Хроника восстания из пепла двух королей: Граната и Лазурита

Тепло возвращалось к нему не сразу — оно вползало в сознание медленно, осторожно, словно боясь спугнуть ту спасительную темноту, в которой он прятался последние годы. Северин плыл в этой темноте, как щепка в мутной воде, не чувствуя ни дна, ни берегов, ни самого себя, и это было привычно, безопасно, почти уютно. Но тепло настойчиво пробивалось сквозь толщу забытья, разгоняя холод, который, как он думал, навечно поселился в его костях, въелся в каждую клеточку истощенного тела. Первым пришло ощущение поверхности под щекой. Не привычной, неровной, давящей камнями и мусором, а мягкой, податливой, пахнущей чем-то чистым и чужим. Северин не сразу понял, что это подушка. Он вообще не сразу понял, что лежит не на земле. Сознание цеплялось за реальность медленно, с трудом продираясь сквозь вязкий туман, и каждое новое ощущение приходилось узнавать заново, как будто он родился только что и видел мир впервые. Потом пришли запахи. Вместо привычной вони немытого тела, прелой соломы, мочи и дохлятины, которая годами въелась в его ноздри так глубоко, что он перестал ее замечать, теперь было нечто совершенно иное. Чистота. Она пахла сухим деревом, из которого были сложены стены, и дешевым, но настоящим воском, которым, видимо, натирали пол. Чуть терпкий аромат трав доносился откуда-то сбоку — может быть, от лампы, стоящей на столе, заправленной не вонючим жиром, а маслом с примесью каких-то растений. И еще один запах, незнакомый, но приятный — теплый, чуть сладковатый, от которого хотелось дышать глубже. Северин не знал, что это запах чистого человеческого тела, вымытого горячей водой с мылом. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал его. Звуки вплетались в эту симфонию ощущений постепенно, и это было самое странное. Сначала он подумал, что ему кажется, что обостренный голодом и страхом слух играет с ним злую шутку. Но звуки не исчезали, не таяли, как галлюцинации, а, наоборот, обретали все более четкие, ясные очертания. Тихое, мерное потрескивание фитиля в лампе — он слышал, как масло впитывается в ткань, как крошечные пузырьки воздуха лопаются в горячем пламени. Шорох половиц под тяжестью чьего-то тела этажом выше — он различал даже направление шагов, их ритм, то, как человек на миг замер, видимо, поправляя съехавшее одеяло. Где-то далеко, за квартал или два, лаяла собака — он слышал не просто лай, а хрипоту в ее голосе, надрыв, злость на цепь, которой она была прикована. А ближе, совсем рядом, ритмично, сильно билось сердце. Чужое сердце. Северин чувствовал его биение не ухом, а всем телом, той самой точкой, к которой он был прижат. Оно было таким громким, таким живым, что на миг заглушило все остальные звуки. А потом пришло осознание голода. Вернее, его отсутствия. Северин прислушался к себе с тем привычным ужасом, с которым каждое утро проверял, хватит ли сил встать и идти искать еду. Пустота в животе была. Но это была не та грызущая, выкручивающая внутренности пустота, что заставляла его рыться в отбросах и драться с крысами за объедки. Это была просто пустота — спокойная, не требующая ничего, не терзающая. Словно кто-то взял и зашил ту дыру, через которую годами уходила его жизнь. Он открыл глаза. Первое, что он увидел, была чужая рука, лежащая поверх его собственной. Рука была сильной, с длинными пальцами, покрытыми мелкими шрамами и свежими царапинами, с обломанными ногтями — рука человека, который много боролся и мало отдыхал. Но сейчас она лежала спокойно, расслабленно, и прижимала его ладонь к чему-то теплому и живому. Северин почувствовал под пальцами ткань рубашки, а под тканью — ровные, сильные удары сердца. Второго сердца. Того самого, которое он слышал сквозь сон. Он перевел взгляд выше и увидел плечо, обтянутое темной тканью, и край подбородка, поросшего легкой рыжеватой щетиной. Кто-то лежал рядом, обнимая его во сне, и это было так неправильно, так невозможно, так пугающе и одновременно так хорошо, что у Северина