечь твой любимый пирог с орехами». Её глаза, такие же алые, как у него, лучились теплом. Он терпел. И пирог был. Вот Лилиана, его младшая сестра, вечно взлохмаченная, с горящими глазами, вбегает в его комнату и застаёт его за его «коллекцией». Он сидит на полу, разложив вокруг себя причудливые композиции из найденных предметов — ржавых гвоздей, красивых стёклышек, обломков керамики, засохших жуков. Он знал, что это выглядит странно, даже безумно, и всегда прятался, но Лилиана застыла на пороге, а потом, вместо того чтобы засмеять, присела рядом и прошептала с восхищением: «Как красиво... Это как будто... как будто другой мир». И они просидели так до вечера, молча, раскладывая его сокровища по новым, ещё более замысловатым узорам. Вот Корбин, самый младший, тихий и печальный, подходит к нему, когда все думают, что он спит, и, оглянувшись, тайком вынимает из-за пазухи свою деревянную птичку — ту самую, подаренную матерью, его единственный талисман. Он молча протягивает её Кирану и смотрит огромными, тёмными глазами. «Подержи, — шепчет он. — Она приносит удачу». Киран берёт птичку, чувствуя тепло маленьких, неумело вырезанных крыльев. Корбин улыбается и убегает, а Киран потом долго вертит игрушку в руках, прежде чем вернуть брату. Контраст этого тепла, этого света, этой любви с тем, что он потерял, с той кровавой бойней, с теми криками, с тем дымом и смрадом, — был настолько чудовищным, что разрывал его изнутри. Каждое воспоминание было ударом ножа в сердце. Каждое — напоминанием о том, что этого больше никогда не будет. Окружение не помогало забыться, оно само превратилось в сплошное напоминание, в насмешку. Одинокий камень, торчащий посреди пустоши, своей формой отдалённо напоминающий человеческую фигуру, заставлял его вздрагивать и хвататься за меч, сердце уходило в пятки, а в глазах на миг вспыхивал призрачный силуэт воина Хаки. Шум ветра, завывающего в расщелинах скал, казался ему голосами погибших — то отчётливо слышался шёпот матери, то далёкий смех Лилианы, то сдержанный, мужественный голос отца. Он зажимал уши руками, но голоса не уходили, они звучали внутри его головы, и это было страшнее любой погони. Иногда, на рассвете, когда туман стлался по земле, ему чудилось, что он видит их силуэты — мать идёт к нему с распростёртыми объятиями, отец стоит на скале и смотрит вдаль, Лилиана бежит по полю, размахивая руками. Он замирал, боясь спугнуть видение, но оно таяло с первыми лучами солнца, оставляя после себя только щемящую, невыносимую тоску. Он научился бороться с этими видениями единственным доступным способом — он загонял их глубоко внутрь, в ту самую бездонную яму, куда уже спрятал свою неконтролируемую магию, свою ярость, свою боль. Там, в этой внутренней тьме, куда не проникал свет, воспоминания становились тусклее, теряли яркость, превращались в глухой, постоянный гул, на фоне которого можно было существовать, можно было двигаться дальше. Это было похоже на то, как он в детстве закапывал свои самые странные, самые постыдные, как ему казалось, коллекции в дальнем углу сада — чтобы никто не нашёл, чтобы никто не осудил. Только теперь он закапывал не стёклышки и камушки, а свою душу. Первая серьёзная схватка, ставшая для него настоящим крещением, произошла на исходе второй недели пути. Тундра, по которой он двигался, постепенно сменилась предгорьями, где редкие чахлые кустики уступили место настоящему лесу — хвойному, тёмному, настолько густому, что солнечный свет едва пробивался сквозь плотный полог крон. Здесь пахло сыростью, прелой хвоей и чем-то ещё, звериным, тревожным. Голод, ставший его постоянным спутником, гнал его вперёд, заставлял искать любую возможность добыть еду. Сушёное мясо кончилось на исходе первой недели, и теперь он жил тем, что удавалось найти: жёсткие, горьковатые коренья, которые выкапывал из мёрзлой земли, тощая, как скелет, рыба, которую он умудрялся глушить в ледяных ручьях камнями. Но этого было катастрофически мало. Он почувствовал волка задолго до того, как увидел его. Магия крови, которую он научился использовать не только для подпитки, но и для обострения чувств, подала сигнал — опасность рядом, с левой стороны. Он натянул поводья, заставляя унама остановиться, и замер, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Тишина. Только ветер шумит в кронах, да где-то далеко стучит дятел. А потом он увидел его. Огромный, тощий, с поджарым, мускулистым телом и горящими голодным огнём глазами, волк стоял в двадцати шагах, на пригорке, и смотрел прямо на него. Это был не обычный лесной хищник — это был шатун, изгой стаи, обезумевший от голода до такой степени, что перестал бояться человека. Из его пасти капала слюна, смешанная с розоватой пеной, бока тяжело вздымались. Киран сполз с унама, чувствуя, как ноги противно дрожат — то ли от холода, то ли от страха. Меч сам собой выскользнул из ножен, лёг в ладонь, но ладонь была влажной, а пальцы, казалось, забыли, как правильно держать оружие. Движения, которым его учили лучшие фехтовальные мастера клана Кармин, были скованы, академичны, неповоротливы. Он сделал шаг вперёд, выставил клинок, принимая стойку, и волк, восприняв это как вызов, прыгнул. Всё произошло за долю секунды. Огромная туша, серая, как камень, метнулась к нему, разинутая пасть с рядами жёлтых, острых зубов приближалась с ужасающей скоростью. Киран не успел ни уклониться, ни поставить блок правильно — тело, обессиленное голодом и холодом, двигалось не так быстро, как требовалось. Но тут, в самый последний миг, когда до смерти оставалось мгновение, сработало что-то другое. Магия крови откликнулась на его страх мгновенно, как верный пёс, рвущийся с цепи. Мир вокруг на секунду замер, краски стали ярче, звуки — отчётливее. Киран видел каждую шерстинку на загривке зверя, каждую каплю слюны, летящую из его пасти, каждое движение его мышц под серой шкурой. И, главное, он чувствовал — чувствовал, куда именно прыгнет волк, чувствовал его намерения, его ярость, его голод. Он шагнул в сторону, и это был не рассчитанный манёвр, а чистая, интуитивная реакция, подсказанная магией. Волк пролетел мимо, едва не задев его плечо когтистой лапой, и, прежде чем он успел развернуться, Киран ударил. Удар вышел неловким, скомканным — он целился в шею, но попал в лопатку, рассекая шкуру и плоть, но не задевая жизненно важных органов. Волк взвыл от боли и ярости, развернулся и снова бросился. И тут, во второй раз, Киран перестал быть принцем. Он перестал думать, перестал анализировать, перестал бояться. Вместо этого он позволил магии крови полностью захватить контроль над телом. Она разлилась по жилам огнём, заставила сердце биться быстрее, мышцы — напрячься до предела, чувства — обостриться до невероятного уровня. Время снова замедлилось. Он не помнил, как именно убил волка. Помнил только отдельные, рваные кадры: оскаленная пасть, удар меча, хруст ломающихся рёбер, горячая, солёная кровь, брызнувшая на лицо, дикий, захлёбывающийся вой, переходящий в хрип. А потом — тишина. Он стоял на коленях над тушей волка, тяжело дыша, весь залитый кровью — своей? чужой? — и смотрел на свои руки, сжимающие окровавленный меч. Руки дрожали. Но не от страха. От прилива силы, от дикого, первобытного возбуждения, от осознания того, что он только что сделал. Он убил. Не на тренировке, не в поединке с инструктором, где всё было по правилам, а по-настоящему, один на один, в честном бою. И ему это понравилось. Эта мысль пришла не сразу, а через несколько минут, когда он уже сидел на земле, прислонившись спиной к стволу дерева, и смотрел, как пар поднимается от ещё тёплой туши в холодный, промозглый воздух. Она пришла и ударила его, как пощёчина. Ему понравилось убивать. Там, в том бою, не было места благородству, не было места чести — была только жажда жизни и крови. И он, Киран Кармин, почувствовал в себе эту жажду, сильную, как никогда. Он испугался. На миг ему показалось, что он сходит с ума, что проклятая магия крови наконец сожрала его разум, превратила в такого же обезумевшего зверя, как этот волк. Но страх быстро прошёл, сменившись холодным, расчётливым принятием. Да, ему понравилось. И что с того? Это цена, которую он платит за выживание. Цена за то, чтобы сдержать клятву, данную Дамиану. В конце концов, ему ещё предстоит убивать — много, очень много. И если сейчас ему это нравится, то потом, когда он будет перерезать глотки воинам Хаки и Терракотовым, это станет просто работой. Работой мясника. Он поднялся, вытер меч о шкуру волка и принялся свежевать тушу. Руки двигались быстро и уверенно, словно делали это всю жизнь. Он резал, выворачивал суставы, отбрасывал в сторону внутренности, и запах свежей крови больше не вызывал у него тошноты. Наоборот, он дразнил аппетит, заставлял желудок сводить голодной судорогой. Через час он уже сидел у небольшого костра, который разжёг с помощью трута и магии (кровь помогла высечь искру из кремня), и жарил на прутике куски волчатины. Мясо оказалось жёстким, жилистым, с привкусом, который не могли перебить никакие приправы, но для него это был пир богов. Он ел жадно, обжигаясь, разрывая волокна зубами, и чувствовал, как сила возвращается в истощённое тело. А в голове, на задворках сознания, билась одна мысль: это только начало. Мертвые Болота начались неожиданно. Лес, который становился всё более чахлым и редким, вдруг кончился, уступив место бескрайней, плоской равнине, покрытой ржавой, бурой растительностью. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, с приторно-сладковатым запахом гнили, который, казалось, проникал в каждую клетку тела, отравляя её изнутри. Это были Мертвые Болота — та самая гиблая земля, которая отделяла земли клана Кармин от Вальдоры и считалась непроходимой для обычных людей. Киран остановился на опушке, вглядываясь в этот новый, враждебный мир. Перед ним простиралось море ржавой травы, торфяников и чёрной, маслянистой воды, поблёскивающей в неверном свете пасмурного неба. Кое-где из воды торчали скелеты деревьев — чёрные, обугленные, лишённые коры, похожие на костлявые пальцы великанов, тянущиеся к небу. Воздух дрожал от мириад насекомых — комаров, мошек, слепней, — которые тучами вились над водой, готовые наброситься на любую живую тварь. Унам, стоявший рядом, тревожно всхрапнул и попятился. Его инстинкт, древний и безошибочный, кричал об опасности. Киран положил руку ему на шею, чувствуя, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы. — Я знаю, — тихо сказал он. — Но другого пути нет. Они вошли в болота на рассвете, надеясь, что за день успеют пройти хотя бы часть этого проклятого места. Но надежды разбились о реальность уже через час. Тропа, если это можно было назвать тропой, петляла между топями, постоянно уводя в сторону, заставляя возвращаться назад и искать новый обход. Нога увязала в мягком, податливом мху, под которым таилась чёрная жижа, готовая засосать любого, кто ошибётся. Первая ночь на болотах стала для Кирана настоящим испытанием. Не имея возможности развести костёр на сырой, чавкающей почве, он привязал унама к коряге и забрался на неё сам, пытаясь хоть немного отдохнуть. Но насекомые не давали покоя. Они лезли в глаза, в уши, в рот, забивались под одежду, оставляя после себя зудящие, воспалённые укусы. Киран, обмазав лицо и руки болотной грязью, пытался спастись, но это помогало слабо. Где-то в глубине болота зажглись огни. Сначала один, потом другой, потом целая россыпь — маленькие, бледно-голубые огоньки, которые плясали над самой водой, то приближаясь, то удаляясь. Блуждающие огни. Киран слышал о них от старых охотников в Кровавом Пике — о том, как они заманивают путников в трясину, как сводят с ума, как предвещают смерть. Он смотрел на эти огни, и в его воспалённом от усталости и голода мозгу зародилась странная, опасная мысль. А что, если это не просто газ? Что, если это души погибших? Души его семьи? Они зовут его к себе, они хотят, чтобы он присоединился к ним. Вон тот, самый яркий огонёк, так похож на улыбку Лилианы. А тот, что поменьше, мерцает в такт, как птичка Корбина в его маленьких руках. Он сделал шаг к огням, не заметив, как сполз с коряги и погрузился ногой в холодную, липкую жижу. Ещё шаг — и вода достала до колена. Огни плясали, манили, обещали покой. Ещё шаг... Резкая боль в плече привела его в чувство. Унам, его верный унам, вцепился зубами в его плащ и тянул назад, изо всех сил упираясь копытами в скользкий мох. В его единственном, мутном глазу Киран прочитал не просто животный страх, а что-то большее — преданность, готовность спасти хозяина ценой собственной жизни. Он отшатнулся назад, споткнулся, упал на колени прямо в грязь, и только тогда понял, что чуть не погиб. Огоньки, те, что казались такими манящими, подплыли ближе, и один из них коснулся ствола мёртвого дерева, торчавшего из трясины. Дерево мгновенно вспыхнуло ярким, зелёным пламенем, которое горело всего секунду, но за эту секунду успело превратить ствол в обугленную, дымящуюся головешку. Киран смотрел на это, тяжело дыша, и чувствовал, как по спине бегут мурашки — не от холода, а от осознания того, насколько близко он был к смерти. Он повернулся к унаму, обхватил его мохнатую шею руками и прижался лбом к его тёплой, пахнущей потом и мокрой шерсти. — Спасибо, друг, — прошептал он. — Спасибо. Болота таили в себе и другие опасности. На третий день пути, когда они пробирались через особенно топкий участок, унам внезапно провалился в трясину. Это случилось в одно мгновение — только что он шёл по относительно твёрдому мху, и вдруг земля под ним расступилась, и он начал погружаться в чёрную, вонючую жижу. Животное забилось, захрапело, пытаясь вырваться, но каждое движение только ускоряло погружение. Киран, шедший впереди, обернулся на крик и замер от ужаса. Унам уходил в трясину с пугающей быстротой — вот уже скрылись бабки, вот жижа добралась до колен, вот подбирается к брюху. Ещё немного — и животное уйдёт с головой, и тогда всё, конец. Киран метнулся к нему, не думая о том, что сам может провалиться в любую минуту. Он схватил поводья, рванул, вкладывая в это движение все свои силы, но унам весил в несколько раз больше него, и трясина держала крепко. Животное погружалось всё глубже, его глаза, полные ужаса и мольбы, смотрели на Кирана, и этот взгляд был страшнее любой пытки. Тогда Киран понял, что должен сделать выбор. Рискнуть привлечь внимание преследователей или потерять единственного друга, который вытащил его с того света, который делил с ним каждую минуту этого безумного бегства. Выбор был очевиден. Он вцепился одной рукой в поводья, а другой — в унама, туда, где под мокрой шкурой билось его сердце, и влил в него всю магию крови, что у него оставалась. Не жалея, не рассчитывая, не оставляя себе ни капли. Сила хлынула из него мощным, горячим потоком, и он почувствовал, как она входит в унама, как наполняет каждую его клетку, как заставляет мышцы работать с нечеловеческой мощью. Унам взревел — это был не просто крик, это был рёв, наполненный магией, от которого дрожала вода и разлетались тучи насекомых. Он рванулся вперёд, и трясина, словно нехотя, начала отпускать его. Киран, не выпуская поводьев, тянул изо всех сил, чувствуя, как собственные силы тают, как темнеет в глазах, как мир начинает кружиться в бешеном хороводе. Он не помнил, как они выбрались. Очнулся он уже на относительно твёрдом участке, лёжа на спине, лицом в небо, и чувствовал, как мокрый, шершавый язык унама лижет его щёку. Животное стояло над ним, дрожащее, измазанное в чёрной жиже, но живое. Живое! Киран попытался встать, но сил не было. Магия, которой он поделился, иссякла почти полностью. Он чувствовал себя так, словно из него выкачали всю кровь, оставив только пустую, холодную оболочку. Но унам был жив. Это главное. — Мы справимся, — прошептал он, сам не зная, кого убеждает — себя или унама. — Мы справимся. На четвёртый день блужданий по болотам они наткнулись на логово твари, которую местные, наверное, назвали бы «клыкастой скрагой». Это был огромный, полуразложившийся ящер, размером с небольшую лошадь, с длинной, покрытой костяными наростами мордой и рядом жёлтых, острых зубов, торчащих из пасти даже когда она закрыта. Его тело, покрытое грязно-зелёной чешуёй, наполовину скрывалось в воде, и только спина с костяным гребнем возвышалась над поверхностью. Киран увидел его издалека и сразу понял, что в открытом бою ему не выжить. Тварь была слишком велика, слишком быстра в воде, и её чешуя, скорее всего, не пробивалась обычным мечом. Но обойти её логово не было никакой возможности — оно перегораживало единственный проход между двумя непроходимыми топями. Он замер, наблюдая. Скрага, казалось, дремала, погрузившись в воду по самые ноздри, и только изредка выпускала струю пара в воздух. Киран заметил, что вода вокруг неё бурлит, покрывается пузырями, и понял: тварь чувствует всё, что происходит в её владениях. Любое движение, любой всплеск — и она проснётся. И тут ему в голову пришла идея. Безумная, опасная, но, возможно, единственная. Он не мог победить скрагу в честном бою, но он мог заманить её туда, где она сама станет жертвой. Киран отошёл подальше, нашёл относительно твёрдый участок, поросший чахлым кустарником, и начал собирать всё, что могло гореть — сухие ветки, коряги, куски коры. Связав это в подобие плота, он поджёг его с помощью магии и толкнул в сторону топи, где дремала скрага. Плот медленно поплыл по чёрной воде, оставляя за собой дымный след. Скрага проснулась. Её огромная голова поднялась над водой, жёлтые глаза, покрытые мутной плёнкой, уставились на приближающийся огонь. Тварь, не привыкшая к такому зрелищу, замерла в нерешительности, а потом, вместо того чтобы нападать, начала медленно отползать в сторону, подальше от жара. Киран, прячась за кустами, следил за её перемещениями. Как только она сместилась достаточно далеко от прохода, он рванул вперёд, ведя унама в поводу. Ноги увязали в грязи, сердце колотилось где-то в горле, но он бежал, не оглядываясь. Позади послышался гневный рёв — тварь поняла, что её провели, и рванула в погоню. Киран бежал из последних сил, чувствуя, как болотная жижа засасывает ноги, как воздух со свистом вырывается из лёгких. Он видел впереди полосу относительно твёрдой земли, видел спасительные заросли кустарника, за которыми можно было спрятаться, но понимал, что не успевает. Скрага приближалась с ужасающей скоростью, вода за ней бурлила, как за кораблём. И тогда Киран, повинуясь не разуму, а инстинкту, резко свернул в сторону, увлекая за собой унама, и побежал прямо к тому месту, которое заметил ещё утром — к особенно зыбкому участку, где вода была чернее, чем везде, а пузыри газа поднимались на поверхность непрерывной цепочкой. Скрага, разогнавшаяся для броска, не успела свернуть. Она влетела в трясину, и та с готовностью приняла её в свои объятия. Тварь билась, ревела, пыталась выбраться, но каждый рывок только глубже засасывал её в чёрную жижу. Киран, уже на твёрдой земле, обернулся и смотрел, как скрага медленно, неумолимо уходит под воду. Её жёлтые глаза, полные ненависти и боли, смотрели на него до последнего мгновения, а потом вода сомкнулась над её головой, и только пузыри ещё долго поднимались на поверхность. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на это место. Ещё одна смерть на его счету. Ещё одна жизнь, отнятая ради того, чтобы он мог жить дальше. Он уже перестал считать. --- Погоня не отставала. Они появлялись на горизонте каждый день, иногда дважды на дню, и каждый раз Киран чувствовал их присутствие как физическую боль, как удары молота по затылку. Воины Хаки шли по его следу с той неумолимой, спокойной уверенностью, которая бывает только у опытных охотников, знающих, что рано или поздно добыча выдохнется. Однажды, когда Киран остановился на краткий привал на небольшой возвышенности, он заметил их особенно близко. Они сидели у костра, всего в полумиле от него, и, судя по всему, тоже отдыхали. Их было человек двадцать, не меньше, и они не скрывались. Зачем? Они знали, что он один, что он ранен, что он загнан в угол. Они могли позволить себе не торопиться. Киран лёг на живот, прижался к холодной земле и, используя магию, обострил слух, чтобы слышать их разговоры. Ветер дул в его сторону, и слова долетали отчётливо. — ...наглый мальчишка, — говорил один, молодой, с резким, неприятным голосом. — Третий месяц за ним гоняемся, а он всё бежит. Как бешеный унам. — Не бешеный, а принц крови, — ответил другой голос, старческий, скрипучий. — Они, Кармин, все такие. Пока жилы не перережешь, не успокоятся. — А жилы у него, похоже, железные, — вмешался третий. — Я видел его стоянку утром. Он там с каким-то зверем дрался. Следы крови, шерсть клочьями, и ни одной нашей стрелы. Он растёт, парни. С каждым днём всё опаснее становится. Старческий голос снова заскрипел, и в нём послышались нотки, которых Киран раньше не слышал у преследователей — уважение, смешанное с тревогой. — Потому и не отстаём. Торвин приказал: любой ценой, но достать. Потому что если мы его сейчас не достанем, через год он сам за нами придёт. И тогда мало никому не покажется. Он не просто беглец, он — месть, выношенная в крови. Такие, как он, либо умирают быстро, либо живут долго и рубят головы направо и налево. Киран лежал на холодной земле, слушал этот разговор, и внутри него поднималась глухая, холодная ярость. Они боялись его. Эти опытные, закалённые убийцы, для которых охота на людей была ремеслом, боялись его, восемнадцатилетнего мальчишку, загнанного, раненого, обессиленного. И это осознание дало ему новые силы. Он отполз от края обрыва, спустился к унаму и, не делая лишних движений, продолжил путь. Они боялись. Значит, он делал всё правильно. Дорога через тайгу (так Киран про себя называл эти бесконечные леса, чередующиеся с болотами и каменистыми пустошами) становилась всё тяжелее с каждым днём. Холод проникал всюду, несмотря на плащ и постоянное движение. Пальцы на ногах, несмотря на то, что он обматывал их тряпками, постоянно немели, и приходилось растирать