перехватило дыхание. Первым инстинктом, въевшимся в подкорку годами выживания, была паника. Чужой рядом — значит опасность. Чужой прикасается — значит надо бить, кусать, царапаться, бежать, пока не поздно. Он дернулся, пытаясь вырваться, вскидывая руки для удара, но объятия разжались мгновенно, словно тот, другой, ждал этого движения, чувствовал его за миг до того, как оно произошло. Северин откатился к стене, вжимаясь спиной в холодное дерево, и только там, на безопасном расстоянии, позволил себе поднять глаза и посмотреть. Перед ним сидел Киран. Северин узнал его не сразу. Вместо того обезумевшего, окровавленного, оборванного беглеца, что вцепился в него в грязном переулке и влил в него огонь, разорвавший его на части, перед ним был совершенно другой человек. Киран сидел на краю кровати, поджав под себя ногу, и смотрел на него с выражением, в котором смешались вина, облегчение и тихая, настороженная радость. Волосы его, яркие, огненно-рыжие, пламенели даже в тусклом свете масляной лампы, ниспадая на плечи живыми, подвижными прядями. Лампа стояла на столе, и ее колеблющийся свет заставлял тени плясать на стенах, но главное, что увидел Северин, — это глаза Кирана. Они были алыми. Не просто красными, как бывает при бессоннице или болезни, а настоящего, глубокого рубинового цвета, с тонким золотым ободком вокруг зрачка, который, казалось, слабо мерцал, вбирая в себя свет. В этих глазах, на дне, горело что-то такое, отчего у Северина на миг перехватило дыхание, — не угроза, не безумие, а древняя, глубокая сила, которую невозможно описать словами. Одет Киран был просто: темная рубашка из добротной, но неброской ткани, такие же штаны, чистые, без единого пятнышка крови или грязи. Волосы его, хоть и яркие, были аккуратно расчесаны и свободно падали на плечи. Он выглядел... обычным. Почти обычным юношей, каких много в этом городе. Но Северин знал, чувствовал каждой клеткой своего изменившегося тела: обычного в нем не было ничего. Северин перевел взгляд с него на комнату. Небольшое помещение, шагов десять в длину и столько же в ширину. Деревянные стены, крашенные в темно-коричневый цвет, местами потемневшие от времени и копоти. Узкое окно с мутным, пузырчатым стеклом, за которым угадывалась чернота ночи. Простой дощатый стол у стены, на нем — пустая тарелка, глиняная кружка и та самая масляная лампа, от которой шел теплый, живой свет. Два стула с высокими спинками, один из которых покосился и явно нуждался в починке. И кровать, на которой они сидели, — широкая, с чистым бельем, пахнущая крахмалом и сухими травами. Ничего лишнего, ничего ценного. Но для Северина, годами ночевавшего в подворотнях и на помойках, эта комната была воплощением недостижимого рая. Он опустил взгляд на себя. И замер. Руки, которые он поднес к лицу, были чистыми. Не просто отмытыми от грязи, а чистыми до скрипа, с розовой, нежной кожей, на которой не осталось и следа от въевшейся в поры трущобной копоти. Он провел пальцами по лицу — гладкое, чистое, без корок засохшей грязи и болячек. Он откинул волосы с лица и почувствовал, что они мокрые, тяжелые, но мягкие, шелковистые, не спутанные в колтуны. Одежда, в которую его облачили, — простая холщовая рубаха и штаны — была грубой, но новой, пахла крахмалом и чуть-чуть дымом от печи, на которой ее, видимо, сушили. Он поднял на Кирана взгляд, полный такого искреннего, детского непонимания, что тот не выдержал и развел руками, словно признавая всю абсурдность ситуации. — Ну, нельзя же было оставаться в том грязном переулке, — сказал он негромко. Голос его, который прошлой ночью был хриплым и сорванным, сейчас звучал ровно, спокойно, с легкой хрипотцой, которая, казалось, была его естественным тембром. — Я решил, что хорошая комната нам не помешает. И чистая одежда тоже. А еще скоро принесут поесть. Я успел договориться, пока ты спал. Северин смотрел на него, не веря ни единому слову. Мысли в голове путались, натыкались друг на друга, разбегались, как тараканы от света. Слишком много информации. Слишком много всего, что невозможно объяснить, во что невозможно поверить. — Разве ты не нищий? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипло, сипло, словно он не пользовался им годами, — впрочем, так оно и было. Говорить с кем-то, кроме себя самого, было роскошью, которую он не мог себе позволить. — Откуда у тебя деньги на еду, на комнату, на одежду, на все это? — Он обвел рукой комнату, себя, Кирана. — Ты же сам был... там, в переулке. Ты умирал. Я видел. У тебя кровь текла. Как ты... Киран покачал головой. В этом движении не было высокомерия или желания казаться лучше. Только усталое понимание того, как много ему придется объяснять. — Нет, я не нищий, — сказал он. — За мной гнались. Из-за этого я не мог нормально жить, не мог остановиться, не мог даже показаться в приличном месте. Но они отстали. Я сомневаюсь, что в ближайшее время смогут меня найти. Хотя нет, — поправился он, и в его алых глазах мелькнуло что-то, чему Северин не мог подобрать названия, какая-то странная, теплая уверенность, — не смогут найти нас. Он замолчал, собираясь с духом. Видно было, как напряглись мышцы на его скулах, как он на мгновение прикрыл глаза, словно решаясь на что-то важное. А потом посмотрел на Северина в упор, и во взгляде его была такая искренняя, почти детская вина, что у того снова перехватило дыхание. — А, и кстати, — голос Кирана дрогнул, но он взял себя в руки, заставил звучать ровно. — Я хотел извиниться. За то, что втянул тебя в это. За то, что заставил пройти через эту боль. И за то, что оставил тебя одного там, в переулке. Прости. Я правда... я не хотел, чтобы тебе было больно. Слово «прости» повисло в воздухе между ними, чужеродное и невозможное. Оно было таким же невероятным, как чистая кожа на руках Северина, как сытость в животе, как тепло в комнате. Северин вздрогнул всем телом, словно от пощечины, хотя пощечины он получал каждый день и давно привык к ним. Плечи его сами собой сжались, пытаясь защититься от этого звука, от этого слова, которого он никогда не слышал в свой адрес. Никто никогда не просил у него прощения. Его били, его насиловали, его вышвыривали на холод, на него плевали, его пинали ногами — но никто, ни разу, ни единый человек за всю его жизнь не сказал ему «прости». Он был мусором, отбросом, пустым местом. Кому придет в голову извиняться перед пустым местом? Глаза защипало. Он почувствовал, как к горлу подступает тугой, горячий ком, как предательская влага застилает взгляд, делая очертания комнаты расплывчатыми. Он попытался сдержаться, задавить это в себе, как делал всегда, когда его били — сильнее всего сжимал зубы, чтобы не закричать, не заплакать, не дать им этого удовольствия. Но не смог. Слишком многое накопилось за эти годы. Слишком долго он держал. Слишком неожиданным, слишком невозможным было это слово, сказанное тихим, виноватым голосом человека, который мог бы его убить, но вместо этого привел в тепло, вымыл, накормил и теперь просил прощения. Слезы потекли по щекам, обжигающе горячие на холодной коже, оставляя влажные дорожки. Северин не рыдал в голос — он даже всхлипывал тихо, сдавленно, почти беззвучно, но плечи его тряслись, и он ничего не мог с этим поделать. Киран застыл. В его глазах мелькнула растерянность, смешанная с ужасом от того, что он сделал что-то не так. Он явно не знал, как реагировать на чужие слезы, не умел, не привык утешать. В Кровавом Пике, среди воинов клана Кармин, плакать было нельзя. Слезы считались позором, слабостью, недостойной истинного наследника. Но это был не Кровавый Пик. И перед ним сидел не воин, а сломленный, израненный мальчишка, который впервые за многие годы позволил себе быть слабым. Инстинкт, тот самый, что гнал Кирана через тундру и болота, что заставлял его убивать и выживать там, где любой другой умер бы, сработал мгновенно. Он подался вперед и обнял Северина. Крепко, как тогда во сне, прижимая к себе, зарываясь лицом в его спутанные, еще влажные после мытья волосы. Одной рукой он гладил