их чуть ли не до крови, чтобы вернуть чувствительность. Еда, которую он добывал охотой, была скудной и однообразной — в основном мелкие грызуны, которых он ловил силками, да редкие птицы, которых удавалось сбить камнем. Первую ночь, когда температура упала настолько, что замерзала вода во фляге, Киран чуть не погиб. Он попытался развести костёр обычным огнивом, которое нашёл в седельной сумке, но сырые, промёрзшие насквозь ветки не загорались. Искры высекались, гасли, не в силах разжечь даже трут. Он потратил на это битый час, проклиная всё на свете, но костёр так и не появился. Усталость и холод делали своё дело. Дрожь, сначала мелкая, почти незаметная, переросла в крупную, неконтролируемую, от которой ломило суставы и стучали зубы. Потом дрожь стала стихать, и это было самым страшным. Киран знал, что это значит — организм сдаётся, перестаёт бороться, готовится к смерти. Ему стало странно тепло и уютно, захотелось лечь, закрыть глаза и забыться. Он уже почти провалился в этот спасительный, обманчивый сон, когда внутри что-то щёлкнуло. Магия крови, та самая, которую он так старательно экономил и прятал, сработала автоматически, как рефлекс, как последний рубеж обороны. Она хлынула из его внутренних резервов, разливаясь по телу горячей, обжигающей волной, заставляя сердце биться чаще, а кровь быстрее бежать по жилам. Киран очнулся от жара, разлившегося внутри, и первое, что он увидел, были собственные пальцы. Они, только что белые, как мел, от обморожения, начали розоветь прямо на глазах. Кожа на них наливалась кровью, возвращалась к жизни, и это было больно — так больно, словно в каждую подушечку вонзили тысячу игл. Но это была живая боль, боль возвращения. Он сел, тяжело дыша, и посмотрел на унама. Тот лежал рядом, прижавшись к нему своим огромным, тёплым телом, и смотрел на него своими умными, преданными глазами. Киран протянул руку, погладил его по жёсткой шерсти и понял одну простую истину: он больше не может позволить себе быть принцем. Здесь, в этой ледяной пустоши, он просто зверь, такой же, как те, на кого он охотится. И он должен научиться выживать так, как выживают звери — используя инстинкты, хитрость и жестокость. --- Голод стал его постоянным спутником, но Киран научился с ним жить, как учатся жить с хронической болью. Он перестал обращать на него внимание, заглушая его магией крови, когда становилось совсем невмоготу. Но магия тоже не бесконечна, и, когда дичь уходила глубоко в чащу, а реки сковывал лёд, приходилось искать другие способы не умереть. Он начал наблюдать за унамом. Животное, лишённое подножного корма, которым оно питалось в горах, с жадностью жевало какой-то мох, выдирало из-под снега жёсткие корни, грызло кору молодых осин. Киран, превозмогая отвращение, попробовал то же самое. Мох оказался кислым, скользким, с противным привкусом сырости, который долго не выходил изо рта. Корни — горькими, деревянистыми, их приходилось жевать часами, чтобы проглотить хоть немного, но после них, как ни странно, меньше крутило живот. Кора — практически безвкусной, жёсткой, как камень, но она давала хоть какую-то энергию, позволяла не умереть от истощения. Экспериментируя с магией, Киран обнаружил удивительную вещь: его кровь откликалась на ядовитые растения. Стоило ему коснуться пальцем незнакомого гриба или ягоды, как в кончиках пальцев возникало слабое, едва заметное жжение. Если жжения не было — значит, можно есть. Так он научился различать поганки и съедобные грибы, ядовитые ягоды и те, что могли хоть немного утолить голод. Однажды, доведённый до отчаяния почти полным отсутствием еды, он сорвал ярко-красный мухомор, который магия пометила как «не жжётся» (или жжение было настолько слабым, что он его не заметил). Он откусил маленький кусочек, надеясь, что магия нейтрализует яд, как нейтрализовала холод и боль. Эффект превзошёл все ожидания. Мир вокруг поплыл, закружился, раскололся на тысячу ярких, красочных осколков. Он увидел Кровавый Пик — целым, невредимым, сияющим в лучах заходящего солнца. Увидел мать, стоящую на балконе и зовущую его ужинать. Увидел отца, сидящего в Тронном Зале, с рубиновой короной на голове. Увидел Дамиана, Лилиану, Корбина — живых, смеющихся, счастливых. Они махали ему руками, звали к себе, и это было так мучительно сладко, что слёзы потекли по щекам. Он просидел под деревом, глядя на эти видения, несколько часов, пока галлюцинации не начали тускнеть, а потом исчезли совсем, оставив после себя только лютый холод и чувство невыносимой потери. Он очнулся через сутки, замерзший, дрожащий, но живой. Больше он так не рисковал. В глубине тайги, когда до границ Вальдоры оставалась, по его расчётам, неделя пути, Киран наткнулся на следы других людей. Сначала он подумал, что это Хаки, и сердце его ушло в пятки. Но следы были другими — не та аккуратная, почти невидимая цепочка, которую оставляют воины пустыни, а грубые, размашистые, с обрывками ткани на ветках и остатками еды на стоянках. Он пошёл по следу и через полдня вышел к пещере, из которой тянуло дымом и запахом жареного мяса. Спрятав унама в зарослях, он подкрался поближе и увидел лагерь. Небольшая группа людей — человек восемь-десять — сидела у костра, жарила на вертеле тушу какого-то зверя и громко переговаривалась. Дезертиры из вальдорской армии, беглые каторжники, просто отчаянные головы, которым нечего терять. По их грубым, обветренным лицам, по рваной одежде, по оружию, которое они держали в руках, Киран понял: это его шанс. Он вышел к ним, когда стемнело, держа руки на виду, но готовый в любой момент выхватить меч. Они встретили его настороженно, но, увидев его состояние — оборванного, измождённого, еле держащегося на ногах, — чуть расслабились. Главарь, здоровенный детина с перебитым носом и хитрыми глазами, оглядел его с ног до головы и спросил: — Ты кто такой? И откуда здесь взялся? Тут на сотню миг ни одной живой души. — Беглый, — коротко ответил Киран. — Как и вы. Иду в Вальдору. Можно погреться? Главарь поколебался, но кивнул. Киран сел у костра, протянул руки к огню, и впервые за долгие недели почувствовал, что такое настоящее тепло. Ему дали кусок мяса, и он ел жадно, не стесняясь, чувствуя, как сила возвращается в тело. Вечером, когда все разлеглись вокруг костра, кто-то из дезертиров завёл разговор. Говорили о Вальдоре, о том, что в Нижнем городе можно затеряться, что там полно таких же беглецов, и если есть деньги или товар, можно прожить. Киран слушал молча, впитывая информацию, запоминая каждое слово. Ночью он не спал. Лежал с закрытыми глазами, но магия крови, которую он не переставал использовать ни на минуту, держала его в полубодрствовании. И хорошо, что держала. Он услышал их разговор, тихий, на том конце пещеры, куда отошли главарь и ещё двое. — Меч у него хороший, — говорил один. — Вальдорская сталь, я такие знаю. За него на рынке можно выручить неплохие деньги. — И унам, — добавил второй. — Зверь здоровый, выносливый. Тоже дорого стоит. — А сам он? — спросил главарь. — А что сам? — усмехнулся первый. — Доходяга, еле на ногах держится. Если мы его... того... кто хватится? Никто. Тут на сотни миг никого. Главарь помолчал, потом сказал: — Ладно. Утром решим. Если он ещё жив будет. Киран лежал, не шевелясь, и слушал, как они планируют его убийство. Внутри него не было ни страха, ни обиды — только холодная, спокойная ярость и сожаление. Он почти поверил, что эти люди могут стать его временными союзниками. Почти расслабился. Но урок был усвоен: в этом мире нельзя доверять никому. Он поднялся до рассвета, когда все ещё спали тяжелым, пьяным сном после вчерашней выпивки. Бесшумно, как тень, собрал свои вещи, вышел из пещеры, отвязал унама и исчез в предутреннем тумане. Через час, когда он уже был далеко, он услышал сзади крики. Обернувшись, он увидел, что к лагерю дезертиров подходят воины Хаки. Их было много, не меньше двух десятков, и они окружали пещеру плотным кольцом. Киран замер, спрятавшись за скалой, и смотрел. Из пещеры выбегали люди, размахивая оружием, но Хаки были быстрее и точнее. Короткая, жестокая схватка — и всё кончено. Тела дезертиров валялись на земле, а воины Хаки, не глядя на них, уже изучали следы, оставленные Кираном. Главарь дезертиров, тот самый, который хотел его убить, корчился на земле с перерезанным горлом, и в его затухающих глазах Киран прочитал тот же вопрос, который мучил его самого: «Почему?» — Они указали направление, — сказал один из Хаки, подходя к старшему. — Сказали, что этот, рыжий, ушёл на рассвете, на северо-восток. Старший кивнул. — Догоним. Он не мог далеко уйти. У него унам, но и зверь не железный. Они ушли, даже не взглянув на трупы. Киран смотрел им вслед, и внутри него крепло одно-единственное чувство: он прав. Люди — предатели или жертвы. Никто не должен знать, кто он и куда идёт. Только так можно выжить. Флэшбек пришёл неожиданно, как удар ножом в сердце, на одной из стоянок, когда он сидел у костра и перебирал свои скудные пожитки. Рука наткнулась на что-то твёрдое во внутреннем кармане куртки — куртки, которую он носил уже два месяца, не снимая, которая превратилась в лохмотья и которую он даже не думал обыскивать как следует. Пальцы сомкнулись на маленьком предмете, и когда Киран вытащил его на свет, у него перехватило дыхание. Это был маленький вышитый цветок — лилия, выполненная алыми и золотыми нитками на кусочке плотного шёлка. С обратной стороны, тонкой, почти невидимой вязью, были вышиты слова: «Храни тебя кровь». Он узнал эту вещицу. Мать носила такой же на поясе, как оберег. Их было два — один у неё, другой... другой она, видимо, отдала ему. Но когда? Он не помнил, чтобы она вручала ему этот оберег. И вдруг память, словно прорвав плотину, хлынула в сознание. За несколько часов до штурма. Кровавый Пик ещё жил своей обычной жизнью, никто не знал, что случится через считанные часы. Киран сидел в своей комнате, разложив на столе очередную композицию — на этот раз из обломков старой керамики, найденной в развалинах на нижних уровнях крепости. Он был так поглощён своим занятием, так старательно выстраивал симметрию, подбирал кусочки по цвету и фактуре, что не услышал, как открылась дверь. — Киран. Голос матери заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся, инстинктивно заслоняя собой стол, но Серафина уже вошла и стояла у порога, глядя на него с тем странным выражением, которое он тогда не понял. В её алых глазах, таких же, как у него, было что-то... прощальное. Но он этого не заметил. Он видел только раздражение от того, что его прервали. — Мам, я занят, — буркнул он, отворачиваясь и начиная торопливо сгребать осколки в кучу, чтобы она не увидела его «безумства». — Я знаю, милый. — Серафина не обиделась. Она подошла ближе, села на краешек его кровати — туда, где куча старой одежды и книг, и жестом поманила его к себе. — Иди сюда. Посиди со мной немного. Киран закатил глаза, но послушался. Он подошёл и сел рядом, всем своим видом показывая, что он здесь, но мысли его далеко. Серафина протянула руку и