его по голове — неуклюже, но бережно, словно боялся раздавить, второй — прижимал к себе, давая почувствовать тепло своего тела, биение своего сердца. Северин вздрагивал в его объятиях, вцепившись мертвой хваткой в его рубашку. Пальцы его побелели от напряжения, комкая дорогую ткань, в которой, казалось, сосредоточилась сейчас вся его отчаянная, звериная потребность в защите. Он не рыдал — он тихо, сдавленно всхлипывал, уткнувшись лицом в чужое плечо, и эти всхлипы разрывали тишину комнаты на части. Сквозь них, сквозь пелену слез и подступающей истерики, Киран разобрал слова. Тихие, отчаянные, вырванные из самой глубины израненной души: — Никогда... никогда, никогда больше меня не бросай... Не оставляй одного... Я не хочу больше... не хочу ощущать ту пустоту... я лучше умру... но не один... только не один... Это не было просьбой. Это был захлебывающийся, звериный приказ того, кто слишком долго был один, кто понял, что такое настоящее одиночество, хуже голода, хуже холода, хуже любой боли. Это был крик души, которую вынули из ледяной могилы и заставили жить, и которая теперь боялась только одного — что ее снова туда запихнут. У Кирана сжалось сердце так сильно, что на миг ему показалось, будто ребра сейчас треснут. Он провел ладонью по голове Северина еще раз, чувствуя, как под пальцами вздрагивают его плечи, как он мелко трясется всем телом, прижимаясь к нему, как к последнему оплоту в этом враждебном мире. — Тсс, тихо, тихо, — прошептал он, сам не зная, откуда берутся эти слова. — Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Северин не успокаивался, только всхлипы становились тише, прерывистее. И тогда Киран, повинуясь не разуму, а той новой, странной связи, что возникла между ними, заговорил снова. Голос его звучал тихо, но твердо, и каждое слово было наполнено той уверенностью, которую он черпал откуда-то из самой глубины своего изменившегося существа. — Прислушайся к себе, — сказал он. — Закрой глаза и просто послушай. Даже если я захочу, я тебя не смогу оставить. Мы с тобой связаны. Навсегда. Ты чувствуешь? Северин замер. Всхлипы стихли, сменившись глубоким, прерывистым дыханием. Он не шевелился, только прижимался щекой к чужому плечу, и Киран чувствовал, как он прислушивается. Как напряглось его тело, пытаясь уловить то, что было за пределами обычных чувств. Сначала Северин не понял, что именно должен ощутить. Мир вокруг был полон звуков — далеких шагов, шорохов, биения двух сердец. Но потом, сквозь эту какофонию, сквозь остатки боли и страха, начало проступать нечто иное. Тонкое, как паутинка, но невероятно прочное. Теплое, живое, пульсирующее в такт его собственному сердцу. Оно тянулось откуда-то из глубины его груди и уходило... в Кирана. Прямо в него, сквозь ткань рубашки, сквозь кожу, сквозь ребра, к тому самому сердцу, которое билось сейчас так близко. Это было невозможно, но это было реально. Северин чувствовал Кирана. Не просто слышал, не просто видел, а именно чувствовал — его присутствие, его состояние, его тепло. И с каждой секундой, с каждым мгновением, проведенным рядом с этим странным, огненным юношей, эта нить становилась все ярче, все ощутимее, все прочнее. Он медленно отстранился, вытирая слезы рукавом и чувствуя себя опустошенным, выжатым досуха, но странно успокоенным. Киран смотрел на него, и в его алых глазах, наконец-то, появилась тень улыбки. Не насмешливой, не снисходительной, а теплой, почти робкой, словно он сам не верил, что может вот так просто сидеть и смотреть на другого человека. — Через пару минут принесут еду, — сказал он, кивая в сторону двери. — Я успел заказать, пока ты спал. А пока... — Он окинул Северина оценивающим взглядом, задержавшись на его спутанных, мокрых волосах. — Давай ты умоешься и приведешь себя в порядок. Я хоть и попытался привести тебя в более-менее нормальный вид, пока ты был без сознания, но лучше тебе еще пару раз помыться. Если хочешь, могу помочь с волосами. — Он слегка поморщился, разглядывая колтуны. — У тебя там такие джунгли, что, боюсь, одной водой не обойтись. Придется потрудиться. Северин кивнул, все еще чувствуя себя оглушенным, не в силах вымолвить ни слова. Он просто позволил вести себя, как слепой котенок, который вдруг оказался в тепле и не знает, как на это реагировать. Они прошли в крошечную умывальную комнату, отделенную от основной тонкой дощатой перегородкой. Там стоял большой медный таз, местами потемневший от времени, и глиняный кувшин с теплой водой, от которой поднимался легкий пар. На полочке лежал серый, шершавый на вид кусок мыла, пахнущий дегтем и золой, и висело грубое холщовое полотенце. Киран жестом велел Северину наклоняться над тазом, сам взял мыло и, намочив его, начал намыливать ему голову. Пальцы его, сильные и ловкие, несмотря на шрамы и свежие царапины, погрузились в спутанную массу волос, и Северин почувствовал, как по коже головы разливается тепло — не только от воды, но и от этих прикосновений. Боль пришла сразу, как только Киран попытался распутать первый колтун. Волосы, годами не знавшие гребня, сплелись в такие плотные узлы, что казались войлоком. Киран тянул осторожно, но все равно было больно — кожа на голове натягивалась, корни волос протестующе ныли. Северин шипел сквозь зубы, но не просил остановиться. В этой боли было что-то очищающее, правильное. Впервые за много лет чужое прикосновение не предвещало насилия, не заставляло сжиматься в ожидании удара. Оно было просто прикосновением — заботливым, терпеливым, исцеляющим. Киран работал молча, сосредоточенно. Вода в тазу быстро стала мутно-серой, потом темно-коричневой от въевшейся годами грязи. Он лил новую, снова намыливал, снова распутывал, и Северин сидел с закрытыми глазами, позволяя делать с собой все что угодно, и впервые за долгие годы не ждал подвоха. Когда с волосами было покончено и они, мокрые, тяжелые, но чистые и относительно гладкие, облепили плечи темными, почти черными прядями, Северин расправил затекшие плечи и покосился на голову Кирана. — А ты мыть не будешь? — спросил он тихо. Голос все еще звучал сипло, но в нем появилась какая-то нотка, которой раньше не было — живая, любопытная. Киран покачал головой, вытирая руки о тряпицу. — Нет, мне это не нужно. — Он усмехнулся, заметив недоумение в глазах Северина. — Все поймешь, когда я тебе расскажу все с самого начала. Но попозже. Сначала — еда, потом — долгий разговор. Вернувшись в комнату, Северин заметил на столе ножницы. Обычные, портновские, с чуть зазубренными лезвиями. Он взял их в руки, покрутил, чувствуя прохладу металла, потом подошел к мутному осколку зеркала, висевшему на стене у окна. В зеркале отражался незнакомец — бледный, с огромными темно-синими глазами и острыми скулами, обрамленный мокрыми, бесформенными прядями. Северин поморщился, зачерпнул волосы рукой и попытался подровнять концы, чтобы убрать секущиеся, мертвые пряди. Получалось плохо. Ножницы были туповаты, рука дрожала от непривычки к тонкой работе, и пряди ложились неровно, одна оказывалась короче другой, делая прическу еще более нелепой. — Давай сюда, — раздался за спиной голос Кирана. Он подошел бесшумно, неслышно — Северин даже не заметил, как он переместился, — и мягко, но настойчиво забрал ножницы из его рук. — Сиди смирно. А то так без волос останешься. Он усадил Северина на кровать, а сам устроился сзади, на коленях, так что его дыхание касалось затылка Северина. Северин замер, чувствуя себя неловко и скованно, но близость Кирана, такая спокойная и уверенная, понемногу снимала напряжение. — Не дергайся, — тихо сказал Киран, и пальцы его снова погрузились в мокрые волосы, теперь уже не распутывая, а разделяя на пряди. Лезвия ножниц мягко защелкали, отсекая сухие, секущиеся концы. Слышно было только это мерное пощелкивание да тихий шелест падающих на пол волос. За тонкой стеной, где царил этот уютный полумрак, гремел и вонял Нижний город, рыскали убийцы, поджидая добычу в темных подворотнях, но здесь, в этом маленьком пузыре тепла и света, время остановилось. Северин