начала гладить его по голове, перебирая спутанные, вечно взлохмаченные рыжие пряди. Её пальцы были тёплыми и нежными, и на миг Киран позволил себе расслабиться, прикрыть глаза. — Ты такой красивый у меня, — тихо сказала она. — И такой странный. Всё время в своих мыслях, в своих мирах. Я всегда боялась, что этот мир для тебя слишком грубый, слишком жестокий. Но ты сильный. Сильнее, чем думаешь. — Мам, — перебил он, чувствуя неловкость от этих слов. — Что-то случилось? — Нет, ничего. — Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Просто захотелось увидеть тебя. Поговорить. Ты всё время прячешься в своей комнате, с этими своими... коллекциями. А я по тебе скучаю. Киран вздохнул, подавляя желание огрызнуться. Он не любил эти разговоры «по душам», они всегда казались ему навязчивыми и ненужными. — Помнишь, — продолжила Серафина, не дожидаясь ответа, — когда ты был маленький, лет пяти, ты нашёл в саду мёртвую птичку. И вместо того чтобы заплакать или позвать кого-то, ты взял её, принёс к себе в комнату и выложил вокруг неё узор из лепестков и камушков. Ты просидел над ней весь день, а на закате пришёл ко мне и сказал: «Мама, я похоронил её красиво». Я тогда испугалась. Подумала, что с тобой что-то не так. А потом поняла — ты просто видишь мир по-другому. Ты пытаешься найти порядок в хаосе. Это твой дар. И твоё проклятие. Киран молчал, уставившись в стену. Он помнил этот случай. Помнил птичку, её застывшие глазки, и как ему хотелось, чтобы она ожила, чтобы этот узор из лепестров вернул её к жизни. — Я хочу, чтобы ты знал, — Серафина вдруг стала серьёзной, её голос дрогнул, — что бы ни случилось, что бы с нами ни произошло, ты должен жить. Ты должен идти дальше. Не оглядывайся назад, не пытайся вернуть то, что ушло. Смотри вперёд. Там твоё будущее. — Мам, что ты говоришь? — Киран наконец повернулся к ней, встревоженный её тоном. — Всё же хорошо. — Хорошо, — эхом отозвалась она. И вдруг, быстро, словно боясь, что передумает, сунула ему в руку маленький свёрток. — Возьми. Это тебе. Носи всегда с собой. Обещай мне. Киран развернул ткань и увидел вышитую лилию. Материнский оберег. Он хотел спросить, зачем, но Серафина уже встала, наклонилась и поцеловала его в лоб — долгим, тёплым поцелуем. — Береги брата, — прошептала она. — И себя. Особенно себя. А потом вышла, прежде чем он успел сказать хоть слово. Киран посмотрел на оберег, пожал плечами, сунул его в карман куртки и забыл о нём. У него были дела поважнее — нужно было закончить композицию. Теперь, сидя у костра, глядя на этот маленький вышитый цветок, он понял всё. Понял, что мать знала. Знала, что прощается. Знала, что больше никогда не увидит его. И он, дурак, отмахнулся от неё, считая её слова очередной материнской сентиментальностью, не выслушал, не обнял, не сказал самого главного. — Мама... — прошептал он, и голос его сорвался. А потом его прорвало. Слёзы, которые он сдерживал два месяца, которые давил в себе железной волей, хлынули наружу. Он рыдал в голос, не стесняясь, не пытаясь сдержаться, прижимая оберег к груди и раскачиваясь вперёд-назад, как в детстве. Он рыдал по матери, по отцу, по Дамиану, по Лилиане, по Корбину, по всему, что потерял. По дому, которого больше нет. По любви, которую не успел отдать. Унам подошёл и ткнулся мордой в его плечо, тихо всхрапывая, словно тоже скорбя. Киран обнял его за шею и плакал, плакал, пока слёзы не кончились, пока внутри не осталось только выжженная, гулкая пустота. Когда он наконец поднял голову, рассвет уже золотил верхушки деревьев. Он вытер лицо рукавом, спрятал оберег обратно в карман, ближе к сердцу, и встал. — Прости меня, мама, — тихо сказал он. — Я не послушал тебя тогда. Но я послушаю сейчас. Я буду жить. Я буду идти. И я вернусь. После этого откровения, после этой ночи слёз, Киран почувствовал странное облегчение. Словно часть груза, давившего на плечи, ушла вместе со слезами. Но другая часть, более тяжёлая, осталась — и она требовала выхода. Той ночью, когда они остановились на очередном привале, он впервые за долгое время достал свою «коллекцию». Конечно, никакой коллекции у него с собой не было. Но были подручные материалы — камни, корешки, обломки коры, пара перьев, которые он нашёл на тропе. Он сел на землю, разровнял ладонью небольшой участок и начал выкладывать узор. Это был не просто каприз, не просто чудачество. С каждым движением, с каждым камнем, положенным на своё место, хаос в его голове утихал. Мысли переставали метаться, как бешеные, боль отступала, мир вокруг обретал чёткие, ясные очертания. Он не знал, как это работает — просто знал, что работает. Это был его способ «заземлиться», восстановить равновесие, не дать магии и отчаянию сожрать его разум. Узор получился сложным, многослойным — спирали, расходящиеся от центра, переплетённые линии, символы, которые он придумывал сам, но которые, как ни странно, всегда ложились на свои места с пугающей точностью. Он сидел над ним, не замечая времени, погружённый в транс. И вдруг он почувствовал их. Воинов Хаки. Они были близко, очень близко — не больше чем в сотне метров. Он слышал их шаги, их дыхание, их тихие, гортанные голоса. Они шли прямо на него. Сердце Кирана пропустило удар, он уже готов был вскочить, схватить меч, бежать, но... Но они прошли мимо. Не заметили. Словно наткнулись на невидимую стену, обошли поляну стороной и двинулись дальше, вглубь леса. Киран сидел, не шевелясь, глядя на свой узор, и до него медленно доходило осознание: это сработало. Эта его странная, безумная, как считали многие, привычка — она сработала как защита. Узор, выложенный с такой тщательностью, с такой концентрацией, создал вокруг него поле, которое скрыло его от врагов, сделало невидимым для их острого, натренированного чутья. Когда шаги затихли вдали, он долго ещё сидел, глядя на своё творение. Потом медленно, почти благоговейно, провёл рукой по камням, разрушая узор. Магия ушла, развеялась, но в груди осталось тепло — не физическое, а какое-то другое, глубокое, идущее изнутри. — Спасибо, — прошептал он, сам не зная, кому благодарит — себя, судьбу или тот самый дар, который считал проклятием. Переправа через ледяную реку стала для него одним из самых страшных испытаний. Река, которую он встретил на пути, была неширокой, но бешеной — вода неслась с бешеной скоростью, разбиваясь о торчащие из воды валуны, и даже у края, где лёд уже схватил берега, слышался грозный гул потока. Киран долго искал место, где можно переправиться, но обрывистые берега не оставляли выбора — пришлось лезть в воду там, где река чуть расширялась и течение становилось не таким бешеным. Он снял с себя всё, что мог, оставив только меч за спиной и оберег на шее, привязал вещи покрепче к седлу и, закусив губу, шагнул в ледяную воду. Унам, доверяя ему безоговорочно, последовал за ним. Вода оказалась такой холодной, что у Кирана перехватило дыхание. Казалось, тысячи ледяных игл впились в тело сразу, пронзая кожу, мышцы, кости. Ноги мгновенно онемели, пальцы потеряли чувствительность, и он с ужасом понял, что не чувствует дна — река здесь была глубже, чем казалась. Пришлось плыть, держась за гриву унама, который мощными рывками продвигался вперёд, борясь с течением. Середина реки оказалась самым страшным местом. Вода здесь бурлила, захлёстывая лицо, норовя сорвать с седла, утащить в глубину. Унам несколько раз оступался, его копыта скользили по мокрым камням, и каждый раз Кирана окатывало ледяной волной, заставляя сердце замирать от ужаса. Он сжимал гриву изо всех сил, вкладывая в пальцы остатки магии, чтобы не разжать их даже тогда, когда они онемели окончательно. Им почти удалось. Берег был уже рядом, рукой подать, когда унам оступился особенно сильно и рухнул в воду, увлекая Кирана за собой. Они оба ушли под воду, в этот ледяной, бурлящий ад, и Киран на мгновение потерял ориентацию — где верх, где низ, где берег, где спасительная твердь. Вода залила рот, нос, уши, лёгкие горели огнём, требуя воздуха, а он барахтался вслепую, не понимая, куда плыть. Он вынырнул, хватая ртом воздух, и увидел рядом морду унама — животное тоже боролось, выбиваясь из сил, но упрямо плыло к берегу, подбадривая его своим присутствием. Киран ухватился за гриву, и они вместе, из последних сил, добрались до отмели, выползли на гальку и рухнули без сил, дрожа от холода и пережитого ужаса. Киран лежал на спине, глядя в серое небо, и чувствовал, как дрожь сотрясает его тело, как зубы выбивают мелкую дробь, как холод проникает в самую душу. Он попытался встать, чтобы развести костёр, но ноги не слушались. Тогда он, понимая, что это единственный шанс выжить, влил в себя остатки магии крови, заставляя её разогнаться по жилам, сжигая холод изнутри. Боль была адской. Казалось, его тело охватил огонь, но огонь этот был внутри, жег кости, мышцы, кровь. Он кричал, не в силах сдержаться, катался по гальке, а унам стоял рядом и смотрел на него с ужасом в своём единственном глазу. Но он выжил. Когда жар спал, оставив после себя только слабость и опустошение, он поднялся на ноги, наскоро развёл костёр и просидел у него до утра, глядя на огонь и думая о том, что каждый раз, когда он использует магию так, на пределе, он теряет часть себя. Ночью, когда они остановились на привал в небольшой пещере, Кирану приснился сон. Самый страшный из всех, что были до этого. Он стоял на поляне, залитой лунным светом, и перед ним стоял Дамиан. Живой, целый, невредимый, в своей любимой чёрной с алым куртке, с мечом на поясе. Он улыбался, как раньше — чуть насмешливо, но тепло. — Ну, здравствуй, брат, — сказал Дамиан. — Долго же ты добирался. — Дамиан... — Киран шагнул к нему, но остановился, не веря своим глазам. — Ты... ты жив? — Жив? — Дамиан усмехнулся. — Смотря что понимать под жизнью. Я там, откуда не возвращаются. Но я хотел тебя увидеть. Сказать тебе кое-что. — Что? — Киран подошёл ближе, вглядываясь в лицо брата. Оно было таким родным, таким любимым, что сердце сжималось от боли. — Ты молодец, — сказал Дамиан. — Ты сильнее, чем я думал. Ты справишься. Просто иди дальше, не останавливайся. И помни — я всегда рядом. Я буду тебя защищать. Всегда. Киран протянул руку, чтобы коснуться его, но рука прошла сквозь призрачную фигуру, и Дамиан начал таять, растворяться в воздухе. — Нет! — закричал Киран. — Не уходи! Не оставляй меня! Но сон уже рассеивался, и он проснулся в холодном поту, сжимая в кулаке пустоту. Он сел, тяжело дыша, и вдруг почувствовал что-то твёрдое под боком. Опустил руку и нащупал маленький металлический предмет. Пряжка. Поясная пряжка Дамиана — та самая, с изображением дракона, которую брат носил всегда. Киран замер, глядя на неё, и по спине побежали мурашки. Он не брал её с собой. Он точно помнил, что не брал. Она осталась там, в Кровавом Пике, на теле брата. Как она оказалась здесь? Он вертел пряжку в руках, пытаясь найти объяснение, но разум отказывался работать. Может быть, он подобрал её, не помня себя? Может быть, она зацепилась за его одежду во время той страшной ночи? Может быть... А может