сидел, позволяя кому-то другому заботиться о себе, и это было так странно, так ново, что он боялся дышать, боялся, что видение исчезнет, рассыплется, как утренний туман. В дверь постучали — коротко, условленно. Киран отложил ножницы, легко коснулся плеча Северина, приказывая сидеть смирно, и вышел в коридор. Вернулся он через минуту с подносом, от которого шел такой умопомрачительный запах, что у Северина потемнело в глазах. На подносе дымились две глубокие миски с густым, наваристым супом — в бульоне плавали куски мяса, картофель, морковь и что-то еще, зеленое, пахнущее травами. Рядом лежала тарелка с ломтями свежего, еще теплого хлеба с хрустящей корочкой, и стояли две глиняные кружки, от которых поднимался пар — травяной настой, терпкий и чуть сладковатый. Киран поставил поднос на стол, отломил кусочек хлеба, подошел к кровати и, прежде чем снова взяться за ножницы, сунул этот кусочек прямо в руку Северину. — Держи. Перекуси пока, а я закончу с прической. Не торопись, жуй медленно, а то живот заболит с голодухи. Северин смотрел на хлеб в своей руке, и снова к глазам подступали слезы. Обычный кусок хлеба, грубого, серого, с хрустящей корочкой, посыпанной мукой. Самая простая еда, какую только можно представить. Но для него, годами жующего объедки из помойных баков, это было невероятным сокровищем. Он откусил маленький кусочек, боясь, что видение исчезнет, и жевал медленно, стараясь растянуть удовольствие, чувствуя, как теплый, чуть сладковатый мякиш тает во рту. Когда Киран закончил с волосами, Северин пересели за стол. Он набросился на суп с жадностью давно не кормленного зверя, обжигаясь, торопясь, почти не жуя, хватая куски мяса пальцами, когда ложка двигалась слишком медленно. Киран ел медленнее, спокойнее, но с не меньшим аппетитом — два месяца скудной пищи давали о себе знать. Иногда он пододвигал к Северину очередной ломоть хлеба, и тот брал его, не поднимая глаз от миски, только кивая в знак благодарности. Когда тарелки опустели, а на столе остались только крошки да пустые кружки, в комнате воцарилась сытая, спокойная тишина. Северин сидел, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, как по телу разливается непривычное, почти забытое тепло сытости. Глаза слипались, но он боролся со сном, понимая, что сейчас должно произойти что-то важное. Киран отодвинул свою кружку, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и начал рассказывать. Он говорил долго, обстоятельно, и каждое его слово врезалось в сознание Северина, как клеймо, как тавро, выжигаемое на коже молодого скота. Он рассказал о кланах — о том, что они существуют, что они правят миром из тени, что их магия — это не сказки для детей, а реальность, основанная на цвете крови, на древних ритуалах и запретах. Он объяснил, какой клан на чем основывается: Кармин — на крови и огне, Индиго — на тьме и пространстве, Хаки — на земле и маскировке, Терракотовые — на лаве и созидании, Цикламен — на природе и иллюзиях, Умбра — на смерти и разложении, Циан — на воде и воздухе. Каждое слово было наполнено той глубокой, въевшейся в плоть правдой, которую не выдумать, не сыграть. Он описал глав кланов такими, какими их запомнил. Холодного и расчетливого Вэлиана Индиго, который никогда не появляется на свету, предпочитая стоять в тени даже во время переговоров. Мрачную и древнюю Морвен Умбра, с ее черными глазами без зрачков и медленным, скрежещущим голосом, от которого веет могильным холодом. Грубого, но справедливого Торвина Хаки, покрытого шрамами, с руками, привыкшими держать не перо, а топор. Упрямого мастера Бренна Терракотовича, для которого любой разговор — лишь повод ударить кулаком по столу и потребовать плату за камень. Прекрасную и опасную Лисандру Цикламен, чья улыбка может быть смертельнее яда. Мудрую и отстраненную Миральду Циан, которая правит своим кланом, не покидая Башни Коралловых Ветров. И своего отца — Кассиана Кармин, Императора Крови, Повелителя Семи Кланов. Говоря о нем, голос Кирана на миг дрогнул, но