быть, сон был не просто сном. Может быть, Дамиан действительно приходил к нему. И эта пряжка — доказательство. Киран зажал её в кулаке и просидел до утра, глядя в темноту и пытаясь понять, сходит ли он с ума, или мир вокруг действительно стал другим. Узкое ущелье, в которое он вошёл на исходе третьего месяца пути, стало местом его первого настоящего, полноценного боя с преследователями. Он знал, что они близко — слишком близко, чтобы оторваться. Знал, что ущелье — ловушка, что здесь его настигнут. Но выбора не было — только через него лежал путь в Вальдору. Он шёл, ведя унама в поводу, и каждый мускул его тела был напряжён до предела. Магия крови, которую он научился использовать постоянно, как второе дыхание, подсказывала: они здесь. Ждут. Впереди, за поворотом. Он остановился, прислушался. Тишина. Слишком тихо для дикого места. Птицы молчат, ветер стих. Только сердце колотится где-то в горле. — Ну, давай, — прошептал он себе. — Ты готовился к этому. Он отпустил поводья, хлопнул унама по крупу, заставляя его отбежать назад, в безопасное место, и сам, выхватив меч, шагнул за поворот. Их было четверо. Четверо воинов Хаки в пятнистых плащах, с обнажёнными мечами, стояли поперёк ущелья, преграждая путь. Старший, тот самый, с седыми висками и холодными, как лёд, глазами, усмехнулся, увидев его. — Попался, принц. Дальше бежать некуда. Киран не ответил. Он просто шагнул вперёд. Всё, чему его учили, всё, что он пережил за эти месяцы, — всё слилось в один момент. Он не думал, не анализировал, он просто двигался, повинуясь инстинкту и магии, которая пела в его жилах. Первый воин бросился на него, и Киран встретил его ударом, от которого тот отлетел к стене. Второй зашёл слева, но Киран, не глядя, парировал его выпад и тут же контратаковал, заставляя отступить. Третий и четвёртый напали одновременно, и это было самое страшное — их мечи мелькали с двух сторон, и нужно было уворачиваться, блокировать, отвечать, не давая себя окружить. Он дрался, как зверь, используя всё, что попадалось под руку — камни, песок, неровности стен. Он чувствовал их кровь, пульсирующую в жилах, чувствовал их страх, их злость, их решимость. И он использовал это. Когда магия крови вырвалась наружу, превратив воздух вокруг него в багровый туман, воины на миг растерялись — и этого мига ему хватило. Удар, ещё удар, хруст ломающихся костей, хрип, предсмертный вой — и всё кончилось. Четверо тел лежали на камнях, заливая их кровью, а Киран стоял над ними, тяжело дыша, весь в крови — своей и чужой. Его левый бок горел огнём — один из воинов всё-таки достал его, оставив глубокую рану. Из неё хлестала кровь, заливая штаны, сапоги, землю под ногами. Он упал на колени, чувствуя, как силы покидают его. Руки дрожали, в глазах темнело. Он разорвал рубаху, вырвал кусок ткани и, закусив губу от боли, начал перевязывать рану. Руки двигались сами, привычно, словно делали это всю жизнь. Он перетянул бок так туго, как мог, чтобы остановить кровь, и, опираясь на меч, поднялся. Воины Хаки были мертвы. А он — жив. Он победил. Впервые в честном бою, один против четверых. Он стоял посреди ущелья, глядя на тела, и чувствовал не гордость, не радость, а только странное, пустое удовлетворение. Ещё одна черта пройдена. Ещё один шаг к цели. Унам, почуявший запах крови, подошёл и ткнулся мордой в его плечо. Киран обнял его за шею, прижимаясь к тёплому, живому телу, и прошептал: — Мы идём дальше. Переход через ледник, который открылся перед ним после ущелья, стал испытанием, едва не стоившим ему жизни. Это было белое безмолвие — бескрайнее море льда и снега, уходящее к горизонту, с торчащими кое-где чёрными скалами и глубокими, коварными трещинами, скрытыми под тонким слоем снега. Ветер здесь дул постоянно, пронизывающий, ледяной, сбивающий с ног. Киран шёл, ведя унама в поводу, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Ноги вязли в снегу, лёд под ним предательски скользил, и несколько раз он падал, больно ударяясь коленями и локтями. Холод был таким, что воздух, казалось, замерзал в лёгких, и каждое дыхание превращалось в пытку. Губы потрескались и кровоточили, кожа на лице обветрилась и шелушилась, пальцы на руках и ногах немели, несмотря на то, что он обматывал их всеми тряпками, которые смог найти. Унаму приходилось ещё тяжелее. Его копыта, не приспособленные для ходьбы по льду, скользили, и он то и дело оступался. Киран заметил, что на копытах начали появляться трещины — маленькие, едва заметные, но с каждым днём они становились всё глубже. Животное страдало, но шло, доверяя ему, не пытаясь остановиться или повернуть назад. На четвёртый день перехода Киран понял, что они могут не выжить. Холод стал невыносимым, даже магия крови, которую он использовал для обогрева, перестала помогать — каждый раз, когда он вливал в себя силу, чтобы согреться, он чувствовал, как она истощается, как тает его резерв, и вместе с ним тает надежда. Нужно было что-то делать. Он остановился, достал меч и начал отрезать куски от своего плаща — единственного, что у него оставалось. Плащ был драный, грязный, но всё ещё тёплый. Он разорвал его на длинные полосы и, заставив унама лечь, начал обматывать его ноги этими тряпками, стараясь закрепить их как можно крепче. Животное сначала брыкалось, не понимая, что он делает, но потом замерло, словно почувствовав, что это необходимо. — Потерпи, друг, — бормотал Киран, завязывая узлы закоченевшими пальцами. — Ещё немного. Мы справимся. Когда работа была закончена, он посмотрел на свои руки — пальцы были белыми, почти негнущимися. Он сунул их под мышки, пытаясь согреть, и вдруг понял, что сам стоит на льду босиком — сапоги давно промокли насквозь и превратились в ледяные колодки, от которых было больше вреда, чем пользы. Он сел на снег, стянул сапоги, размотал мокрые, заледеневшие тряпки с ног и посмотрел на ступни. Они были синими, почти чёрными. Обморожение. Тяжёлое. Если он сейчас же не согреет их, он их потеряет. И снова магия крови пришла на помощь. Он влил в ноги остатки силы, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, разогревая замерзшие ткани. Боль была адской — казалось, тысячи игл вонзились в ступни, разрывая их изнутри. Он кричал, но не останавливался, пока кожа не начала розоветь, возвращаясь к жизни. Потом он разорвал остатки плаща, обмотал ноги сухими тряпками, натянул сапоги обратно и пошёл дальше. На пятый день они провалились в трещину. Это случилось мгновенно — только что под ногами был относительно твёрдый снег, и вдруг он провалился, и ледяная стена понеслась вверх, а он летел вниз, в холодную, чёрную бездну. Унам закричал, но тоже провалился, и они оба повисли над пропастью, удерживаемые только тем, что поводья, которыми Киран был привязан к седлу, натянулись и не дали ему упасть до конца. Киран висел, глядя вниз, в бесконечную черноту, и понимал, что если он сорвётся, то погибнет. Унам бился наверху, его копыта скребли по льду, но он не мог выбраться — край трещины был слишком скользким. И тогда Киран сделал последнее, что мог. Он вцепился в поводья одной рукой, а другой — в стену трещины, и влил в ладонь всю магию, что у него оставалась. Кровь выступила на коже и мгновенно замёрзла, приклеив его руку ко льду. Он зашипел от боли, но не отпустил. Потом — вторая рука. И так, перебирая руками, вмораживая себя в лёд, миллиметр за миллиметром, он начал карабкаться вверх. Это заняло вечность. Каждое движение отзывалось адской болью, каждый раз, когда он отрывал руку от льда, кожа сдиралась, оставляя кровавые следы. Но он лез. Потому что не мог не лезть. Потому что там, наверху, его ждал унам. Потому что он должен был жить. Когда он наконец выбрался на поверхность и рухнул на снег, силы покинули его окончательно. Он лежал, глядя в серое небо, и не мог пошевелиться. Унам подошёл и лизнул его в лицо — шершавым, тёплым языком. Киран улыбнулся — впервые за долгое время — и потерял сознание. Он очнулся через несколько часов, всё там же, на льду. Унам стоял над ним, закрывая своим телом от ветра. Киран с трудом поднялся, чувствуя, как всё тело ломит, как садят содранные ладони, как ноют обмороженные ступни. Но он был жив. И унам был жив. А значит, нужно было идти дальше. Они шли ещё три дня, пока ледник не кончился и под ногами снова не появилась твёрдая, каменистая почва. Киран упал на колени и поцеловал эту землю — холодную, мёрзлую, но твёрдую, настоящую, сулящую жизнь. — Мы сделали это, — прошептал он, глядя на унама. — Мы прошли. Унам всхрапнул, словно соглашаясь, и ткнулся мордой в его плечо. В том лесу, куда они вышли после ледника, Кирана встретил медведь. Это был не просто медведь — это был шатун, огромный, под два с половиной метра в холке, с взлохмаченной, свалявшейся шерстью и маленькими, злыми глазками, в которых горел голодный, безумный огонь. Он вышел из-за скалы, преградив путь, и замер, глядя на Кирана. Киран замер тоже. Он знал, что убегать нельзя — медведь догонит. Знал, что спрятаться негде — лес вокруг был редким, и зверь видел его прекрасно. Оставалось только одно — драться. Он сполз с унама, хлопнул его по крупу, заставляя отойти подальше, и выхватил меч. Медведь, увидев это, взревел и бросился в атаку. Бой был страшным. Медведь был быстр, силён и неуязвим — его толстая шкура не пробивалась обычным мечом, а когти, размером с кинжал, могли распороть человека одним ударом. Киран уворачивался, отскакивал, наносил удары, но они лишь злили зверя, оставляя на его шкуре неглубокие царапины. В какой-то момент медведь всё-таки достал его — лапа ударила по плечу, и Киран отлетел к дереву, чувствуя, как рвётся кожа, как льётся кровь. Он упал, но тут же вскочил, понимая, что если он сейчас не поднимется, то умрёт. И тогда он перестал быть человеком. Он позволил магии крови захватить контроль полностью, без остатка. Мир вокруг окрасился в алый цвет, время замедлилось, и он почувствовал кровь зверя — густую, горячую, пульсирующую в его жилах. Он потянулся к ней, влил в неё свою силу, свою волю, свою ярость — и заставил её кипеть. Медведь взревел, но это был уже не боевой клич, а крик агонии. Он рухнул на землю, суча лапами, из его пасти хлынула кровь, смешанная с пеной, и через несколько секунд он затих. Киран стоял над ним, тяжело дыша, весь в крови — своей и звериной. Его лицо, искажённое гримасой напряжения, медленно расслаблялось, и на нём появилось нечто, похожее на улыбку. Он победил. Он чувствовал себя хищником, стоящим над поверженным врагом, и это чувство было сладким, пьянящим, опасным. Он опустился на колени рядом с тушей, положил руку на ещё тёплую шкуру и прошептал: — Прости. Но так надо. Он стоял на краю пропасти. Внизу, в бесконечной глубине, клубился туман, и ветер выл, разнося его крики в никуда. Киран смотрел вниз, и мысли в его голове текли медленно, как холодный мёд. Зачем? Зачем он всё это делает? Зачем бежит, убивает, мучается, если в конце его ждёт только пустота? Семья мертва, клан уничтожен, друзей нет, будущего нет. Он один в целом мире, и этот мир враждебен к