он справился с собой, заставил звучать ровно. Он описывал его величественным, властным, гордым — человеком, которого он любил больше жизни, которым восхищался, которому хотел подражать. А потом его голос сел, стал хриплым, и он рассказал о падении. О том, как кланы Хаки, Терракотовых и Умбра объединились и напали на Кровавый Пик. О том, как горели нижние ярусы крепости, как дым застилал небо, как крики умирающих смешивались с воем ветра. О том, как погибли его близкие — один за другим, на его глазах. Как Дамиан, его старший брат, вытолкнул его в потайной ход и остался прикрывать отступление, зная, что идет на верную смерть. Как он слышал крик Лилианы, оборвавшийся на полуслове, и яростный, полный боли рев отца. Как бежал, спотыкаясь, вниз по узкому лазу, а за спиной гремела битва, от которой содрогалась скала. Говоря об этом, Киран не плакал. Лицо его оставалось неподвижным, глаза сухими. Но Северин, сидящий напротив, вдруг почувствовал острую, режущую боль в груди — такую сильную, что на миг перехватило дыхание. И понял, что это не его боль. Это Киран, сам того не желая, транслировал свои чувства по новой нити, связывающей их. Он чувствовал агонию отца, последний, захлебнувшийся крик сестры и то ледяное, всепоглощающее одиночество, которое накрыло Кирана, когда он мчался прочь от горящего дома, понимая, что больше никогда их не увидит. Рассказ о двух месяцах бегства — через тундру, болота, ледяные пустоши, с погоней по пятам, с голодом, холодом, постоянными схватками, — стал для Северина почти физическим испытанием. Он чувствовал, как Кирана трясло в лихорадке, как немели пальцы от холода, как рвали плоть вражеские клинки. Чувствовал его ярость, его отчаяние, его безумную, звериную волю к жизни, которая заставляла его подниматься снова и снова, даже когда, казалось, сил не осталось совсем. А потом Киран заговорил о правилах кланов. О запрете смешения кровей, о том, какое это страшное табу, караемое изгнанием или смертью. И о том, что он, Киран Кармин, наследный принц, всю свою сознательную жизнь был полукровкой — сыном Императора Крови Кассиана Кармин и леди Айрин Индиго, родной сестры Лорда Теней Вэлиана Индиго. — Об этом не знал никто, — тихо сказал Киран, глядя в стену остановившимся взглядом. — Только мой отец, Вэлиан Индиго и моя настоящая мать. Даже мои брат и сестры, даже та, кого я всю жизнь считал матерью, Серафина, не знали. Это была тайна, которую они унесли с собой в могилу. Он замолчал надолго, собираясь с мыслями, а потом продолжил рассказ о той последней, отчаянной схватке в Нижнем городе, когда силы иссякли, магия почти покинула его, а погоня настигала. И о ритуале — древнем, забытом, почти легендарном, о котором рассказал ему отец в тот единственный раз, когда открыл страшную тайну его рождения. — Ритуал требует двух кровей, — пояснил Киран, поворачиваясь к Северину. В его алых глазах, в глубине, горел тот самый безумный огонь, который Северин видел в переулке, но сейчас он был приручен, спокоен. — Крови Кармин и Индиго. И двух людей — носителей этих кровей, которых нужно слить воедино, чтобы сила одного стала силой другого. Но во мне они уже были смешаны с рождения. И мне нужен был только якорь. Тот, кто удержит меня в этом мире, пока моя плоть будет растворяться в тенях, уходить в пустоту, перетекать в иную реальность. Ты стал этим якорем. Я влил в тебя часть своей силы, часть своей крови, и ты выдержал. Ты не сошел с ума, не умер, не превратился в бездушную куклу. Ты выжил. Он сделал паузу, давая Северину осмыслить услышанное, и продолжил: — Ритуал сработал. Теперь я могу становиться тенью. Растворяться в пространстве, проходить сквозь стены, исчезать. Во мне сила обоих кланов — Кармин и Индиго — на уровне, сравнимом с силой глав кланов. Но есть и цена. Главная цена. — Он посмотрел на Северина в упор, и взгляд его был тяжелым, как камень. — Я не могу умереть, пока жив ты. Северин вздрогнул, услышав это. Слова Кирана падали в его сознание, как камни в глубокий колодец, и