нему. Что толку в его клятве, если он даже не знает, сможет ли её выполнить? Он сделал шаг вперёд. Камень под ногой дрогнул, посыпался вниз, и Киран смотрел, как он летит, пока не скрылся в тумане. Ещё шаг — и он полетит за ним. И всё кончится. Боль, страх, одиночество — всё исчезнет. Он поднял ногу, готовый сделать этот последний шаг, когда вдруг услышал крик. Пронзительный, отчаянный, полный ужаса. Это кричал унам. Его верный зверь, оставшийся далеко внизу, у подножия скалы, почуял опасность и звал его, молил не уходить. Киран замер. Крик унама эхом разносился по горам, бился о скалы, возвращался к нему, и в этом крике было что-то такое, что пробило броню отчаяния, в которую Киран заковал себя. Это был не просто животный страх — это был голос существа, которое делило с ним каждый миг этого безумного бегства, которое вытаскивало его из трясины, согревало своим телом в ледяные ночи, смотрело на него своим единственным, мутным, но таким преданным глазом. Унам не просто звал его — он требовал, чтобы Киран жил. Потому что если Киран умрёт, то умрёт и часть его самого, та часть, которая ещё не очерствела, не превратилась в камень. Киран опустил ногу. Медленно, словно во сне, он отступил от края пропасти на шаг, потом на другой. Ветер хлестал по лицу, сбивал с ног, но он стоял, вцепившись руками в выступ скалы, и смотрел вниз, где, как ему казалось, видел крошечную фигурку своего верного зверя. И вдруг всё накопившееся — вся боль, всё отчаяние, вся безнадёжность — выплеснулось наружу. Он упал на колени прямо на острые камни и зарыдал. Не тихо, сдерживаясь, как тогда, у костра, а в голос, навзрыд, сотрясаясь всем телом, раздирая горло криками, которые ветер уносил в бездну. Он рыдал оттого, что даже смерть, такой лёгкий, такой желанный выход, оказалась для него закрыта. Потому что он не имел права умереть. Потому что он поклялся. Потому что там, внизу, его ждал унам, который верил в него. Потому что, если он сейчас шагнёт в пропасть, всё, что сделали для него отец, мать, Дамиан, Лилиана, Корбин, — всё окажется напрасным. Их смерть станет просто смертью, а не жертвой. Он не знал, сколько просидел так, на коленях, на краю бездны. Может быть, час. Может быть, несколько. Но когда слёзы кончились и в душе осталась только выжженная, гулкая пустота, он поднялся. Поднялся и, не оглядываясь, пошёл вниз, туда, где его ждал унам. Спуск был страшным — руки срывались с мокрых от слёз камней, ноги скользили, но он шёл. Он должен был дойти. И он дошёл. Унам встретил его у подножия скалы, дрожащий, взмыленный, с безумными от страха глазами. Увидев Кирана, он рванул к нему, ткнулся мордой в грудь и замер, мелко дрожа всем телом. Киран обнял его за шею, прижался к тёплой, пахнущей потом и страхом шерсти и прошептал: — Прости меня, друг. Прости. Я больше никогда... никогда. Они простояли так долго, прижавшись друг к другу, два израненных, измученных существа, которым не на кого было надеяться, кроме друг друга. А потом Киран отстранился, вытер лицо рукавом, влез в седло и тихо сказал: — Вперёд. Нам ещё идти. Он никогда не рассказывал никому о том, что случилось с ним в детстве. Это было его личное, постыдное, страшное воспоминание, которое он закопал глубоко внутри, как закапывал свои коллекции в саду. Но теперь, когда он сидел у котера, перевязывая очередную рану, оно всплыло само, вырвавшись из тёмных глубин памяти с такой силой, что на миг перед глазами поплыло. Ему было десять лет. Учебный бой, обычная тренировка, каких было сотни. Его спарринг-партнёром был мальчик из знатной семьи вассалов Кармин — рыжеватый, веснушчатый, вечно улыбающийся, на год старше Кирана. Они фехтовали деревянными мечами, как учили, и всё шло как обычно — удар, блок, контрудар, отскок. Но в какой-то момент Киран, увлёкшись, потерял контроль над магией. Он даже не понял, что случилось. Просто в один миг мир вокруг стал алым, а в следующий — его деревянный меч, усиленный выплеснувшейся силой, пробил защиту противника и вошёл тому прямо в горло. Настоящим мечом. Который каким-то образом оказался у него в руках вместо деревянного. Мальчик упал, зажимая руками рану, из которой хлестала кровь. Киран стоял над ним, не в силах пошевелиться, глядя, как жизнь уходит из его глаз. Веснушчатое лицо, ещё миг назад улыбавшееся, застыло в гримасе ужаса и боли. Что было потом, он помнил урывками. Крики, суета, чьи-то руки, оттаскивающие его от тела. Разъярённые родственники погибшего, требующие крови. И отец, Кассиан Кармин, заслонивший его собой. Император Крови стоял перед толпой разъярённых вассалов, и в его голосе звучала такая сталь, что они отступили. — Это был несчастный случай, — сказал он. — Мой сын не убийца. И если кто-то из вас посмеет тронуть его, я лично прослежу, чтобы ваш род был стёрт с лица земли. Потом, ночью, когда всё утихло, отец пришёл к нему в комнату. Киран сидел на кровати, сжавшись в комок, и смотрел в стену. Кассиан сел рядом, положил тяжёлую руку ему на плечо. — Ты не виноват, — тихо сказал он. — Это магия. Она сильнее тебя пока. Но ты должен научиться её контролировать. Иначе такие вещи будут случаться снова и снова. — Я не хочу такой магии, — прошептал Киран. — Она злая. — Она не злая, — Кассиан покачал головой. — Она просто сила. А сила, Киран, всегда требует ответственности. Тот, кто ею владеет, должен быть готов к последствиям. Ты убил человека. Это страшно. Но ты должен жить с этим. И помнить. Помнить, чтобы никогда больше не допустить такого. Киран помнил. Помнил каждый день. И сейчас, сидя у костра и глядя на свои руки, сжимающие окровавленный меч, он думал о том, что отец был прав. Сила требует ответственности. И он, Киран Кармин, готов нести эту ответственность. Готов помнить каждого, кого убил. Готов жить с этим грузом. Потому что иначе его магия сожрёт его самого. В том лесу, где они остановились на очередной привал, Киран встретил отшельника. Это была странная встреча — настолько странная, что он потом долго сомневался, было ли это на самом деле или очередная галлюцинация, рождённая усталостью и голодом. Он шёл по тропе, ведя унама в поводу, и вдруг заметил в стороне, среди густых зарослей, тонкую струйку дыма. Осторожность требовала обойти это место стороной, но любопытство и надежда на тёплую пищу пересилили. Он свернул с тропы и через несколько минут вышел к землянке — старой, полуразвалившейся, вросшей в землю по самую крышу. У входа, на пеньке, сидел старик. Он был настолько стар, что возраст его невозможно было определить — может быть, сто лет, может быть, двести. Длинные седые волосы, спутанные и грязные, падали на плечи, борода закрывала пол-лица, а глаза... глаза были странными — мутными, белесыми, словно он давно ослеп. Но когда Киран подошёл ближе, старик повернул голову и посмотрел прямо на него. Посмотрел так, что у Кирана мурашки побежали по коже. — А, — проскрипел старик голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Пришёл. Я ждал. — Вы меня ждали? — Киран остановился, не решаясь подойти ближе. — Вы знаете, кто я? — Знаю, — старик кивнул. — Ты — кровавый принц. Последний из Багрового Рассвета. Тот, чья тень упадёт на мир и расколет его надвое. Киран вздрогнул. Эти слова, сказанные таким спокойным, равнодушным тоном, ударили сильнее любого пророчества. — Вы... вы кто? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается холодный страх. — Я никто, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Я просто тот, кто видел слишком много. Тот, кто помнит то, что другие забыли. Садись, кровавый принц. Поешь. Поговорим. Киран колебался, но голод и усталость взяли своё. Он привязал унама к дереву, сел напротив старика и взял протянутую миску с какой-то похлёбкой — горячей, пахнущей травами, невероятно вкусной после месяцев скудной пищи. — Ты идёшь в Вальдору, — продолжал старик, не спрашивая, а утверждая. — Думаешь спрятаться, затеряться, выжить. Но ты не понимаешь главного. — Чего? — спросил Киран, жуя. — Ты не сможешь спрятаться, — старик покачал головой. — Твоя кровь, твоя магия — они будут звать тебя. Звать туда, где ты нужен. Ты думаешь, что бежишь от судьбы, но на самом деле ты бежишь к ней. И она ждёт тебя там, в этом городе из дыма и стали. — Я не верю в судьбу, — буркнул Киран. — Я верю только в свой меч и свою клятву. — Глупый мальчик, — старик усмехнулся. — Меч сломается, клятва забудется. А кровь останется. Кровь Кармин — это не просто сила, это проклятие. И ты понесёшь его до конца. Вопрос только в том, что ты выберешь: стать орудием судьбы или её хозяином. Киран молчал, доедая похлёбку. Слова старика запали в душу, но он гнал их прочь, не желая верить в какие-то пророчества. Он сам кузнец своей судьбы. Он сам решит, как ему жить и зачем умирать. — Ты принесёшь миру либо великое благо, либо великое разрушение, — добавил старик, словно читая его мысли. — Середины не дано. Такова цена крови Кармин. — Откуда вы всё это знаете? — спросил Киран, поднимая глаза. Но старик уже не смотрел на него. Он сидел, уставившись в пустоту мутными глазами, и губы его беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым. Киран посидел ещё немного, потом встал, положил пустую миску на пенёк и пошёл к унаму. — Спасибо за еду, — сказал он, оборачиваясь. — И за... предупреждение. Старик не ответил. Он только кивнул, не поворачивая головы. Утром, когда Киран проснулся, землянки не было. Никаких следов — ни пепелища, ни развалин, ни даже примятой травы. Только лес, только унам, жующий мох рядом, и тишина, звенящая в ушах. Киран долго стоял на том месте, где, как ему казалось, вчера сидел старик, и пытался понять, было ли это на самом деле. Но ответа не было. И только в кармане куртки, рядом с материнским оберегом, лежал маленький сухой корешок — единственное, что он взял с собой из той странной, призрачной трапезы. Болезнь пришла неожиданно, как удар в спину, через несколько дней после переправы через ледяную реку. Киран почувствовал её сначала как лёгкую слабость, потом как озноб, потом как жар, разливающийся по телу, сжигающий его изнутри. К вечеру он уже не мог идти — ноги подкашивались, перед глазами плыло, а мысли путались, превращаясь в бессвязный бред. Он рухнул на землю прямо посреди леса, не в силах даже развести костёр. Унам, почуяв неладное, лёг рядом, прижавшись к нему своим огромным, тёплым телом, и так они и лежали — человек и зверь, два израненных существа, борющихся за жизнь в холодной, враждебной ночи. Жар нарастал. Киран метался в бреду, и перед ним проходили вереницы призраков. Вот отец, Кассиан, стоит на ступенях тронного зала, весь в крови, и смотрит на него с укором. «Ты убежал, — говорит он. — Ты бросил нас». Вот мать, Серафина, протягивает к нему руки, и её пальцы, такие тёплые, такие нежные, вдруг превращаются в кости. «Иди к нам, — шепчет она. — Здесь хорошо. Здесь нет боли». Вот Лилиана, смеющаяся, бежит по полю, но вдруг спотыкается и падает, и когда поднимает голову, её лицо — это лицо мертвеца, с пустыми глазницами и чёрным провалом рта. «Почему ты не спас