отзывались эхом, которое он не мог понять. — Ты — мой якорь, — продолжил Киран, и голос его, твердый и спокойный, вдруг смягчился, стал почти нежным. — Моя опора в этом мире. Моя связь с реальностью. Я черпаю жизненную силу из тебя. А ты... — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего пугающего, только тепло и какая-то удивленная, почти детская радость. — Ты теперь можешь черпать магическую силу из меня. Твоя магия, Северин, не окрашена ни в один из цветов кланов. Она чистая, как вода. И ничем не сдерживается. Ты сможешь выучить любое заклинание, освоить любую технику из арсенала всех семи кланов. Ты станешь тем, кем захочешь стать. Он замолчал, давая Северину время переварить эту лавину информации. Северин сидел неподвижно, глядя на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые еще вчера рылись в помойках, а сегодня держали хлеб и ложку. Руки, которые чувствовали чужое тепло и чужую боль. Мир, который он считал простым и понятным, где были только голод, холод и боль, рухнул в одночасье, открыв бездну, полную магии, крови, древних тайн и таких же древних запретов. Он должен был испугаться. Должен был попытаться убежать, спрятаться, забыть все это как страшный сон. Но вместо этого он чувствовал только странное, глубинное спокойствие. Там, внутри, где раньше зияла ледяная пустота, теперь горел ровный, теплый свет. И этот свет был связан с человеком, сидящим напротив. Тонкой, алой нитью, которую невозможно разорвать. — Значит, — тихо сказал Северин, поднимая на Кирана глаза. Голос его, впервые за долгие годы, звучал ровно и спокойно, без тени страха или подобострастия. — Мы теперь одно целое? Навсегда? — Навсегда, — кивнул Киран. — И, знаешь... — Он протянул руку через стол и коснулся его запястья. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но от него по коже Северина побежали теплые мурашки. — Я рад, что это ты. Правда. Из всех людей в этом городе, в этом мире, судьба свела меня с тобой. И я... я не жалею. Северин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его темно-синих глазах, в которых еще недавно была только мертвая, вселенская пустота, теперь горел маленький, но живой огонек. Огонек, зажженный этим странным, огненным юношей, который ворвался в его жизнь, перевернул ее с ног на голову, подарил тепло, еду, чистоту и... надежду. — Я тоже рад, — прошептал он, и впервые его голос прозвучал не как жалобный скулеж затравленного зверя, а как тихое, но твердое обещание. — Я... я пойду с тобой. Куда угодно. До конца. Киран улыбнулся — открыто, светло, впервые за этот долгий разговор. Улыбка изменила его лицо, сделав его почти мальчишеским, несмотря на всю тяжесть пережитого. — Спасибо, — сказал он просто. — Это... это много для меня значит. Он помолчал, собираясь с духом, и добавил, глядя Северину прямо в глаза: — Ну, все же я хочу еще раз извиниться за то, что втянул тебя в это все. Потому что я не собираюсь отказываться от своей мести. Я не могу. Это единственное, что держит меня на плаву, единственное, ради чего я прошел через все это. И идти за мной или нет — решать только тебе. Я пойму, если ты откажешься. Я даже, наверное, смогу устроить так, чтобы ты остался здесь, в безопасности, и никто тебя не тронул. Но... Он не договорил. Северин перебил его, покачав головой. — Ты уже спрашивал, — сказал он тихо, но твердо. — В том переулке, когда схватил меня за руку. Я ответил тогда. И ответ тот же сейчас. Я с тобой. — Он криво усмехнулся, впервые за долгие годы позволяя себе эту странную, неуклюжую гримасу, которую можно было назвать улыбкой. — Тем более, что, как ты сказал, мы теперь связаны. Так что деваться тебе от меня некуда, принц. Киран рассмеялся — тихо, удивленно, словно сам не ожидал от себя этого звука. Смех вышел хриплым, коротким, но настоящим. — Принц, — повторил он, качая головой. — Забавно звучит. Но для тебя — просто Киран. Договорились? — Договорились, Киран, — кивнул Северин, пробуя имя на вкус. Оно ложилось на язык непривычно, но приятно.