меня?» — кричит она, и голос её разрывает тишину. Киран метался, кричал, звал их по именам, но они не слушали, они только смотрели на него с той стороны, откуда нет возврата, и манили, манили к себе. И в какой-то момент он почти поверил, что это и есть выход. Что нужно просто перестать бороться, закрыть глаза и пойти за ними. Но когда он уже был готов сдаться, когда жар достиг такого предела, что тело перестало чувствовать боль, а разум — различать явь и сон, он вдруг услышал голос. Не призрачный, не потусторонний — живой, настоящий, полный тревоги. Это был голос унама. Зверь, чувствуя, что хозяин уходит, закричал — пронзительно, отчаянно, вкладывая в этот крик всю свою боль, всю свою преданность, всю свою любовь. Этот крик пробил пелену бреда. Киран открыл глаза и увидел над собой морду унама, его единственный глаз, полный ужаса и мольбы. Зверь лизал его лицо, тыкался носом в шею, звал, требовал, чтобы он жил. И Киран понял, что выхода нет. Он должен выжить. Ради унама. Ради клятвы. Ради того, чтобы его семья не умерла зря. Он собрал последние силы — те крохи магии, что ещё теплились в его истощённом теле — и направил их внутрь, в самую сердцевину болезни. Он заставил свою кровь гореть, жечь, выжигать заразу изнутри. Боль была нечеловеческой — казалось, каждая клетка его тела кричит, разрывается, превращается в пепел. Но он не останавливался. Он жег себя до тех пор, пока жар не спал, пока дыхание не выровнялось, пока перед глазами не перестало плыть. А потом он потерял сознание. Очнулся через сутки, а может, и больше. Унам лежал рядом, всё так же прижимаясь к нему своим телом, и тихо поскуливал во сне. Киран попытался пошевелиться и понял, что жив. Жив, хотя сил почти не осталось. Но самое главное — он чувствовал, что внутри него что-то изменилось. Магия, та самая, которую он так боялся и так старательно контролировал, стала другой. Более послушной? Нет, не то. Более... своей. Словно болезнь сожгла какие-то барьеры, и теперь она текла по жилам свободно, но не разрушительно, а как-то иначе. Он сел, опираясь на дрожащие руки, и посмотрел на свои пальцы. Они были бледными, исхудавшими, но на них не было следов обморожения или ран. Кожа была чистой, даже слишком чистой, словно обновлённой. И в глазах, когда он взглянул в лужицу воды рядом, горел тот самый «безумный» блеск, о котором когда-то говорил его инструктор по фехтованию. Блеск, который пугал окружающих, но который теперь был его неотъемлемой частью. — Я справился, — прошептал он, глядя на своё отражение. — Я справился. Сны о Дамиане продолжались. Они приходили каждую ночь, иногда по нескольку раз, и с каждым разом становились всё более реальными, всё более пугающими. Дамиан появлялся перед ним то на поляне, залитой лунным светом, то на берегу ручья, то прямо посреди леса, и они разговаривали. В первых снах Дамиан был таким, каким Киран его запомнил — живым, тёплым, улыбающимся. Он не укорял, не жалел, а просто говорил с ним, как раньше, когда они были детьми и секретничали по ночам в своей комнате. Он рассказывал о том, что там, «по ту сторону», тоже есть жизнь — странная, призрачная, но жизнь. Что они с отцом, матерью, Лилианой и Корбиным теперь вместе и наблюдают за ним. — Ты молодец, — говорил Дамиан. — Ты сильный. Ты справишься. Просто иди дальше. Но со временем сны стали меняться. Дамиан начал появляться иначе — его лицо бледнело, на коже проступали тёмные пятна, глаза тускнели, а голос становился всё более глухим, замогильным. Он переставал улыбаться, переставал подбадривать. Он просто смотрел на Кирана с какой-то странной, тоскливой печалью и молчал. — Что с тобой? — спрашивал Киран. — Почему ты изменился? — Я не меняюсь, — отвечал Дамиан. — Это ты меняешься. Ты всё дальше от жизни и всё ближе к нам. Скоро ты придёшь к нам, Киран. И мы будем вместе. — Нет! — кричал Киран. — Я не хочу умирать! Я должен жить! — Ты уже почти мёртв, — шептал Дамиан, и его голос звучал, как шорох сухих листьев. — Посмотри на себя. Ты убиваешь, ты жжёшь свою кровь, ты теряешь человеческое лицо. Скоро ты станешь одним из нас. И тогда мы встретимся. Киран просыпался в холодном поту, сжимая в руке пряжку Дамиана — ту самую, что появилась неизвестно откуда. И с каждым разом ему всё труднее было убедить себя, что это просто сны, что Дамиан не приходил к нему на самом деле. Однажды, проснувшись после особенно страшного сна, он обнаружил, что рядом с его спальным местом, на камне, лежит маленький предмет. Пуговица. Медная, с выгравированным гербом Кармин — такими пуговицами застёгивался парадный мундир Дамиана. Киран замер, глядя на неё, и по спине побежали ледяные мурашки. Этой пуговицы здесь не было, когда он ложился спать. Он точно знал. Он обыскал всё вокруг, прежде чем устроиться на ночлег. Он взял пуговицу в руку, сжал в кулаке и прошептал в темноту: — Ты здесь? Ты правда здесь, Дамиан? Ответа не было. Только ветер шумел в кронах деревьев, да где-то далеко ухал филин. Но Киран знал — брат рядом. И от этого знания становилось одновременно и легче, и страшнее. --- Схватка с отрядом Хаки в ущелье стала для него переломным моментом. Не потому, что он победил — он уже побеждал и до этого. А потому, что впервые в бою он не просто выжил, а насладился им. Их было пятеро. Пятеро опытных, закалённых воинов, которые настигли его в узком каньоне, где негде было спрятаться и некуда бежать. Они вышли из-за поворота и встали стеной, перегородив путь. Старший, седоусый, с холодными, как лёд, глазами, усмехнулся, увидев его. — Добегался, принц, — сказал он, поигрывая мечом. — Дальше пути нет. Сдавайся — может, умрёшь быстро. Киран не ответил. Он просто слез с унама, хлопнул его по крупу, заставляя отойти в сторону, и выхватил меч. Всё внутри него пело — не страхом, не отчаянием, а предвкушением. Он чувствовал их кровь, пульсирующую в жилах, чувствовал их намерения, их слабости, их страхи. И это знание опьяняло. Первый бросился на него — Киран уклонился, пропустил удар мимо себя и тут же ответил, вонзив клинок под рёбра. Воин захрипел, выронил меч и осел на камни. Киран выдернул меч, даже не взглянув на упавшего, и сразу же переключился на следующего. Бой был жестоким и быстрым. Киран двигался, как в танце, уворачиваясь, нанося удары, используя каждый камень, каждую неровность стены как укрытие или оружие. Магия крови бурлила в нём, разгоняя кровь, ускоряя реакции, делая его быстрее, сильнее, опаснее. Он чувствовал, как враги слабеют с каждым его ударом, как их сила перетекает в него, питая его собственную ярость. Когда упал четвёртый, последний, седоусый старший, вдруг замер, глядя на него с ужасом в глазах. Впервые за всё время охоты этот человек, видавший виды воин, испугался. — Ты... ты не человек, — прошептал он, пятясь. — Ты демон. — Я — Кармин, — ответил Киран, и в его голосе не было ни жалости, ни торжества — только холодная, спокойная констатация факта. Он шагнул вперёд, и старший, не выдержав, бросился на него с отчаянием загнанного зверя. Киран встретил его ударом, от которого тот отлетел к стене, и прежде чем он успел подняться, нанёс последний, смертельный удар. Когда всё кончилось, он стоял посреди ущелья, среди пяти тел, и тяжело дышал. Весь в крови — своей и чужой, с новой раной на плече, с рассечённой бровью, заливающей глаз. Но он стоял. И он улыбался. Улыбался не от радости, не от облегчения. Это была улыбка хищника, дорвавшегося до добычи. Улыбка человека, который только что перешагнул ещё одну черту и понял, что на той стороне ему нравится. Он опустился на колени рядом с одним из убитых, сорвал с него плащ и начал перевязывать раны. Руки двигались привычно, но мысли были далеко. Он думал о том, что в нём что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Он больше не чувствовал ничего, убивая. Ни сожаления, ни угрызений совести, ни даже особой радости. Только холодное, спокойное удовлетворение от хорошо выполненной работы. «Может быть, так и должно быть, — подумал он, затягивая узел. — Может быть, это и есть цена выживания. Стать тем, кого боишься». В лесу, куда они вышли через несколько дней после ущелья, Киран наткнулся на семью беженцев. Это были простые крестьяне — мужик лет сорока, его жена и двое детей, мальчик и девочка, примерно того же возраста, что были Корбин и Лилиана. Они сидели у костра, жалкие, оборванные, испуганные, и при виде Кирана вскочили, готовые бежать или защищаться. — Не бойтесь, — сказал Киран, поднимая руки. — Я не враг. Можно погреться? Мужик поколебался, но кивнул. Киран присел у костра, протянул руки к огню, и впервые за долгое время почувствовал себя почти человеком. Женщина, поглядывая на него с опаской, протянула миску с похлёбкой — жидкой, пустой, но горячей. Киран взял, поблагодарил и начал есть, стараясь не смотреть на детей. Но он смотрел. Не мог не смотреть. Мальчик, лет девяти, с тёмными вихрами и огромными глазами, так напоминал Корбина, что сердце сжималось. А девочка, чуть старше, с рыжими кудряшками, — вылитая Лилиана в детстве. Они сидели рядом с матерью, жались к ней, и в их глазах читался тот же страх, что был в глазах его брата и сестры в последнюю ночь. — Куда идёте? — спросил Киран, чтобы хоть чем-то занять мысли. — В Вальдору, — ответил мужик, косясь на меч Кирана. — Говорят, там можно работу найти. У нас война, землю сожгли, скотину увели... Нечего есть. — Война, — эхом отозвался Киран. Он знал, что это за война. Это кланы рвут друг друга на части, делят власть, а страдают такие вот простые люди. Ночь прошла спокойно. Киран не спал — лежал с закрытыми глазами, но магия держала его в полубодрствовании. И хорошо, что держала. Около полуночи он услышал шорох и, приоткрыв глаз, увидел, что мужик стоит над ним с топором в руках. В его глазах, освещённых тлеющими углями костра, читалась борьба — жадность боролась со страхом. Киран не шевелился. Он смотрел на этого человека, на его топор, на его дрожащие руки, и внутри него не было ни злости, ни обиды. Только усталое понимание. Этот мужик не враг. Он просто хочет выжить, накормить семью. А у Кирана есть меч, который можно продать, и унам, за которого дадут хорошую цену. Мужик постоял ещё немного, потом опустил топор и отошёл. Киран закрыл глаза и сделал вид, что спит. Утром, когда семья проснулась, его уже не было. Он ушёл на рассвете, не прощаясь, оставив у костра половину своего скудного запаса сушёного мяса — последнее, что у него было. «Пусть живут», — думал он, уходя всё дальше в лес. — «Они не виноваты, что мир такой». Усталость и голод сделали своё дело — он перестал понимать, сколько прошло времени. Дни слились в одну бесконечную череду переходов, схваток, коротких привалов и снов, полных призраков. Он пытался вести счёт, делая зарубки на рукояти меча, но потом сбивался, потому что в беспамятстве пропускал дни, а просыпаясь, не мог вспомнить, была ли вчера зарубка или нет. Однажды, остановившись на привал, он посмотрел на рукоять и насчитал сорок пять зарубок. Сорок пять дней. Но по его ощущениям не прошло и двадцати. Он замер, глядя на эти цифры, и вдруг паника холодной волной захлестнула сознание. Неужели он сошёл с ума? Неужели магия крови настолько исказила его восприятие времени, что он живёт в каком-то другом измерении? Или, может быть, он уже умер, и всё это — просто долгий, мучительный сон перед небытием? Он вцепился в рукоять меча, пытаясь успокоиться, но паника не проходила. Он начал считать дни заново, вспоминая каждую стоянку, каждую схватку, каждый сон. Но память проваливалась, оставляя чёрные дыры, в которых ничего не было. Унам, почуяв его состояние, подошёл и ткнулся мордой в плечо. Киран обнял его за шею, прижался к тёплой, живой шерсти, и паника понемногу отступила. — Всё хорошо, — прошептал он. — Всё хорошо. Я просто... я просто устал. Мы идём дальше. Считай, что мы идём дальше. Он больше не пытался считать дни. Он просто шёл, доверяясь инстинкту, который вёл его вперёд, к цели, которую он почти перестал различать. Ритуал крови, которому его когда-то учила мать, пришёл в голову неожиданно, когда он сидел у костра и перебирал свои скудные пожитки. Мать. Серафина. Она не была Кармин по рождению, но когда вышла замуж за отца, изучила все тонкости их магии. И однажды, когда Кирану было лет двенадцать, она показала ему странный обряд. — Это на всякий случай, — сказала она тогда, глядя ему в глаза с той особенной серьёзностью, которая бывает у матерей, когда они говорят о самом важном. — Если когда-нибудь ты окажешься один, если тебе будет не на кого положиться, ты можешь создать «ключ». Кусочек себя, который останется в этом мире, даже если ты уйдёшь. — Зачем? — спросил он тогда, не понимая. — Чтобы тебя нашли, — ответила она. — Чтобы ты сам мог вернуться. Чтобы нить не оборвалась. Теперь, сидя у костра, он понял, что пришло время. Он достал маленький камень, гладкий, отполированный водой, который нёс с собой уже несколько дней сам не зная зачем. Достал кинжал и, не колеблясь, полоснул по ладони. Кровь хлынула, горячая, густая, пахнущая железом. Он зажал камень в кулаке, сжимая его так сильно, что кости затрещали, и начал шептать слова, которым научила его мать. Старые слова, на древнем языке, которого он почти не понимал, но которые, как ни странно, сами срывались с губ. Кровь впитывалась в камень, и камень начал меняться. Сначала он просто потемнел, потом на его поверхности проступили тонкие, алые прожилки, похожие на вены. Потом он засветился — слабо, едва заметно, но засветился, пульсируя в такт сердцу Кирана. Боль была страшной. Не физическая — та была привычной, — а какая-то другая, глубинная. Казалось, вместе с кровью из него уходит часть души, часть жизни, часть того, что делало его человеком. Но он не останавливался. Он вливал в камень всё — свою боль, свою ярость, свою надежду, свою клятву. Когда всё кончилось, он разжал кулак. Камень лежал на ладони — тёмно-алый, с пульсирующими прожилками, тёплый, как живое существо. Киран смотрел на него и чувствовал странную связь, словно этот кусочек камня был частью его самого, его продолжением, его якорем в этом мире. Он завернул камень в кусок ткани, вырытый из старой рубахи, и закопал под большим камнем, запомнив место. Если он погибнет, если его убьют, если он сгинет в безвестности, этот камень останется. И, может быть, когда-нибудь кто-то найдёт его. Или он сам найдёт, если сумеет вернуться. Ритуал почти убил его. Он еле дополз до унама, рухнул рядом и провалился в сон без сновидений. Но когда проснулся утром, он чувствовал себя... целостнее. Словно часть его, ушедшая в камень, вернулась, но оставила там след, который теперь тянулся к нему неразрывной нитью. — Я вернусь, — прошептал он, глядя на место, где закопал камень. — Я обязательно вернусь. Первое воспоминание о Дамиане пришло к нему не как сон, не как галлюцинация, а как что-то настоящее, живое, происходящее прямо сейчас. Он сидел у костра, и вдруг перед его мысленным взором возникла картина — такая яркая, такая отчётливая, словно это случилось только что. Ему было несколько месяцев. Он лежал в колыбели, маленький, беспомощный, и смотрел в потолок. И вдруг над ним нависло лицо — детское, лет четырёх, с огромными алыми глазами и серьёзным, почти взрослым выражением. Это был Дамиан. Он заглянул в колыбель, посмотрел на брата и сказал тихо, но твёрдо: — Я буду тебя защищать. Всегда. Киран не мог этого помнить. Это было невозможно. Ему было несколько месяцев, он не мог запомнить ни лица, ни слов. Но он помнил. Помнил этот момент так ясно, как будто это случилось вчера. Помнил свет, падающий из окна, помнил запах — молока и трав, которыми мать окуривала детскую, помнил тепло маленькой руки, коснувшейся его щеки. Слёзы потекли по щекам, но он не вытирал их. Он сидел и смотрел в огонь, и перед глазами стояло лицо брата — того самого брата, который сдержал слово, данное четыре года от роду. Который защищал его всю жизнь. Который погиб, прикрывая его бегство. — Я не подведу тебя, Дамиан, — прошептал Киран. — Я сделаю всё, что ты сказал. Я верну наш клан. Я отомщу за всех. Я сделаю так, чтобы твоя смерть была не напрасной. Горный перевал, который открылся перед ним после недели пути по тайге, был самым страшным испытанием из всех. Это была не просто гора — это была стена, уходящая в небо, покрытая льдом и снегом, с почти отвесными склонами и узкими, коварными тропами, петляющими над пропастью. Унам не мог идти. Его копыта скользили на льду, трещины на них стали глубже, и каждое движение причиняло животному боль. Киран спешился, взял унама за повод и начал подъём пешком. Это было безумием. Воздух здесь был таким разреженным, что кружилась голова, а каждый вдох давался с трудом. Ветер, ледяной, пронизывающий, сбивал с ног, норовя сбросить в пропасть. Тропа, по которой он шёл, была такой узкой, что на ней едва помещались две ноги, и каждый шаг приходилось делать с величайшей осторожностью. Он шёл, вцепившись в поводья, и чувствовал, как силы покидают его. Унам, доверяя ему безоговорочно, шёл следом, дрожа всем телом, но не останавливаясь. Несколько раз Киран срывался, повисал над пропастью, удерживаемый только чудом и мёртвой хваткой, впившейся в скалу. В эти моменты он использовал магию, заставляя кровь выступать на ладонях и мгновенно замерзать, создавая ледяной захват, который удерживал его на отвесной стене. На вершине перевала их встретила пурга. Белая мгла, в которой не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки, ветер, валящий с ног, и холод, проникающий, казалось, в самую душу. Киран потерял ориентацию, не понимая, куда идти, и просто брёл наугад, надеясь только на то, что ноги сами вынесут его к спуску. Он не помнил, сколько времени длилось это блуждание. Может быть, час, может быть, несколько. Но когда пурга внезапно кончилась так же резко, как началась, и перед ним открылся спуск, он рухнул на колени и разрыдался — от облегчения, от усталости, от осознания того, что они снова выжили. Сны о Вальдоре начались, когда до границы оставалось, по его расчётам, несколько дней. Ему снился город, которого он никогда не видел — огромный, дымный, раскинувшийся в котловине среди гор. Во сне он бродил по его улицам, мощёным камнем, с проложенными рельсами для паровых трамваев, смотрел на высоченные здания, чьи крыши тонули в жёлто-сером смоге, и искал своих родных. Он заходил в таверны, заглядывал в лица прохожих, поднимался на верхние ярусы города, но везде встречал только чужих, равнодушных людей. Ни отца, ни матери, ни Дамиана, ни Лилианы, ни Корбина. Только серые, безликие тени, которые проходили мимо, не замечая его. — Где вы? — кричал он в пустоту. — Где вы все? Но ответом была только тишина и гул паровых машин, доносившийся откуда-то из-под земли. Он просыпался в холодном поту, и эти сны пугали его больше, чем явь. Потому что они были слишком реальными. Слишком детальными. Словно он уже был там, словно магия крови показывала ему путь, вела его в этот город из дыма и стали. Или, может быть, предупреждала? Может быть, в Вальдоре его ждёт не убежище, а новая ловушка? Может быть, он идёт прямо в руки тем, кто уничтожил его семью? Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались снова и снова, отравляя последние дни пути. Ущелье, за которым начиналась территория Вальдоры, было последним рубежом. Киран знал это. Знал и то, что Хаки не отступят, не позволят ему уйти. Здесь, на нейтральной полосе, где формально они не имели права появляться, им было плевать на законы. Им нужен был он. Они настигли его у самого входа в ущелье, когда он уже видел впереди просвет, за которым начинались предгорья Железного Хребта. Шестеро. Шестеро лучших воинов, отобранных специально для последнего, решающего удара. Они вышли из-за скал и встали стеной, перегородив путь. Киран слез с унама, хлопнул его по крупу, заставляя бежать назад, в безопасное место, и выхватил меч. Он знал, что это, скорее всего, последний бой. Что сил почти не осталось, что магия на исходе, что раны, полученные за эти месяцы, дают о себе знать. Но он не мог отступить. Не сейчас, когда цель так близка. — Ну, давай, — прошептал он, глядя на врагов. — Я готов. Бой был страшным. Он длился, казалось, вечность, хотя на самом деле — не больше нескольких минут. Киран дрался, как бешеный, используя каждую каплю магии, каждую крупицу силы, каждое движение, заученное за месяцы бегства. Он уворачивался, нападал, падал, поднимался, снова нападал, и кровь — своя и чужая — заливала камни, делая их скользкими и опасными. Он убил пятерых. Последний, шестой, успел нанести ему удар — длинный, кривой нож вошёл в бок по самую рукоятку, и Киран, закричав от боли, ответным движением перерезал ему горло. А потом он упал. Упал на камни, чувствуя, как жизнь уходит из него вместе с кровью, хлещущей из раны. В глазах темнело, перед ними плыли разноцветные круги, и он уже не понимал, где явь, а где бред. «Вот и всё, — подумал он. — Я дошёл. Почти». Он уже закрывал глаза, готовясь к вечному сну, когда услышал шум. Тяжёлый, ритмичный топот, лязг металла, гортанные крики на незнакомом языке. Он с трудом приподнял голову и увидел, как из-за поворота, со стороны Вальдоры, выходят люди. Много людей, в тяжёлых доспехах, с паровыми арбалетами наперевес. Вальдорский пограничный патруль. Хаки, те, что ещё оставались в живых и наблюдали за схваткой издалека, увидев патруль, замерли на миг, а потом, не желая связываться с Вальдорой, начали отступать, растворяясь в камнях. Киран попытался встать, но ноги не слушались. Он только приподнялся на локтях и посмотрел на приближающихся вальдорцев. Их лица, суровые, обветренные, в шрамах и копоти, склонялись над ним, что-то говорили, но он не слышал. Только видел, как один из них, старший, с нашивками на доспехах, наклонился, всмотрелся в его лицо, в его алые глаза, в его рыжие, пламенные волосы, и что-то быстро сказал остальным. — Кармин, — услышал Киран сквозь шум в ушах. — Это Кармин. Живой. А потом темнота накрыла его с головой, и он провалился в небытие, успев подумать напоследок только одно: «Я дошёл. Я живой. Я...»